Свидетельство отказника сталинских времен

Юрий Грачев

grachev

ВЕТЕР БУРНЫЙ (1939-1944)

«.. .Лодка была уже на середине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный…» (Матфея 14: 24).

Глава 1. Темнеет

«Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу» (Рим. 8:28)

Лева учился в мединституте, все шло хорошо, но временами ему беспричинно становилось как-то особенно тоскливо. Небо было безоблачно и, казалось, не было никаких симптомов, указывающих на приближение грозы. Но сердце почему-то предчувствовало что-то тяжелое, неотвратимо надвигающееся. И сам не зная почему, Лева временами, как говорится, не мог найти себе места.

Внезапно началась финская война. Стали набирать в армию пополнение, и многие студенты-первокурсники получили повестки — явиться в райвоенкомат. Вместе с парторгом института они направились на призывной пункт. Это еще не был призыв в армию, но их брали на учет для того, чтобы через некоторое время они могли пройти медицинскую комиссию и, возможно, быть направленными в действующую армию.
О, этот военный вопрос! С момента обращения ко Христу Лева соприкоснулся с ним и, видя, что в братстве нет единодушия в его понимании, глубоко изучал его. Он молился, искал правду, истину, желая поступить так, как учит Христос. Так, чтобы все было по воле Божией.

Получалось так, что на его маленькой карманной Библии, которую подарили ему родители, он на первый лист приклеил очень красивый печатный текст:
«Удерживайтесь от всякого рода зла» I Фес, 5, 23.

Этот самый текст, когда Лева размышлял, невольно стал для него ключом для решения военной проблемы. Если многие братья в прошлом свой отказ от оружия мотивировали заповедью «Не убий», то Лева подошел к этому с другой стороны: война безусловно есть зло — это неоспоримо. Она, как говорил еще академик Павлов, есть звериный способ разрешения человеческих вопросов. Леве было совершенно ясно, что война началась тогда, когда брат поднял руку на брата — Каин убил Авеля, и пролилась человеческая кровь. Родной брат от руки брата стал безжизненным трупом.

В те годы и дни, когда Лева последовал за Христом, в братстве было большое брожение:

— Принимать ли военную службу «как оброк», нести ее, а если нести, то как: в меру ли совести каждого или же наравне со всеми гражданами, то есть отбывать военную службу с оружием в руках.

Одни считали, что на войне можно и убивать, и не будешь ответственным перед Богом; так, например, в Писании сказано, что Ирод обезглавил Иоанна, а не воин, непосредственно отсекший ему голову. Воин, утверждали они, тут ни при чем, он не несет никакой ответственности.

Другие, наоборот, полагали, что если мы за каждое праздное слово несем ответственность перед Богом, то тем паче, убивая человека, проливая кровь, мы являемся полностью ответственными.

Лева много читал. Он знал, что предшественники баптистов — анабаптисты (перекрещенцы) — отрицали военную службу, так же как и многие из родственных христианских движений — меннониты, квакеры — не участвовали в войне и не служили.

Изучая материалы Первого Всемирного конгресса баптистов (1905 г.), Лева узнал, что первые баптисты отрицали военную службу, а последующие признавали ее в такой степени, что из среды баптистов выдвинулись даже генералы, которые водили армии и лили человеческую кровь, сея смерть и опустошение.

Лева, далее, изучал материалы XXVI съезда братства баптистов, когда власть потребовала, чтобы они несли военную службу наравне со всеми гражданами. И старшие братья, на основании некоторых данных из истории христианства и Библии, «неопровержимо» доказывали, что нужно, подчиняясь власти, брать оружие и применять его «для защиты».

Лева молился. Он долго мучился над разрешением этого вопроса, и когда в школе, в которой он когда-то учился, ввели военизацию, как учебный предмет, он отказался учиться воевать, написав заявление, что он, как христианин, не может учиться отвечать злом на зло, и что если бы ему по военизации поставили отметку «хорошо», это означало бы, что он хорошо научился отвечать на зло — злом. И это для него, как христианина, будет позором.

Его тогда освободили от военизации. Потом все-таки были бури из-за этого. Ни мать, ни старшие братья по руководству Союзом баптистов, такие, как Одинцов Н. В., не советовали ему так поступать. Но он не мог, не мог поступить иначе… Ношение оружия и употребление его было, в глазах Левы, несовместимо с любовью Христа. Он не мог представить себе Спасителя, вооруженного винтовкой и вонзающего штык в грудь Пилата или первосвященников. Ему говорили:

— Ведь Христос все же вооружился бичом и выгнал предающих из храма.

На это Лева отвечал, что там была скотина для жертвоприношения, и Христос действовал бичом не против людей, а очищая храм от животных…

И вот теперь они шли на призывной пункт, и Лева думал и молился:
— Как быть?

