О сословиях правителей и солдат

Ян Амос Коменский

comensky

Г л а в а XIX
Путешественник обозревает сословие правителей

1. Мы пришли в другие улицы, где я увидел со всех сторон много высоких и низких стульев; на них сидели так называемые: войты, бургомистры, губернаторы, регенты, канцлеры, судьи, милостивые короли, князья, господа и т.д. Толмач обратился ко мне: «Ну, теперь ты видишь людей, которые при распрях чинят суд и милость, наказывая
злых, охраняя добрых, и таким образом поддерживают порядок в мире». — «Конечно, это — прекрасная вещь и, думаю, необходимая для человеческого рода, — сказал я. — Откуда же берутся такие люди?» Он ответил: «Некоторые рождаются для этого, другие правителями или обществом избраны из тех, которые были признаны мудрейшими, самыми опытными и лучшими знатоками справедливости и законов». — «Это — хорошо», — сказал я.

2. В эту минуту мне пришлось взглянуть на них, и я заметил, что некоторые покупают места, другие выпрашивают, третьи приобретают их лестью, четвертые самовольно садятся, и, видя это, я воскликнул: «Ай, ай, непорядок!» — «Молчи, забавник, — сказал толмач, — а то худо будет, если они услышат». Я спросил: «А почему же они не дожидают, чтобы их выбрали?» — «Да ведь они, без сомнения, известные люди и к тому же знакомы с этим делом, а раз другие признают их такими, тебе-то что?»

3. Тогда я замолчал и, поправив себе очки, посмотрел на них внимательно и увидел необыкновенную вещь: редко который из них имел все члены, почти у каждого недоставало чего-нибудь необходимого. У некоторых не было ушей, которыми могли бы они выслушать жалобы своих подданных, у других не было глаз, которыми могли бы видеть беспорядки перед собою, у третьих не было носа, которым могли бы вынюхать плутовские противозаконные уловки, у четвертых не было языка, которым можно было бы говорить за бессловесных угнетенных, у пятых не было рук, которыми могли бы выполнить суд правый, многие не имели даже сердца, чтобы исполнить то, что указывает справедливость.

4. Которые же все это имели, так те, как я заметил, были очень жалкие, несчастные люди, потому что к ним беспрестанно набегало множество людей, и они не могли спокойно ни поесть, ни поспать, тогда как первые больше чем наполовину вели спокойный образ жизни. Я спросил: «Но почему же суд и права доверяются таким людям, которые не имеют необходимых для этого членов?» Толмач ответил, что на самом деле это не так, как мне кажется. «Ведь пословица говорит: Qui nescit simulare, nescit regnare («Не умеющий притворяться не умеет править». Кто управляет другими, тот частенько не должен ни видеть, ни слышать, ни понимать, хотя бы и видел, и слышал, и понимал. Ты же, как не сведущий в политических делах, этого не понимаешь». — «А по моему мнению, — сказал я, — у них нет того, что должно бы быть». — «А я тебе говорю, — закричал толмач, — замолчи: коли не перестанешь умничать, очутишься там, куда и не хочешь попасть. Не знаешь, что ли, что за клевету на судей хватают за горло». Таким образом, я принужден был замолчать и стал смотреть на все спокойно. Конечно, я не могу рассказать всего, что особенно приметил на том или ином стуле; упомяну только о двух случаях.

5. Внимательнее я остановился на сенаторском суде; тут я заметил такие имена судей: Безбожник, Ссоролюб, Себялюб, Златолюб, Малознай, Предубежденный, Златомил, Даробер, Неопытен, Слухосуд, Легкомысл, Поспех, Коекак; председатель над всеми и наивысший судья или начальник был Хочутак. По этим именам я быстро начал догадываться, что это были за судьи; впрочем, я имел случай убедиться в этом на деле. На Правду жаловалась Ревность, что первая оклеветала будто бы некоторых добрых людей, назвав их лихоимцами, скрягами, пьяницами, обжорами и т.д.

