Лина и Иван Антоновы

107

Первый арест Ивана Антонова

Фронт продвинулся на Запад, а с ним и Иван Антонов, ставши новым человеком с пламенной любовью к Господу как к Своему Спасителю, с великим желанием спасать грешников. Он всем, где только мог, свидетельствовал, Поле деятельности было обширное: передовая линия фронта, где смерть каждому смотрела в глаза. Люди лицом к лицу встречались со смертью. Бог чудом охранял жизнь Вани.

Окружающие удивлялись резкой перемене, он стал для них непонятен. Главврач ему говорил:

— Ты что, совсем сошел с ума или на время?

— На всю жизнь сошел со своего ума, а принял ум Христов и мечтаю жить, как Он учит, — ответил Иван Яковлевич.

Еще в Кировограде мы ему рассказывали о наших братьях-узниках, как их жестоко осудили, и как они мужественно принимали страдания, любя Своего Спасителя. В письмах своих он не раз писал, что очень даже желает страдать за Господа.

Когда их фронт в Белоруссии освободил город Минск и на короткое время задержался в нем, он разыскал общину ЕХБ и пожелал посоветоваться с братьями-служителями: что сделать, чтобы отказаться от оружия, будучи на передовой линии фронта. Братья в нем посомневались. На то время он имел звание офицера, старший лейтенант медицинской службы, был награжден. И братья его приняли за подосланного. Один только из них брат понял его правильно, увидев искренность, наивность, доверчивость. Брат пригласил его к себе домой на беседу и сказал ему:

— Иван, я вижу, что ты из новообращенных, пойми, дорогой, тебе никто не даст совета в этом вопросе, кроме Самого Господа. В нашем баптистском братстве нет конкретного определения: принимать или не принимать оружие.

Он прочел ему: «Впрочем, помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему и оно истинно и неложно, то чему оно научило вас, в том пребывайте…» (1 Иоан. 2:27).

— Вот, дорогой брат, что Бог говорит в Слове Своем. Проверь, от Бога это у тебя желание или человеческие порывы? Если от Бога, Он поможет тебе перенести все, ибо после таких действий можно ожидать тяжелейших последствий, но Он в таком случае прославится через твои страдания, а если человеческие порывы — получишь урон.

Иван Яковлевич поблагодарил Господа за совет брата и вернулся к себе в часть. Последнее письмо от него пришло в конце октября 1944 года, где он сообщил, что Господь исполнил его желание, и он уже много пострадал за Него и должен идти путем братьев наших, узников с Кировограда. Просил молиться о нем, дабы Господь помог ему принять жребий с радостью, каким бы он тяжелым ни был.

20 НОЯБРЯ 1944 ГОДА Военным трибуналом Ивана Яковлевича Антонова осудили к расстрелу за агитацию (проповедь Евангелия считалась агитацией) и отказ от оружия. Его разжаловали. В полку прочли о его расстреле, а у Бога Свои планы и дороги жизни, приготовленные для каждого из нас. Были они приготовлены у Бога и для Ивана. Ему расстрел заменили 10-ю годами дальних лагерей, которые он все 10 лет отбывал в лагерях Коми АССР. О том, что в полку прочли приговор о его расстреле, он узнал из письма, присланного в лагерь одним из обращенных к Господу, когда Иван еще был на фронте.

Вестей длительное время от него не было. Для меня лично это были дни испытаний. Сколько я ни молилась, любовь к нему из моего сердца не уходила, а обстоятельства складывались так, что порождали сомнения. Я лично смирялась и готова была принять любой жребий, каков бы Господь не допустил мне. Но, наконец, в 1945 году пришло от него письмо из Коми АССР, от которого веяло бодростью, радостью, смирением».

В конце ноября 1944 года Иван Яковлевич Антонов был осужден за отказ от оружия «под видом религиозной деятельности» по статьям 193-13 и 59-1, ч. 2 УК РСФСР на десять лет лагерей и три года поражения гражданских прав. В своей книге «Со Христом и в тюрьме свобода» он вспоминает свой отказ от оружия в военные годы:

Арест

«И поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства» (Матфея 10:18).

В августе месяце 1944 года нашу часть перевели во второй Белорусский фронт и перевезли под Минск. Мне очень не хотелось уезжать от друзей: «Там уже так приятно не будет, а мне здесь так хорошо». Друзья сделали прощальный вечер и обещали молиться за меня. Утешали, что везде я смогу встретить верующих, и чтоб не боялся ничего, т. к. Господь везде будет со мною.