Можно было молчать и предоставить все дальнейшему течению; уповая на Бога, верить, что Он устроит все наилучшим образом. Хотелось думать, что все получится само собою и получится хорошо…

Но у Левы почему-то возникло горячее желание поведать людям, что он христианин, исповедать свою веру перед людьми. Ведь никто не знал, что он верующий, а разве это хорошо?! «Кто постыдится Меня и слов Моих в роде, сем прелюбодейном и грешном, того и Я постыжусь», — сказал Христос. — «Зажегши свечу не ставят ее под сосуд».
Вот почему на призывном пункте, когда дошла его очередь, Лева сказал, что он верующий баптист, готов служить в армии и, если нужно, просит призвать его в действующую армию, но только по своей специальности фельдшера.

— По своим убеждениям, — продолжал он, — как последователь Христа, оружие я в руки брать не могу, равно как и присягу принимать не буду, так как клятва запрещена Христом.

Это признание Левы было, как говорится, подобно разорвавшейся бомбе, оно вызвало всеобщее изумление. Парторг института был просто ошеломлен и никак не мог прийти в себя, никак не понимая, что вдруг студент мединститута оказался баптистом. Заявление Левы было воспринято так, как будто он заявил о себе, что он болен проказой. Никто из присутствующих даже не пытался разубеждать Леву, только вызвали фотографа, чтобы его сфотографировать.

Леве было сказано, что дело его будет передано в прокуратуру, а пока он может идти и продолжать учиться, так как в сущности их в армию еще не призывают, и это (то есть призыв) есть дело будущего.

Лева вернулся в общежитие, продолжал учиться, заниматься, но отношение к нему сразу резко изменилось. Вечером в общежитии в его комнату не вошел, а вбежал пожилой студент-коммунист, друг Левы. Он вызвал его в коридор и, смотря на него беспокойными глазами, как будто узнав, что Лева поражен раковой опухолью, спросил:

–Скажи, ты на самом деле баптист?

– Да, баптист, — спокойно ответил Лева.

— Ну что ты, ну что ты! На твоем месте я бы лучше стал бандитом, чем баптистом. Где у тебя удостоверение, что ты член комиссии по столовой? Выдвинули мы тебя, а не знали, кто ты такой. Вот беда!

Лева отдал бумажку. Звания старосты группы его тоже лишили, однако учение продолжалось по-прежнему, администрация его не вызывала. Только парторг пригласил к себе и в краткой беседе расспросил, как и когда он уверовал, почему он баптист. И на этом все стихло.

«Что может быть плохого? — думал Лева. — От военной службы я не отказываюсь; в сущности, нас в армию-то и не призывают еще…»

Однако на сердце, там, в глубине, особенно как-то болело. Лева подсознательно чувствовал, что надвигается страшная буря.

Леву вызвали в прокуратуру. Прокурор, сравнительно еще молодой человек, отнесся к Леве очень внимательно и всячески убеждал его взять его слова назад.

— Вы поймите, — говорил прокурор, — ваши понятия не только не современны, но просто ни с чем не вяжутся. Раньше у нас был закон, по которому освобождали от военной службы по религиозным убеждениям, так как, как вам известно, мы — враги религиозных притеснений. Но потом, как, вероятно, вы также знаете, на одном из съездов нарком обороны К. Ворошилов заявил, что в течение ряда лет от религиозников не поступают заявления об отказе от военной службы по религиозным убеждениям, и поэтому в этом законе нет надобности, ввиду чего он и был упразднен. Только для вас один выход: если только вы не согласитесь принимать присягу и брать в руки оружие, — вам один только путь открыт: в тюрьму. И поймите, это неразумно. Вы — студент мединститута, у вас все впереди; вам, может быть, и не придется брать в руки оружия… Однако мы ведь это дело оставить не можем…
Прокурор вызвал его еще раза два, а потом, не сказав ничего определенного, оставил его в покое.

Лева продолжал заниматься, как вдруг на первом курсе мединститута ввели военное дело. Представитель армии знакомил студентов с общими положениями военной службы, обещая в скором времени приступить к изучению винтовки.

Лева посещал те занятия, на которых излагались общие положения. Ходили студенты также в парк и там обучались, как нужно ходить при марше, бегали, ложились в укрытия. Лева уже много лет имел при себе маленькую аптечку, которая не раз помогала ему быть «милосердным самарянином». В аптечке был индивидуальный пакет, йод и еще кое-что для оказания первой помощи. Для того чтобы было удобнее носить аптечку при себе, Лева приспособил кожаный футляр от велосипеда, в котором обычно хранятся инструменты, и прикрепил его к ремню. Отправляясь на занятия в парк, Лева пристегивал аптечку к ремню. Его выдвинули взводным, и некоторые из студентов полагали, что это у него собственное индивидуальное оружие.