Приведены были свидетели: Клевета, Ложь, Измена. Защитниками были, с одной стороны, Лесть, с другой — Болтун, на счет которых Правда говорила, что их не нужно. Будучи допрошена, знала ли, что на нее поступила жалоба, она отвечала: Знала, милые судьи, — и прибавила: Стою я здесь и ничего не могу сказать, как только: помоги мне Бог. Тогда, сойдясь вместе, стали собирать голоса.

Безбожник сказал: Хотя все так, как говорит сия женщина, но зачем это болтать? Оставим ее без наказания, так и нас она будет язвить своим языком, предлагаю наказать ее. Ссоролюб: Конечно, если бы одному это так прошло, то и другие захотели бы, чтобы и к ним также относились снисходительно.

Слухосуд: Я, собственно, не знаю, как было дело, но раз Ревность придает такое большое значение ему, то я думаю, что она действительно страдает, да будет Правда виновата. Предубежденный: Я уже раньше знал, что эта болтунья все, что знает, разбалтывает; нужно прищемить ее язык.

Себялюб: Оскорбленная — моя добрая знакомая; ради меня, по крайней мере, нужно пожалеть ее и не допускать бесчестить ее так. Правда достойна наказания.

Златолюб: Вы знаете ведь, какие щедрые доказательства привела Ревность и нужно защитить ее.

Даробер: Так мы были бы неблагодарны, если бы Правда не была осуждена.

Неопытен: Я подобного примера не знаю; что Правда заслужила, пусть и терпит.

Малознай: Я этого не понимаю; как рассудите, в таком духе и я дам свое решение.

Коекак: Как обыкновенно, я присоединяюсь к мнению каждого.

Легкомысл: Может быть, лучше отсрочить процесс, чтобы все само собою после выяснилось.

Поспех: Все равно, лишь бы скорее приговор!

Председатель суда: Конечно, на кого нам смотреть? Чего хочет Справедливость, то и должно быть. И встав, объявил резолюцию: Так как эта болтливая женщина вдалась в столь непристойные дела, всячески старалась тереться около добрых людей, то для укрощения ее скверного языка и в пример другим дать ей 40 пощечин без одной; такой приговор ей объявить.

Тогда Ревность с прокурором и свидетели, поклонившись, за справедливое решение принесли благодарность и то же приказали сделать Правде, но она стала плакать и ломать себе руки. За неуважение к закону приказали увеличить ее наказание и, схватив, повели ее на казнь. Увидев эту вопиющую несправедливость и не будучи в состоянии удержаться, я воскликнул:

«Ах, если все таковые судьи бывают на свете, то помоги мне, всемогущий Боже, ни самому быть судьею, ни судиться с кем-нибудь». — «Молчи, сумасшедший, — сказал толмач, зажав мне рукою рот. — Даю тебе слово, что ты до того же, если до чего-нибудь не хуже, договоришься».

И вдруг Ревность с Лестью начали призывать свидетелей против меня. Увидев это и испугавшись, не знаю, как уж, едва переведя дух, вылетел я оттуда.

6. Вздохнув перед этим судилищем, протер я глаза и увидел, что много народа приходит с рапрями к суду и тотчас им навстречу бегут поверенные (Болтун, Лесть, Кривовед, Правоискатель и др.) и предлагают свои услуги, посматривая главным образом не на что-нибудь, касающееся процесса, а на кошелек. Каждый заботливо носил свой закон (чего я не видел между теологами) и тут же смотрел в него. На некоторых экземплярах я видел надпись: «Земское обжорство», на других: «Хищное земское обманывание». Больше не хотелось смотреть на это, и, вздыхая, я ушел оттуда.

7. Всевед сказал мне: «Еще лучшее осталось. Пойди, посмотри на управление королей, князей и других, наследственно господствующих над подданными; конечно, это тебе понравится». Опять мы пошли куда-то, и я заметил, что названные лица сидели на высоких и широких стульях; редко кто мог подойти к ним и достать до них, кроме как по приспособлениям. Каждый из них вместо ушей имел какие-то длинные трубы с обеих сторон, в которые и должен был шептать всякий, кто хотел сказать им что-нибудь, но трубы эти искривлены и дырявы: много слов, прежде чем дойти до головы, мимо выбегали вон, а которые и доходили, так доходили по большей части искаженными.