Здесь было еще и такое событие. Молодые сестры пригласили меня в собрание. У них помещения под собрание еще не было, потому собирались по домам. Когда я пришел в форме офицера, то старшие из руководителей смутились при моём приходе. Я на собрании молился, плакал, каялся и благодарил Бога, что Он подарил мне спасение. А когда ходили с тарелкой для пожертвования на дело Божие, я положил туда 100 рублей. Человек, проводивший сбор, с удивлением посмотрел на меня. Затем пошел к старшему, переговорил, подошёл ко мне и говорит: «У нас столько не жертвуют. Обычно 3-5 рублей. Возьмите, не нужно 100 рублей». Я возразил, сказав, что пропивал гораздо больше, чем 100 рублей, бывало и до 1000 рублей, а теперь для Господа я хочу пожертвовать. Он ничего не ответил и ушёл. Позже я узнал, что сестричкам, с которыми я пришёл, был сделан выговор, что они меня пригласили в собрание, не поставив старших братьев в известность. Они считали меня подосланным органами, что я не искренен и пришёл по заданию. Но у меня было искреннее желание искать Бога. Позже они убедились в чистосердечности моих поисков спасения души.

По дороге я всё время читал Библию, говорил о Боге людям, врачам из санбата. Когда проезжали по местам боёв, вокруг были разрушения, сожжены целые сёла — последствия ужасов войны. Мы остановились под Минском. Я спрашивал местных жителей о верующих. Мне сказали, что есть одна старушка, которая верит в Бога. Я нашел её. Начали беседовать, знакомиться. Она, оказалось, принадлежала к церкви Евангельских христиан-баптистов. Она одна была на всю ту местность верующей. А в Минске находилась целая община. Верующие собирались в молитвенном доме для служения. Она мне дала адрес молитвенного дома. Через эту старушку Бог послал мне чудную божественную книжку, в которой мне много открылось истины, откровений.

В воскресный день я пошел в молитвенный дом. Народа было много, радостно было. Я радовался, благодарил Бога. После второго моего посещения собрания я заявил на крещение. Старшие братья остались после собрания, побеседовали со мной. Я рассказал о своем обращении. Но они отклонили мою просьбу, говоря, что когда кончится война, я приеду на место жительства, и местные верующие мне преподадут крещение. Я был удивлён, почему они не хотят мне сейчас преподать крещение. Они ответили, что военным они крещение не преподают. По-видимому, побоялись или указание такое имели от властей. И крещения мне не совершили.

В это время у меня возник вопрос: как же я, теперь верующий, буду носить при себе оружие и убивать близких своих, если понадобится, когда в Евангелии Христос Сам сказал: «Не убивай, не клянись» (Матфея 5:21, 34). Я, правда, не клялся, присяги не давал, а оружие имел при себе. Этот вопрос меня стал очень тревожить, и я не знал, как правильно поступить.

Я начал спрашивать верующих о решении этого вопроса. Определенного ответа мне никто не дал. Я тогда обратился к старшим, чтоб они мне объяснили. Старший пресвитер вышел в другую комнату и выносит мне бумагу, в которой было написано, что убивать на фронте врагов нужно. Чем больше убьешь, большая будет награда. Я с этим не соглашался: «Христос сказал не убивать, а вы говорите наоборот?». Он ответил: «Всё, вопрос окончен. Мы тебе ничего говорить не будем». Я неудовлетворённый, даже разбитый вышел из молитвенного дома.

Бог пришел мне на помощь. Там, в собрании, при беседе присутствовали два брата. Они все время молчали при беседе, а потом подошли ко мне и говорят: «Можете зайти с нами в дом, и мы побеседуем с вами об интересующем вопросе». Я, конечно, согласился, зашли в дом. Там меня угостили чаем и говорят мне: «На ваш вопрос не ищите у людей ответа. А ищите его у Бога». Прочитали мне место Священного Писания: «Вы имеете помазание от Святого и знаете все…». «Обращайтесь в посте и молитве, и что Бог вам Духом Святым скажет, так и поступайте» (1 Иоанна 2:20, 27). И это самое правильное, потому что люди некоторые за отказ от оружия подвергаются расстрелу, некоторых в тюрьму сажают, некоторых в дисбат посылают, так что это очень трудный вопрос. И ты его должен решать сам с Богом». Когда я общался с ними, остался доволен ответом. По этому вопросу назначил я трёхдневный пост, взывая к Богу. И у меня возникло сильное желание духа отказаться от оружия. Если меня оставят в армии как фельдшера, лечить людей, то я останусь, а если не согласны, то я не останусь.