Наступил новый, 1940 год, в Уфу приехала жена Левы — Маруся, встречать вместе с ним Новый год. Евладовы пригласили их к себе. Встреча Нового года в этой большой семье проходила торжественно. Было много приглашенных родственников, друзей. На столах стояли вина. Выпивали, как и везде. Все это было не по душе Леве, и Александра Евграфовна, понимая его, предоставила им маленькую комнатку, в которой они могли бы вместе встретить Новый год и отдыхать ночью.

Что принесет грядущий год? Он полон загадок. Маруся обещала непременно переехать в Уфу; о квартире была уже полная договоренность. Все, казалось, должно быть только хорошо. Встречали Новый год в молитве, на коленях.

— Да будет воля Твоя! — молился Лева. Он верил и был убежден, что верующим все содействует ко благу, и ободрял Марусю, которая была сильно встревожена его беседами с прокурором.

— Бог силен все устроить к лучшему, — говорил Лева. Вскоре Маруся уехала. Лева усиленно готовился к сдаче экзаменов на предстоящей сессии.

Но внезапно Леву вызвали в камеру следователя Ждановского района г. Уфы. Следователь была женщина, она разговаривала с Левой свысока, раздраженно, как с человеком, совершившим преступление.

— Мне из прокуратуры передали ваше дело, и я должна заняться им, — сказала она.
Обычное заполнение листка допроса, биографические данные. Лева всячески пытался доказать, что он от военной службы абсолютно не отказывается и искренно рад бы служить в Красной Армии. Но следователь неумолимо утверждала, что, не желая брать в руки оружие и отказываясь принимать присягу, он, Лева, тем самым «уклоняется от военной службы».

Все эти допросы отзывались пагубно на настроении Левы, вселяя в его сердце грусть. Но — что бы ни ждало его впереди, нужно было заниматься и сдавать экзамены. Лева молился, не опускал руки, продолжал усиленно заниматься, и в его «зачетке» появились уже первые оценки сданных экзаменов. Все шло хорошо.

Но вот на одном из уроков военного дела принесли оружие. Студентам надлежало изучать винтовку.

— Что угодно, но я этого не могу.

Лева даже представить себе не мог, что ради того, чтобы продолжать учиться в мединституте, он научится стрелять, будет учиться, как пользоваться штыком.
Все это было для него страшно, как для христианина. Он не мог спокойно даже думать об этом. Временами даже ему хотелось бы умереть, нежели учиться нести смерть другим.

Казалось, словно какое-то кольцо суживается вокруг него. С одной стороны — вот это,
что он не мог принять ни под каким видом; с другой стороны — допросы следователя. Эти допросы были, конечно, не пустой забавой и предвещали страшную развязку.
Когда было слишком тяжело, Лева молился, открывал Евангелие, читал, а потом в республиканской читальне брал томик стихотворений С. Я. Надсона и читал их как что-то родное, близкое, обнадеживающее. И опять, как в прошлые годы страданий, его внимание жадно привлекали слова поэта:

«Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душой:
Пусть неправда и зло полновластно царят
Над омытой слезами землей.

Пусть разбит и поруган святой идеал
И струится невинная кровь —
Верь: настанет пора, и погибнет Ваал,
И вернется на землю Любовь!

Не в терновом венце, не под гнетом цепей,
Не с крестом на согбенных плечах, —
В мир придет она в силе и славе своей,
С ярким светочем счастья в руках.

И не будет на свете ни слез, ни вражды,
Ни бескрестных могил, ни рабов,
Ни нужды беспросветной, мертвящей нужды,
Ни меча, ни позорных столбов.

О, мой друг, не мечта этот светлый приход,
Не пустая надежда одна:
Оглянись: зло вокруг чересчур уж гнетет,
Ночь вокруг чересчур уж темна!

Мир устанет от слез, захлебнется в крови,
утомится безумной борьбой, —
и поднимет к любви, к беззаветной любви
очи, полные скорбной мольбой!..»

Лева читал, и из глаз капали слезы. Было уже поздно, читальня становилась почти пустой. Он заметил, что невдалеке от него сидит девушка, и что-то усердно читает, переживает. На глазах ее тоже временами искрятся слезы.
– Что вы читаете? — спросил Лева.
– Мопассана «Милый друг», — ответила она.
«У каждого свое, — подумал Лева. — О, если бы она знала о Спасителе!..»

Студентов стали вызывать в военкомат. Вот и медицинская комиссия. Долго слушают его сердце. Результат — зачислили в нестроевые.
Большинство студентов направили в действующую армию на финский фронт.
Лева сдал успешно все экзамены, начались каникулы. Поехать бы домой, — но с него взяли подписку о невыезде. Дело передано в суд.
«Пойду к судье, — подумал Лева. — Попрошу разрешения до суда съездить домой, к семье».
И он пошел.