Отсюда я понял, что не всегда давался жизненный ответ спрашивающим, что иной хоть и достаточно громко кричал, все же не мог докричаться до мозга, иногда и давался ответ, но ни к селу, ни к городу. Подобным образом и вместо глаз и языка были трубы, через которые вещь представлялась не в том виде, какою она была на самом деле, и ответ получался совсем в ином духе, нежели желал и думал сам владыка. Сообразив это, я спросил: «Но почему же они не уберут прочь эти трубы и не смотрят просто, обыкновенными глазами, как другие люди, не отвечают языком, не слушают ушами?» — «Вследствие высокого положения лиц и достоинства места должны быть такие околичности, — сказал толмач. — Что это — мужики, что ли, по твоему мнению, чтобы каждый мог тереться около их глаз, ушей, языка?»

8. Тогда я увидел, что некоторые ходят кругом трона; одни помимо этих труб что-то дуют владыкам, другие насаживают на глаза разные цветные очки, третьи что-то курят под нос, четвертые складывают и прикладывают руки, пятые связывают ноги и снова распускают, шестые поправляют под ними трон и т.д. Увидев это, я спросил, кто это такие и что они делают. Толмач ответил мне: «Это – тайные советники, они информируют королей и великих владык». — «Я бы этого не вытерпел, если бы был на этом месте, — сказал я, — потому что я хотел бы быть свободным в своих движениях и поступках». — «Ни один человек, — возразил толмач, — не может положиться на себя, да этого и нельзя позволить ему». — «Эти великие владыки, будучи так связаны, что ничего не могут делать иначе, как по желанию других, более несчастны, чем простые мужики», — сказал я. «Но зато их существование более надежно, — ответил толмач. — Погляди-ка вон на тех!»

9. Я оглянулся и увидел, что некоторые не позволяли муштровать себя, гнали прочь этих «информаторов», что вполне соответствовало моему желанию. Но скоро я заметил другие недостатки. Вместо немногих прогнанных явилось много других, которые пытались дуть владыке в уши, в нос, в рот, различно закрывать и открывать глаза, вытягивать туда и сюда руки и ноги; каждый только что пришедший хотел навести и натолкнуть на то, на чем сам уперся, так что иной несчастный владыка не знал, что делать, кому уступить, кому противодействовать и как все сделать хорошенько. Я сказал: «Теперь я вижу, что лучше довериться нескольким избранным, чем быть мячиком для всех. А что, разве нельзя как-нибудь иначе устроить это?» — «Как же устроить? — сказал Толмач. — Само призвание это влечет с собой необходимость принимать ото всех иски, жалобы, просьбы, апелляции, основания и последствия и во всем поступать справедливо. Если только они не хотят быть похожи еще вот на этих!»

10. И указал мне несколько таких владык, которые никому не позволяли близко подступать к ним, кроме тех, которые заботились бы об удобствах их и удовлетворяли бы их прихотям. Около них, видел я, вертелись люди, которые гладили их рукой, охорашивали, подкидывали подушки, ставили перед глазами зеркала, делали веером ветер, собирали перья и сор, целовали одежду и башмаки, рассчитывая все на будущее; некоторые даже лизали выплюнутые владыкой слюну и сопли, похваливая, что сладко. Мне и это не понравилось, в особенности когда я заметил, что почти у каждого такого владыки трон колебался и, прежде чем можно было предвидеть, падал с ним, так как не было более прочных подпорок.