Вначале ноября у меня была под санчастью землянка. Мы там собирались, молились, пели. Несколько душ ещё обратились к Богу. Я им говорил, что решил отказаться от оружия. Уже заявление написал. Некоторые были удивлены. К октябрьским праздникам готовились маршировать. Я отказался от занятий, поставив в известность командира роты и начальника сбора, что я на занятия не пойду, и что вообще я отказываюсь от оружия.

— Да ты что? С ума сошёл?

— Со своего ума, может быть, и сошёл. Но так и скажи вышестоящим, не обманывай там.

Он, правда, пошел доложил выше.

Меня вызывает к себе начальник сборов, отводит меня в сторону и говорит:

— Мне доложил командир вашей роты, что вы отказываетесь от занятий, от оружия отказываетесь.

Я подтвердил:

— Да, я отказываюсь от оружия.

— На основании чего?

— На основании Слова Божия. Христос повелевал не убивать никого.

Он с удивлением и страхом посмотрел на меня и спрашивает:

— А вы здоровы? Не заболели?

— Нет, не заболел, здоров.

— Я должен обо всём этом доложить начальству: командиру бригады, начальнику штаба.

— Докладывайте.

И он отпустил меня. Вечером меня вызвали в штаб, убедиться: действительно ли я отказываюсь от оружия. Я и им сказал:

— Да, я действительно по заповеди Христа не могу убивать людей.

Они начали на меня кричать, ругаться, возмущаясь. Требовали, чтобы я брал оружие. При мне в это время не было оружия. Я занял одному командиру, уезжающему в командировку. Они начали мне силой вешать оружие (но я не принимал), возмущались, кричали, ругались, угрожали. Я попросил их, чтобы они не сердились, не тратили зря нервов, это моё твёрдое решение во имя Христа. Спросил их: «Что написать? Заявление? Расписку? Я вам напишу, а вы поступайте по закону. Я отказываюсь от оружия, так как Христос сказал: Не убивай».

Они отпустили меня. Это было 2-3 ноября 1944 года. Я ожидал ареста. Но меня не арестовали. Я опять пошел в Минск в молитвенный дом и сказал, что отказался от оружия. Все братья пришли в великий ужас. Встретился с молодежью, и им сказал о своём решении. Помолились, попели, и я ушел. Все время был в ожидании ареста, но меня никак не арестовывали. Наконец, 11 ноября, в понедельник утром приходит командир роты в землянку, где была расположена санчасть, зам. начальника контрразведки, и говорит:

— Вы знаете, кто мы?

Отвечаю:

— Знаю.

— Мы пришли арестовать вас.

Я говорю:

— Пожалуйста, я вас уже давно жду.

Произвели обыск. Библию я отдал, зная, что меня арестуют, а нашли сборник переписанных псалмов, письма, бумагу и отвели меня в землянку, где меня взяли под стражу. На следующий день приходит заместитель начальника контрразведки. Он начал допрос в частной хате, в отдельной комнате. В процессе допроса я рассказал, где и с кем встречался, с кем беседовал. Я сказал, что беседовал с двумя братьями. Потребовали сказать их фамилии, имя, отчество. Но я не знал ни того, ни другого. Следователь в порыве злости яростно начал меня бить по щекам и кричать, что здесь не молельня, а контрразведка. Женщина, хозяйка дома, услышала, что он меня бьет, начала плакать. Ему, по-видимому, стало неудобно. Порвал все бумаги, вывел в коридор, ударил ногой в спину, и снова меня отвели в землянку.

Знакомые солдаты спрашивают: что со мной? Я им говорю о Христе, о Боге, о спасении и радуюсь, что за Иисуса Христа я понес эти побои и поругания. Но на второй день отвели меня в пустую хату. Там сидел капитан, заместитель начальника контрразведки и больше никого. Ну, думаю, здесь нет никого, будет бить меня. Но я ему ещё тогда сказал: «Если будешь бить меня, ничего тебе не скажу, хоть и убей меня. Тебе это делать не положено». Снова начался допрос, и все, что я говорил, он писал. Два или два с половиной часа проходил допрос, никто не бил меня, не угрожал. На этом и окончилось следствие.