Глава 2. Непогода

«… И увидел их бедствующий в плавании, потому что ветер был им противный…»
(Марк. 6:48).

Идти к судье — дело нелегкое, и прежде чем решиться на этот шаг, Лева снова и снова молился и размышлял. Несколько дней назад его неожиданно вызвали в органы НКВД. Видимо, и туда донеслось, что в мединституте обнаружили баптиста. Там приняли его очень вежливо и попросили рассказать, какие связи он имеет сейчас с баптистами. Кто был сам Лева, им было уже известно. В то время, как, впрочем, и всегда, все у них было организовано очень четко, и о каждом «большом» преступнике они получали
исчерпывающую информацию в течение нескольких минут.

Лева сказал, что никого из сектантов здесь, в Уфе, он не знает; слышал только, что когда-то здесь была община, а теперь все исчезло.
— Да, — сказал беседовавший с ним сотрудник органов Комиссариата внутренних дел, — все течет, и верующие отходят от религии. По нашим данным, никто уже не стремится собираться здесь, у нас в городе, для молений. И вам, студенту, стыдно придерживаться еще каких-то религиозных убеждений. Все это устарело и давно оставлено даже стариками.
Лева на беседе больше молчал. Его отпустили, сказав, что они к нему никаких претензий не имеют и что дело его будет рассматриваться в обычном суде, где решат, отказывается ли он от военной службы или, наоборот, хочет служить в армии, как он утверждал.

Прежде чем идти к судье, Лева еще раз прочел копию обвинительного заключения, которую вручил ему следователь. На простой бумаге зелеными чернилами, размашистым почерком было написано: «Обвинительное заключение по делу № 116/1 по обвинению Смирнского Л. по статье 59-4, ч. 2, УК РСФСР».

Вот текст этого обвинения:

«Прокурору Ждановского района г. Уфы через прокуратуру БаССР из военного комиссариата БаССР поступил материал на гражданина Смирнского Л. об уклонении от обязательной военной службы. Произведенным по делу предварительным расследованием установлено, что Смирнский Л., по социальному происхождению из семьи служащего фельдшера, родители Смирнского Л. были сектантами, Смирнский Л. не призывался в ряды Рабочее – Крестьянской армии до 1934 года по причине того, что отбывал срок наказания по приговору суда за совершенное преступление, предусмотренное статьей 58-10 УК; будучи в 1934 году освобожденным досрочно, Смирнский был призван в городе Куйбышеве для прохождения обязательной военной службы в РККА, но, однако, от отбытия военной службы в рядах РККА Смирнский Л., как сектант, отказался. И на основании ст. 271 и 272, действовавшего до 1 сентября закона о всеобщей военной повинности, согласно вынесенного определения судебной кассационной коллегии СВКА от 10 декабря 1934 г. был освобожден. В 1935 году Смирнский был снова осужден Особым совещанием НКВД за контрреволюционную группировку на три года и срок наказания отбыл на строительстве Горно – Шорской железной дороги Западной Сибири.

В сентябре месяце 1939 года Смирнский Л. был призван на основании закона о всеобщей военной обязанности от 1 сентября 1939 г. в ряды РККА. Явившись на призывной пункт, Смирнский заявил, что службу в РККА он считает своим долгом, но просит, чтобы в армии он был использован по своей специальности фельдшера, так как он, являясь баптистом, по своим религиозным убеждениям оружия брать в руки не может. Помимо этого Смирнский заявил, что военную присягу он принимать тоже не будет, так как, являясь христианином, не может клясться; тем Смирнский уклонился от обязанности обязательной военной службы, нарушая статьи 136 и 137 Конституции РСФСР, п. п. 1 и 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 31 января 1939 г. о принятии военной присяги и статью 3-ю закона о всеобщей военной обязанности от 1 сентября 1939 года. Однако, виновным себя в предъявленном обвинении по ст. 59-4, часть 2-я УК, Смирнский не признал и показал, что от военной службы я не уклонился и принципиально не против службы в армии, но службы лишь по своей специальности фельдшера, в силу своих религиозных убеждений оружия в руки я не возьму ни при каких обстоятельствах, военную присягу произносить не буду, так как, будучи последователем Христа, я не могу клясться.

На основании имеющихся в деле материалов обвиняется Смирнский Л., 1911 года рождения, по национальности русский, по социальному происхождению — сын фельдшера, родился в г. Куйбышеве, образование имеет среднее, по специальности фельдшер, женат, дважды судим по статье 58-10 на 5 лет лишения свободы в 1930 году и особым совещанием НКВД за контрреволюционную группировку в 1935 году на 3 года лишения свободы.