11. В это время случилось так, что у одного из владык трон пошатнулся, разломался и упал на землю. Событие это произвело шум в народе; оглянувшись, посмотрел я — а они ведут себе другого и сажают на трон, надеясь на то, что будет иначе, чем раньше, и, испуская крик радости, утверждают и укрепляют под ним трон, кто только чем мог.
Так полагая, что для общей пользы нужно помочь (ибо так говорили), подошел и я с тем намерением, чтобы вбить клин или два; одни похвалили меня за это, другие злобно посмотрели. В это время павший было владыка собрался вместе со своими приверженцами и с палкой напал на нас, ударил в толпу, так что она вся рассыпалась и некоторые свернули себе шею. Преисполненный страха, я не мог опомниться,
пока мой Всевед, услышав, как спрашивали, кто больше помогал посадить на трон нового князя и укреплял его, не дотронулся до меня, давая этим знать, чтобы я утекал подобру-поздорову. Но Обман говорил, что этого не нужно. Пока я раздумывал о том, кого из них послушать, вдруг мне попало палкой, которою размахивали около меня, и я убежал, наконец, в толпу46. Тогда понял я, что и сидеть на этих тронах, и находиться около них, и прикасаться к ним, так или иначе, небезопасно. Поэтому я тем охотнее ушел оттуда с мыслью, что вряд ли когда вернусь сюда, как и проводникам своим сказал: «Пусть кто хочет достигает этих высот, только не я».

12. В особенности потому, что убедился, что хотя все такие хотели называться правителями света, однако всюду был полный беспорядок, ибо допустил ли владыка к себе подданных сам лично или с помощью труб, сам или с помощью других производил следствие, все равно я видел кривды столько же, сколько и правды, столько же слышал вздохов и жалоб, сколько и веселости. Я отлично понял, что справедливость смешивается с несправедливостью и сила с правом, что ратуши, судейские комнаты, канцелярии суть мастерские столько же несправедливости, сколько и справедливости, а те, которые титулуют себя охранителями порядка в свете, бывают столько же защитниками беспорядка (и гораздо чаще), сколько и порядка. Подивившись тому, как много это сословие скрывает в себе тщелюбия и бед, я благословил их и ушел оттуда.

Глава XX
Сословие солдат

1. Потом мы пришли в последнюю улицу, где сейчас же на первой площади стояло немало людей, одетых в красную одежду. Подойдя поближе к ним, я услышал, что они сговариваются о том, как бы дать крылья смерти, чтобы она во мгновение ока могла проникать издалека так же, как и вблизи. Советовались также, как бы разорить в один час то, что было устраиваемо в продолжение многих лет. Я испугался таких речей, потому что до сих пор все, что я видел из человеческих действий, были только речи и заботы о производстве людей и размножении, об удобствах человеческой жизни, а эти советовались об уничтожении жизни и удобств человеческих. Толмач ответил:
«И их стремление такое же, но несколько иным путем, именно: посредством уничтожения того, что служит помехой. Потом ты поймешь это».

2. Мы подошли к воротам, где вместо привратников я увидел каких-то людей, стоящих с барабанами; у каждого желающего войти туда они спрашивали, есть ли кошелек. Когда тот показывал и открывал его, то насыпали туда денег и со словами: «за эту кожу заплачено», — впустив в какой-то склеп, через несколько времени выводили его оттуда обложенного железом и огнем и приказывали идти дальше на площадь.

3. Ужасно хотелось мне посмотреть, что есть в этом склепе, и поэтому перво-наперво я пошел туда; по всем сторонам — даже не видно было конца — и по земле здесь были такие огромные, что на нескольких тысячах возов не увез бы, кучи различных орудий жестокости из железа, свинца, дерева и камня для того, чтобы ударять, сечь, резать, толкать, рубить, колоть, разрывать, жечь; у меня даже мороз по коже пошел, и я воскликнул: «Для какого чудовища эти приготовления?» — «Для людей», — ответил толмач. «Для людей?!! А я думал, что для какого-нибудь хищного зверя и для отъявленных жестоких мошенников. Но ради Бога скажи, что же это за жестокость, если люди для людей придумывают такие ужасные орудия?» — «Чего ты так нежничаешь?!» — сказал он и засмеялся.