А поздно вечером приходит начальник контрразведки. Мы были знакомы. Я его одно время лечил. Он побеседовал со мной и говорит: «Мы рассуждали о твоём ужасном поступке. Военный трибунал будет судить тебя. В лучшем случае тебе «светит» 10 лет лагерей, а в худшем — расстрел. Ты думаешь об этом или нет?». Я говорю: «Да, я думаю, но изменять заповеди Христа не могу». Я рассказал ему, что Христос сделал в моей жизни. Он рассказал, что те, кто меня допрашивал, уверены, что делаю это я не из-за страха, так как на фронте безбоязненно служил, а по убеждению:

— И вот к чему твое убеждение тебя привело. Ты имей свое убеждение при себе, никому об этом не говори. Ты фельдшер, может тебе не придётся никого убивать. Лечи людей.

— Нет, — говорю я, — всё это я буду делать, только без оружия.

— Нет! Раз ты официально отказался, мы не можем разрешить тебе. Бери оружие, носи его, мы будем знать, что ты не будешь убивать.

— Нет, лицемерить я не могу.

— Ну, тогда завтра вечером собирайся, я отвезу тебя в корпусную контрразведку. И военный трибунал решит, что с тобою делать.

Врачи еще приходили, убеждали меня, чтоб я так не поступал. Но я был твердо убежден, если Бог меня побудил, то я только так должен делать, как поступаю.

На следующий день вечером он повёз меня в корпусную контрразведку. Привезли туда, я все время молился и имел внутреннюю радость, хотя условия для тела были очень плохими. Привезли в корпусную контрразведку, завели к начальнику, и он мне сказал:

«Ну, вот! Последний раз мы тебя предупреждаем: хочешь, возвращайся в часть, бери оружие, а мы будем знать, что ты убивать никого не будешь, только возьми оружие».
Отвечаю:

— Я вам уже говорил: нет. Я не возьму оружие, лицемерить я не буду. Без оружия лечить раненых и больных буду!

— Тогда расстреляем.

— Расстреливайте.

Отвели в землянку. Там лейтенант сидел за убийство. Условия были очень плохие. В землянке было сыро, холодно, кормили плохо. Просидел я с этим лейтенантом несколько дней. Беседовали. Для него это было утешением. Он рассказал о своей жизни, что его мама, родственники — верующие. Там я встретил случайно, хотя у Бога случайностей нет, двух братьев, которые заготовляли дрова, приносили в землянку. Они тоже отказались от оружия. Поскольку уже пожилые люди, то их определили на трудовые работы. Мы с ними немного побеседовали. Они меня пожалели, и мы на том расстались.

Просидел я в этом КПЗ до 20 ноября. Потом вызвали меня и велели собираться на суд в военный трибунал. Я собрался, и когда вели меня на суд, на душе у меня был покой, и я готов был петь, но меня могли посчитать за умалишенного. И я повторял слова одного из псалмов:

Да, я спасён, спасён я от блужданий
Пытливого и гордого ума,
Спасен от сердца тягостных страданий
Под ношею житейского ярма!

Спасен от страха смерти, осужденья
За грех давно лелеемых страстей.
Спасен от бездны вечного забвенья,
Во тьме среди томящихся теней!

Да, я спасен! Спасен я не делами,
Не мудростью людскою, не умом,
Не жертвою тельцов и не дарами,
Не тленным златом, не серебром.

Спасен я безграничною любовью
И силою живительной Христа.
Спасен невинною и чистой кровью,
Пролитою с Голгофского креста.

Да, я спасен! Пусть лев вблизи рыкает,
Пусть шепчет смертный приговор закон,
Пусть тьма неверъя пытки собирает:
Я не страшусь! Я знаю: Я спасен!

Да, я спасен! Не гордости то слово,
То песня славы Спасшему меня,
То клич о пристани, спасти готовой,
Тому, кто гибнет так, как гибнул я.

Да, я спасен, поставлен на твердыню,
Сокрыт под крыльями любви святой,
И не прервётся песнь моя отныне:
Хвала, хвала Тебе, Спаситель мой!

Осуждение военным трибуналом

«Ибо жители Иерусалима и начальники их, не узнали Его и осудивши…» (Деяния 13:27).