Беспартийный, в настоящее время студент 1-го курса Башмединститута, проживает в общежитии мединститута по ул. Яналиф, № 2, комн. 63, в том, что, уклоняясь от обязанности военной службы в составе Вооруженных Сил СССР под предлогом религиозных убеждений, нарушил ст. 136 и 137 Конституции РСФСР, п. п. 1 и 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 3 января 1939 года в порядке принятия военной присяги и ст. 3 закона о всеобщей военной обязанности от 1 сентября 1939 г., то есть совершил преступление, предусмотренное статьей 59-4, ч. 2-я УК РСФСР.
Дело на основании статьи 208 УПК направить в прокуратуру Ждановского района г. Уфы для направления по подсудимости.
Нар. следователь Ждановского района Трифонова. Копия верна: секретарь (подпись)».

… Итак, Леву не понимали, считали, что он под прикрытием религиозных убеждений не хочет служить в рядах Красной Армии. Когда в прошлом его освободили от военной службы по религиозным убеждениям, он, в сущности, был также не понят, так как по своим убеждениям он не мог служить в армии и считал, что как христианин, будучи «милосердным самарянином», он может быть полезным в армии во, всякое время, оказывая помощь больным и раненым. Но, увы, ветер был противный для верующих, и все их проявления не принимались и расценивались как вредные.

И теперь, идя к судье, Лева не ожидал, что его поймут, но все-таки все решит суд, а пока, возможно, Бог расположит сердце, и судья разрешит ему во время каникул съездить домой, к родным, до суда. Хотя Лева уже много пережил и всегда держался принципа: «Будь готов, всегда готов, ко всему готов», но на этот раз он оказался не готов. Все вещи в общежитии от оставил так, как будто через час вернется, и все будет в порядке. Если и начнется гроза, размышлял Лева, то только после суда, когда будет вынесено решение, и если его не оправдают, то возьмут под стражу.

Суд находился в небольшом доме. Комната секретарей со шкафами для дел, комната для суда, кабинет судьи — все как обычно в районных судах. Посетители, ожидающие, машинистки…

Лева попросил, чтобы его провели к судье.
— Вот в эту дверь постучите, и он вас примет, — сказала девушка.
Лева постучал, приоткрыл дверь. За столом сидел человек средних лет. Вид у него был раздраженный.
— Зайдите, — отрывисто сказал он. — Что вы хотите?
Лева рассказал, что ему известно, что его дело передано в Ждановский народный суд и он просит разрешения выехать на каникулы домой, в Куйбышев, пока еще нет суда.
Судья ничего не сказал, открыл шкаф, посмотрел папку, видимо с делом Смирнского, зло взглянул на него и отрывисто произнес:
— Посидите минуточку около секретаря.
И как только Лева вышел, он стал сразу звонить по телефону.

Прошло несколько томительных для Левы минут.
«Что он хочет? — думал Лева. — Сразу бы сказал, что ехать нельзя, или же ему необходимо мой выезд согласовать с кем-нибудь?»
Вошел милиционер и прошел к судье. Это нисколько не обеспокоило Леву: мало ли милиционеров ходит здесь!
Дверь отворилась, и на пороге кабинета показался судья и милиционер. Последний держал в руках какую-то бумажку.
– Возьмите его, — сказал судья, кивнув на Леву, — и отведите в тюрьму.
– Вставай, пошли! — сказал милиционер, равнодушно смотря на Леву.
Лева вышел. Он чувствовал, что говорить было не с кем и не о чем. Девушка-секретарь, машинистка и другие как-то сочувственно смотрели на Леву. Он горько улыбнулся, надел шапку и вышел, сопровождаемый милиционером. Шли по улицам — знакомым улицам, но теперь все оборвалось. Захлопнулись двери свободы.

Лева отлично понимал, что правды не добьешься, что свобода совести хотя и должна быть, но он причислен к преступникам. Болезненно сжалось сердце от мысли, что все его мечты стать врачом, научным работником — брошены в пучину и лопнули, как красивые мыльные пузыри. Он шел спокойно, но страшная грусть, тихая, безысходная, переполняла душу. Конечно, он понимал, что для него с такими убеждениями один путь — путь страданий. Он знал, что если бы даже не случилось того, что случилось, то все равно, когда бы ни предложили ему в институте изучать оружие и стрелять, он отказался бы, и произошла катастрофа.

Так или иначе, как на шахматной доске, шаг вправо и влево давал один и тот же итог — шах и мат. Отказаться от того, что было свято для него — удерживаться от всякого рода зла — было для него невозможно. Он не осуждал и даже уважал братьев по вере, которые принимали присягу и даже брали в руки оружие. Он понимал, что им это не открыто и на их моральном уровне, возможно, их совесть и не осуждает: они убедили себя, что будут совершать убийства «в целях обороны», как это сделал богач Дей Иванович Мазаев, застрелив человека, пытавшегося посягнуть на его собственность или на жизнь. Бог судья каждому человеку, но Лева знал, что его будет судить не только суд гражданский, но и многие верующие также бросят в него свой камень и скажут: «Сам виноват! Не надо было лезть на рожон, поступать безрассудно…»

Леву, однако, менее интересовало то, что будут говорить другие, но он знал, какой ужасной раной будет случившееся для его жены, какой великой скорбью наполнится сердце его матери, которая и так уже столько перестрадала за него. Но иначе он не мог поступить. Он смотрел на Того, в Кого верил, и знал, что Иисус не упрекнет его. Если даже случится так, что все, все оставят его, — Лучший Друг Господь никогда не покинет его.