4. Выйдя оттуда, мы пришли затем на самую площадь, где я увидел стада этих людей, одетых в железо, с рогами и когтями, прикрепленных кучей друг к другу, лежащих у каких-то корыт и чанов, туда им сыпали и лили еду и питье, а они один перед другим лакали и жрали. «Что здесь, свиней откармливают на убой? — спросил я. — Хотя я
вижу образ человеческий, но поведение свинское». — «В этом удобство этого сословия», — сказал толмач. Они же, вставши от корыт, пустились в пляс и скок, на что толмач обратил мое внимание: «Ну, видишь ли роскошь этой жизни: о чем им беспокоиться?! Разве не весело здесь?!» — «Подожду, что дальше будет», — сказал я. Они же между тем разбежались требовать контрибуций у людей другого сословия, у кого ни попало. Затем, развалясь, они занимались мужеложством и мерзостью без всякого стыда и богобоязни, так что я покраснел и сказал: «Этого-то уж нельзя бы им позволять». — «Но приходится позволять, — сказал толмач, — ведь это сословие желает иметь всякого рода вольности». Они, усевшись, снова принялись за обжорство, а нажравшись и напившись до отупения, бросились на землю и захрапели. Потом их вывели на плац, где на них падал дождь, снег, град, мороз, вьюга и всякая грязь, где они мучались жаждою и голодом, так что многие дрожали, тряслись, шатались, мерзли, отдавали себя на съедение вшам, собакам и коршунам. Иные ни на что не обращали внимания и продолжали свою бесстыдную жизнь.

5. Вдруг ударили в барабаны, зазвучала труба и поднялся шум и крик; и вот каждый, поднявшись и схватив резаки, тесаки, кинжалы и кто что имел, без всякого сожаления стали ударять этими орудиями друг друга, так что брызнула кровь, стали рубить и колоть друг друга хуже, чем самые жестокие разбойники. Шум возрастает здесь со всех сторон, слышен топот коней, шум панцирей, бряцание мечей, грохот стрельбы, свист пролетающих мимо ушей стрел и пуль, звук труб, треск барабанов, крик победителей, крик раненых и умирающих; тут видно страшное оловянное градобитие, здесь слышно страшное огненное сверкание и гром, здесь то у того, то у другого летит прочь рука, голова, нога; один через другого падает, и все плавает в крови.

«О всемогущий Боже! Что это делается? — сказал я. — Неужели должен погибнуть этот свет?» Едва опомнившись, не знаю, как и куда попал я с этой площади, и, собравшись немного с духом, но трясясь еще всем телом, спросил своих проводников: «Куда же вы привели меня?» Толмач ответил: «Ну тебя, размазню! человеком быть — значит дать
возможность почувствовать свои силы». — «Что же сделали они друг другу?» — спросил я. «Господа поссорились между собою, так нужно уладить это дело». — «И что же, они улаживают его?» — «Конечно, — ответил он, — ибо кто же должен равнять великих господ, королей и королевства, которые не имеют над собою судей? Они сами должны решить это между собою мечом. Кто лучше станет драться железом с другим и повалит огнем, тот свое и поставит на верх». — «О варварство, скотство! — воскликнул я. — Разве не было бы других средств к примирению. Свирепым мошенникам, а не людям свойственно так
мириться».

6. В это время я увидел, как уводят и уносят с поля битвы немало людей с отстреленными руками, ногами, головой, носом, с пробитым пулею телом, разодранной кожей; все это обезображено кровью. Когда я с тоскою едва в состоянии был смотреть на это, толмач сказал: «Все это заживет, воин должен быть привыкши к войне». — «А что, — спросил я, — будет с теми, которые свернули себе там шею?» Он на это ответил: «За их кожу заплачено». — «Как же это?» — спросил я. «А разве ты не видел, какое им удобство сначала было предоставлено?» — «А зато какие неудобства они должны были претерпеть! Тем не менее, хотя бы даже самые роскошные наслаждения предшествовали этому, все-таки жалок человек, который за то, что позволил прокормить себя, должен нести себя тотчас же на бойню. Мне противно это сословие, что бы в нем ни было, я не хочу и не хочу, пойдем отсюда».

Источник: Лабиринт света и рай сердца / Коменский Я.А. Сочинения, М.: Наука, 1997, главы 19 и 20.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Новое Время, Статьи с метками , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s