Заседание военного трибунала проходило в стареньком мрачном клубе. Председательствующий — майор, секретарь — старший лейтенант и свидетели: старший лейтенант, два старших сержанта и три солдата. Один из старших сержантов служил писарем при штабе, пожилой на гражданке был православным священником. Все эти свидетели были в общении со мною, читали Библию и уверовали.

Председательствующий зачитал обвинительное заключение, что я, Антонов И. Я., старший лейтенант мед службы, обвиняюсь по статье 19313 и 5810, ч. П УК РСФСР, в том, что под предлогом религиозных убеждений отказался от оружия и призывал к вере в Бога других.

Первый вопрос председательствующего был к врачу: «Как считаете: поведение подсудимого нормально в умственном отношении?». Врач ответил, что в последнее время за мной стали замечать ненормальные умственные рассуждения и поступки. Я тогда задал вопрос врачу: «В чём мои поступки и рассуждения считаете ненормальными?». Врач молчал. По-видимому, он хотел такими словами отложить суд и отправить меня к психиатру на экспертизу. Я тогда задал ещё вопрос: «Скажите, что я сделал сумасшедшего?» Председательствующий объяснил, что сейчас, когда мы бьем врага, и тот отступает, что было бы, когда все отказались бы от оружия? Немцы овладели бы страной и сделали нас рабами. Я ответил, что, когда я не знал живого Бога, то и поступал, как и все, а теперь я уверовал в Бога, который дал заповедь «Не убивай», и поэтому брать оружие и убивать людей я не могу, но как фельдшер могу оказывать помощь раненым:

— Да, я другим говорил о Боге и призывал к вере, потому что Он избавил меня от грехов, от зла и дал мне радость спасения. И если бы все люди уверовали в Него, то Он, Всемогущий, не допустил бы и войны, которая допущена как наказание за неверие в Бога.

Председатель задал мне вопрос:

— Так что, вы в здравом уме? Можно вас судить?

Я ответил:

— Да, можете судить.

Он обратился тогда к свидетелю, старшему сержанту, священнику:

— Что вы скажете о поведении Антонова?

Он от страха начал говорить ложь обо мне, что я призывал действовать против начальствующих и отказываться от оружия и тому подобное, даже стал высказывать неразумные слова. Председатель попросил меня ответить на его обвинения. Я ответил:

— Это неправда, и вы видите, что он даже говорит неразумные слова.

И когда я был уже в лагере, то этот священник прислал мне два больших письма со следами слёз раскаяния и просил прощения за то, что он от страха говорил то, чего и не думал. Я ответил ему, что всё простил, лучше ему просить прощения у Бога. Военный вопрос у меня решился по воле и помощи Божией, как я ожидал.

Конечно, не все должны идти таким путем. Некоторые братья рассказывали по этому вопросу так: взяли в армию, а он и друзья просили Бога, чтоб и не убивать людей и отбыть службу. То некоторые всю службу пробыли поварами, рабочими по складам, проходили службу в железнодорожных отрядах по восстановлению железных дорог, мостов и тому подобное. Этот вопрос (в отношении оружия) каждый должен решать в общении с Богом и поступать по откровению — помазанию от Него (1 Иоанна 2:20;27).

Затем мне сообщили сослуживцы, что того сержанта ещё до суда вызвали в штаб и угрожали отправить в штрафную роту за то, что он беседовал со мною. Он отрекся от всего, и его оставили писарем на прежней должности. Бедный духовно человек без живой веры в Бога. Я молился Богу о его прощении. Остальные свидетели ответили спокойно и правдиво:

— Да, мы через него уверовали в Бога, получили прощение грехов, спасение и радость, и он не призывал оставлять оружие.

Тогда председатель взял от всех свидетелей подписки о том, что они о моем деле и о состоявшемся суде никому не будут рассказывать, и всех выпроводили из помещения.
Мне одному через полчаса председатель зачитал приговор Военного Трибунала 8-го механизированного Александрийского корпуса: «Десять лет содержания в лагерях и пять лет поражения прав, религиозные записи уничтожить, личные вещи возвратить осуждённому».

Когда мы остались вдвоем с секретарём, то он сказал, что в Харькове он находился в верующей семье и почти уверовал в Бога. А я ему ответил:

— Очень плохо, что вы не уверовали и отвергли спасение.