Как отнесется к его поступку родной отец? Лева был уверен, что он не осудит его. Всю жизнь, работая фельдшером, его отец всегда стремился делать только добро, как христианин. Работая на железной дороге в годы первой мировой войны, он не был мобилизован на фронт. Во время гражданской войны, когда жители сами охраняли порядок в жилых кварталах от пожаров и грабежей, отец тоже нес ночную стражу. Однако Лева знал, что он, дежуря вместе с другими, не брал в руки оружия.

…И вот она, большая, старая Уфимская тюрьма. Милиционер сдал арестованного и, не прощаясь, ушел. Лева знал, что теперь он никому не «товарищ», а только «гражданин». Обыски, санобработка со стрижкой волос наголо, — все такое знакомое-перезнакомое, все хоженые-перехоженые тропы узника… Камера — переполненная, вонючая, прокуренная. Зима, холод в коридорах и везде холод.

Лева сел на край нар; все, как обычно, обступили новичка: кто? За что? — обычные вопросы. Лева кратко отвечал. Все удивились, как студент, верующий и из-за веры попал в тюрьму!
Подошел старик, качая головой и покуривая свернутую из газеты цигарку, говорил:
– Ох, и глупый, ох, и глупый! Ты бы в душе верил да молчал. Подумай, и все прошло бы, и в армию, может быть, не взяли, или, может быть, и взяли, да сразу в лазарет попал, до винтовки и не дотронулся бы.
– Ну, в общем, — заключил старик, — ты самый настоящий дурак…
Другие как бы встали на защиту Левы и говорили, что он поступил как честный человек. Что есть, то есть, говорили они, — не может стрелять, значит не может. Не может клясться, значит — не может. Такая вера…

Завязалась беседа. Лева старался в простых словах объяснить, как он уверовал, что дает ему Христос, что когда люди будут жить по Евангелию, не будет зла, войн, воровства, матерной ругани и т. п. Некоторые соглашались, другие смеялись; большинство из сидевших в камере принадлежало к категории всевозможных мошенников, спекулянтов, растратчиков. Настоящие воры, «шпана», как их называли, содержались в отдельных камерах, так как они, несмотря на запрет, играли в карты и грабили в камерах всех, не принадлежащих к их воровскому кругу.

Принесли знакомую баланду — жидкую мутную водицу, в которой плавало что-то неопределенное. Хотя Лева еще не состоял на довольствии, ему все же налили миску этого «супа».
– Ты что-то, парень, заплошал, попал в тюрьму и даже с собой ложки не взял, — сказал сидевший с ним рядом заключенный. — Я просто удивился: с пустыми руками в тюрьму попал…
– Меня так неожиданно взяли, — сказал Лева, — что я даже ложки не успел захватить.
– На мою ложку!
– Да не нужно, — ответил Лева. — Суп такой жидкий, что его можно пить прямо из миски.
— На вот, возьми хлеба. Не стесняйся, бери. Я хорошие передачи получаю, сыт.
Лева взял кусок хлеба и, помолившись, с аппетитом стал глотать горячую баланду.
Да, Господь не оставит. И вороны приносили хлеб Илье.

Пришло время вечерней поверки. Часть заключенных отправили, и Леве нашлось место на нарах. Он завернулся в пальто, подложил под голову руку…
Так началась его тюремная жизнь.
Засыпая, Лева молился о жене, о матери, о родных. Чтобы Господь утешил, успокоил их. Ведь все от Господа, и Он знает, каким путем ведет верующего человека и для чего.
Он знает сегодняшний день. Знает и завтрашний.
— Да будет воля Твоя! — молился Лева.

Глава 3. Сильные волны

«Ибо Ты был убежищем бедного, убежищем нищего в тесное для него время, защитою от бури, тению от зноя; ибо гнетов дыхание тиранов подобно буре против стены» (Исайя 25:4).

Однообразно шли тюремные дни. В камере содержались те, кто ожидал вызова в суд. После сюда большинство приходило, как правило, осужденными. Их переводили в другие камеры, где содержались приговоренные к разным срокам лишения свободы. Лева, привыкший к бурной студенческой деятельности, научной работе, испытывал невольное, бездействие в тюрьме как нечто весьма мучительное. Он беседовал с другими заключенными, но нельзя же все время беседовать! Он много размышлял, молился, иногда тихо пел. В минуты, когда на душе становилось особенно тоскливо, он пел на старинный напев гимн, который пели первые русские братья — светочи Евангелия в страданиях и узах:

«Страшно бушует житейское море,
Сильные волны качают ладью,
В ужасе смертном, в отчаянном горе,
Боже мой, Боже, к Тебе вопию!»