Он же с сожалением ко мне обратился:

— Ну вот, ты уверовал и теперь тебя ждут десять лет лагерей, и меня ожидало бы то же самое.

А я возразил, что имею теперь жизнь с избытком и вечную жизнь, и меня не страшат лагеря. Я попросил у него отдать блокнот с псалмами, но он не разрешил, а личные вещи все отдал.

Во время суда и после я ощущал спокойствие и радость, что за Иисуса Христа удостоился бесчестия и страданий от мира сего. Вспоминались слова Христа: «Блаженны изгнанные за правду … прежде вас», (Матфея 5:10-12). И как Апостолы «…они же пошли из синедриона, радуясь, что за имя Господа Иисуса удостоились принять бесчестие» (Деян.5:41).

Исполнились в это трудное для тела время слова Христа: «и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас» (Иоан.16:22).
В землянке я молился, благодарил Бога и пел псалмы:

«О Боже, Боже, дай мне силы
за ближних душу полагать
и в сердце вечно до могилы
врагам обиды всем прощать»,

«Вышел я на новую дорогу», «Ты знаешь путь, хоть я его не знаю» и другие.

Итак, 11 ноября 1944 года меня арестовали, 20 ноября осудили и через два дня старшина роты и старший сержант повели под конвоем в Минскую тюрьму. У меня были хорошие швейцарские карманные часы. Конвоиры предложили мне продать их за один килограмм хлеба. Мне это показалось оскорбительным, и я не согласился. Молился, чтобы Бог послал навстречу кого-то из верующих, чтоб я мог им часы подарить.

Двенадцать километров мы шли пешком, и уже в Минске Бог послал мне навстречу пожилого брата, который, увидев меня, поинтересовался: что со мною? Я ответил, что меня осудили на 10 лет и ведут в тюрьму. Он с состраданием поднял голову и руку к небу, показывая, чтоб я уповал на Бога, а они будут молиться. Я очень обрадовался, еще вспомнил апостола Павла, когда его вели в Римскую тюрьму, то братья тоже его встретили, и «увидев их, Павел возблагодарил Бога и ободрился» (Деян. 28:15). Но тут я огорчился, что не передал часы. Идем, и опять молюсь.

И вот уже метров за 200-300 от ворот тюрьмы Бог дает встречу с другим братом. Я попросил старшину передать ему часы, фотографии, вещи. Он разрешил, и я все передал брату, чтоб он доставил это молодой сестре, которая много содействовала моему духовному росту. Я в радости возблагодарил Бога за услышанную молитву. Сдали меня в тюрьму, тщательно обыскав. В коридоре я встретил женщину, исхудавшую, бледную, нервную, рассказавшую мне, что полгода она сидит в тюрьме без следствия и не знает за что, а там, на воле, муж, дети. Я ей сказал о Боге и немножко утешил, а также дал кусок хлеба, который она с большими уговорами и слезами благодарности приняла.

Минская тюрьма

«Со Христом и в тюрьме — свобода, без Христа и на воле — тюрьма» (В. Ф. Марциновский).

Поместили меня в полуподвальную камеру, размером 3×6 метров, где было человек 15-16 политических. На цементном полу сидели и спали полусидя, так как не было места даже протянуть ноги, тут же был бачок с водой и тюремная «параша». Ужасным запахом и дымом от курения был наполнен воздух. Я зашел, кратко помолился, и сразу задали вопрос: «За что тебя, вояка, осудили?». Я рассказал кратко о суде, деле моем, и начались беседы о Боге. Я радовался, что мог свидетельствовать о Христе.

Военную шинель мне обрезали до пояса, чтобы я не мог убежать из тюрьмы под видом солдата. Вечером привезли в деревянной бочке на колесах тюремный ужин. Когда открыли кормушку камеры, подали пару мисок с супом. Разносился отвратительный запах, так как была грязная вода и мороженый нечищеный картофель. Никто не мог кушать, доедали у кого что было домашнего. Так три дня я не принимал тюремную пищу, а потом начал пробовать, приучать себя к ней.

Вскоре привели к нам в камеру солдата за бытовое преступление, у него, как и у меня, ничего не было съедобного. Он попросил у имеющих продукты, один дал ему немного сухарей, а больше никто и не шевельнулся. Я решил не просить, видя их нежелание поделиться с голодными. Я по-прежнему был бодрым, спокойным, радостным, свидетельствовал о любви Божией, хорошо спал на удивление многим.

Дней через восемь нас перевели в большую камеру и стали готовить на этап. В этой камере я получил очень хорошую передачу от верующих и поделился содержимым с нуждающимися и тем солдатом. Вечером воронком нас привезли на ж/д вокзал и погрузили в столыпинский вагон, как зверей, везли в клетке. Хлеб и рыбу, положенные на этап, нам дали в тюрьме на два дня, а в столыпинском вагоне давали утром и вечером по кружке воды и водили утром и вечером в туалет.

В городе Орше нас воронками привезли на пересылку и поместили в большую камеру с железными решетками без стёкол (около 200-250 человек). Ветер и снег через окна летел в камеру, было холодно, ведь это был декабрь. Спали полусидя, упираясь спина в спину, и невозможно было лечь в полный рост.

При приёме в камеру «старшина» определил нас в отдельный угол, расспросил, кто за что осужден, а потом сказал, что будут знакомиться с нашими мешками и вещами, и несколько человек из его «команды» отобрали все продукты, вещи, кто пытался сопротивляться, тех били.

Солдат подошел ко мне и говорит:

— Мне не хотели продукты дать, а теперь все у них забрали.

Обиженные подошли ко мне за советом: что им делать, написать ли жалобу? Я посоветовал не писать, так как я видел, что охрана тесно связана с этими заключёнными, принося им водку, продукты в обмен на вещи. Но они все же написали жалобу, и на неё никто не ответил. Отобранные продукты и вещи рассортировали.

Подошел ко мне старший и спросил, за что меня посадили. Я ответил, а он сказал: «Я знаю таких людей, очень добрые, хорошие», и предложил мне пройти к ним в угол. Я подошел, они предложили мне продукты и вещи, я, поблагодарив, отказался взять, сказав:

— Вы же забрали всё у людей, а я возьму, и они скажут, что я пользуюсь их вещами.

Они немного смутились и сказали:

— Ну, если не хочешь взять, то это твое дело.

Пищу давали один раз в сутки, днём: суп из капустных и свекольных листьев, или муку ржаную, заваренную горячей водой. Мисок, ложек не было, а давали в грязных ржавых консервных банках. Поел один, бросил банку, берёт другой… Утром и вечером приносили воду в бочке. Хлеб выдавали один раз в три дня. Заносили ящик с хлебом, и каждый переходил с одной стороны камеры в другую, получая пайку. Старший объявлял, чтобы пайку не воровали, но многие голодные съедали всё сразу, чтоб ее не забрали.

Днем однажды старший ходил по камере и пел арестантские песни, потом спросил одного мужчину, кем он был на свободе, и когда тот ответил, что был председателем колхоза, тот стал ругать его, что он обижал колхозников, начал бить, облил холодной водой из бочки и бочку опрокинул. Затем попросил у охраны швабру и тряпок, чтобы собрать воду. Я понял, что сделал это он для того, чтобы навести страх на окружающих. Ко мне он сам иногда подходил и спрашивал о Боге. Было много больных, и никто не обращал внимания на них. Никто не запрещал говорить о Боге, и я рад был говорить о любви Божией, как отдельным душам, так и с несколькими.

Так пробыл я здесь дней 12-15, и потом нас вызвали, человек 100-120, и поместили в большую этапную камеру. Сделали тщательный обыск. Заключенные говорили, что этап наш направляют на крайний север. В этой камере было душно, тесно, дикая ругань и т. п. На моих глазах подошли двое к хорошо одетому человеку и стали требовать, чтобы он снял пальто, но он предупредил о том, что им будет плохо, если будут забирать пальто. Когда же стали снимать, то он поймал одного за голову, приподнял и свернул в шейных позвонках. Тот ужасно закричал, постучали сразу же в дверь камеры, и его забрали в санчасть. Я наблюдал со страхом и думал, что близкие потерпевшего будут бить его или зарежут, ведь у них были лезвия от бритв и ножи. Но они позвали его, побеседовали, и никто его не трогал, ни в камере, ни на этапе».

Более подробно об отказе Якова Антонова от оружия во время войны можно прочесть в его автобиографической книге под названием «Мое счастье – в Боге».

Источник: Антонова Л.И. 12 лет разлуки перед вступлением в брак. Кременчуг: Христианская заря, 2002; Антонов И.Я. Со Христом и в тюрьме свобода, Кременчуг, Христианская заря, 2002; избранные главы.