Сжалься над мною, спаси и помилуй!
С первых лет жизни я страшно борюсь,
Больше бороться уж мне не под силу;
«Боже, мой Боже!»— Тебе я молюсь.

К пристани тихой Твоих повелений
Путь мой направь и меня успокой,
И по пучине житейских волнений
К берегу выведи, Боже благой!»

Этот гимн в глазах Левы был как бы молитвой, и духовные взоры его обращались к небу. Он смотрел в окно, но там неба не было видно. Была зима, толстые слои льда покрывали стекла. От окна парило, потому что воздух в камере был сырой.

Очень хотелось сообщить родным в Куйбышев, что он находится в тюрьме. Те, кто получал передачу, давали ему листы из тетрадей. Не имея конвертов, Лева складывал их треугольником, на внутренней стороне листа писал краткое письмо жене, матери, на другой — адрес. Письма принимались надзирателем, проводившем проверку, но доходили ли они, было неизвестно. Лева все возложил на своего Лучшего Друга, Который среди этих волн стоял у руля его жизни.

Да, как ни тяжело будет жене получать удар за ударом, а все же его доят — ее известить. Ведь она уехала от него из Уфы срочно по телеграмме: в Куйбышеве умерла ее единственная сестра. Поехала хоронить.

Он писал Евладовым, прося узнать и сообщить семье, когда у него будет суд. Медленно, очень медленно тянулись дни. Воспоминания, одни за другими, проходили в сознании, словно легкие облака. Медленно проходили перед ним воспоминания: то как грозные тучи, из которых блистали когда-то молнии и слышались раскаты грома; то вспоминались дни ясного детства…

О, этот военный вопрос! Сколько с ним связано мук… Когда же люди перестанут учиться воевать? Он вспомнил, что такие сильные противники кровопролития, как Н. А. Левинданто, Мих. Тимошенко — и те после ряда ссылок надломились и решили признать необходимость участвовать в войне наравне со всеми прочими гражданами. Сколько раз Н. А. Левинданто беседовал с Левой после этого и доказывал ему.
— Я сам удивляюсь, — говорил он, — как это я не понимал. Ведь без оружия нельзя обойтись. Ведь Слово Божие ясно говорит: «Начальник есть Божий слуга, который не напрасно носит меч».
— Да, это верно, — парировал удар Лева. — Власть имеет меч и свои функции. И это, то есть власть, Божье установление. Без него были бы анархия, грабежи и насилия. Но тем не менее Христос сказал: «Царство Мое не от мира сего», и мы, верующие, не можем быть под властью мира сего, так как свет не может быть тьмою. Существующие власти установлены от Бога, но они являются Христовыми учреждениями. Иисус сказал: «Отдавайте кесарю кесарево, а Божье — Богу». Мы выполняем все гражданские обязанности и военную службу. Но там, где касается Божьего — «Бог есть любовь»— во всяком деле наши руки простираются только на то, чтобы творить только любовь.

Лева вспомнил, как в ответ на эти слова брат Левинданто снисходительно улыбался и потом говорил:
— Я же так думал, но когда все братство стало думать иначе, я понял, что останусь в одиночестве, и решил лучше идти со всеми, нежели оставаться никому не нужным одиночкой. — Мало того, он еще и добавлял к этому обычный, набивший оскомину софизм:
— А вот, если твою мать будут резать бандиты? И ты будешь равнодушно смотреть? Не схватишь ли первое, что тебе под руки попадется, и будешь защищать ее? Или твою сестру будут насиловать хулиганы, а ты будешь смотреть или говорить о любви Божьей? Не следует ли тут принять меры, физически остановить насильников?

Лева знал много подобных примеров, доказывавших, что непременно, и в нужный момент, необходимо применить оружие. И вот теперь казалось, скажи Лева на суде, что он берет свои слова обратно, что он согласен на все, в том числе и поклясться в присяге. Как все будет хорошо! Но такие мысли даже ни разу не прилик ему в голову. Он все снова и снова вспоминал старинный стих нашего братства:

«Наш меч не из стали блестящей,
Не молотом кован людским;
Он, пламенем правды горящий,
Дарован нам Богом Самим.

Не плоть он людей поражает,
И братскую кровь он не льет;
Он душу и дух проникает,
И зло, и несчастье сечет.

Он цепи греха разрубает
И пленным свободу дает;
Сквозь дебри он путь пролагает,
И к истине путь тот ведет.

Как молнии грозные тучи
Пронзает он вражеский строй;
От Господа меч наш могучий,
И нужен ли меч нам иной?»

(Сборник духовных песен ВСЕХБ, 1956).

Собратья по вере часто говорили Леве, что в духовном вопросе, в деле Божьем, конечно, меч иной не нужен. Но вот когда мы отдаем кесарю кесарево, то мы вооружаемся мечом и действуем как слуги кесаря.

Возможно, такая мысль и была для многих понятна и укладывалась в сознание, и тогда их совесть была свободна. Но Лева это никак уяснить себе не мог; и ему было вполне ясно — что он последователь Христа и должен поступать во всем так, как поступал бы Христос.

И теперь, в эти тюремные дни, ни малейшей тени сомнения не возникало в сердце Левы. Ал. Павел говорил, что всякий поступает «по удостоверению ума своего». И теперь Лева, находясь в тесных обстоятельствах, не получая передач, ощущая голод, имел защиту от бури в чудном образе Спасителя. Он вспоминал один из самых дорогих гимнов:

«О, образ совершенный
Любви и чистоты,
Спаситель, царь вселенной,
Пример мой вечный Ты.

На лик в венце терновом
Хочу душой взирать;
Хочу делами, словом
Тебе лишь подражать…»

И вот однажды днем Леву вызвали в канцелярию тюрьмы, где его ждал новый конвой. Тщательный обыск. Вооруженные милиционеры выводят его за ворота тюрьмы. Большая грузовая машина. Он садится в кузов, милиционеры стоят в кузове у кабины, машина тронулась.

— Везем вас на суд, — сказал начальник конвоя.
Улицы покрыты снегом. Мчится машина. И вот — здание мединститута, въезжают во двор: «В глаза Левы бросается висящее на стене объявление: «Показательный судебный процесс над бывшим студентом мединститута Смирнским Л. Заседание суда в главном зале. Начало…»

Леву окружили милиционеры и повели. Знакомые коридоры, учеба, институт. И вот теперь он должен быть судим и приговорен. Огромный зал переполнен. Профессорско-преподавательский состав, студенты. Конвой проводит Леву вперед и усаживает внизу перед сценой. На сцене большой стол, покрытый красным сукном. Лева, стриженый, похудевший, для многих неузнаваем. Он оглядывается, смотрит кругом, видит знакомые лица и незнакомые лица.

К нему подошел человек, одетый в гражданское.
— Я ваш защитник, — говорит он, обращаясь к Леве. — Я знакомился с вашим делом и, чем могу, помогу. Мне кажется, нужно требовать, чтобы вам переквалифицировали статью, тогда будет меньше срок наказания. Думать о полном вашем освобождении не приходится, но я сделаю все, что могу, чтобы облегчить вашу участь.
– Я очень благодарен вам, — отвечал Лева. — Но я в защитнике не нуждаюсь.
– Если вы не можете оплатить меня, как своего защитника, то я готов вас защищать безвозмездно.
– Очень благодарю вас, — повторил Лева. — Но я верующий человек, христианин, и человеческая защита мне не нужна. Меня будет защищать Бог. И будет то, что лучше.
— Странный вы человек! Я вам добра желаю, но если не хотите, насильно я вас защищать не могу…

Он отошел. На сцене появились люди — мужчины, женщины. В зале наступила тишина. Всем было ясно, что члены суда занимают свои места. В центре сел судья, знакомый уже Леве по короткой встрече. Он выглядел сурово, угрюмо и старался показывать всем своим видом значимость свою и величие. Прокурор также выделялся среди остальных. Видимо, он чувствовал себя выше всех.

Судья огласил состав суда, перечислил народных заседателей, назвал прокурора, защитника. Потом он обратился к подсудимому с обычным вопросом, задаваемым в начале судебного заседания:
– Подсудимый, вы имеете какой отвод к составу суда?
– Да, имею, — ответил Лева.
Зал замер. Это бывало редко, чтобы подсудимый отводил кого-либо из членов суда. Для этого нужно было предъявить уважительную причину.
– Что вы хотите? — спросил судья.
– Прошу освободить меня от защитника, — громко и ясно сказал Лева.
– Как, почему вам не нравится этот защитник?
— Я отказываюсь от всякого защитника. Я верующий, последователь Христа. Христа судили без всякой защиты, и я категорически отказываюсь иметь защитника.
Лева говорил стоя и, когда говорил, оглянулся в сторону.

И кого же он увидел? Там, среди людей, стоявших у стены, кто-то торопливо пробирался вперед. Это был его отец. Видимо, весть дошла в Куйбышев, что в этот день Леву будут судить, и отец, оставив работу, приехал. Он, вероятно, только что с поезда, в шубе, с большим узлом в руках. Он смотрел на сына и старался пробраться поближе. Родное лицо отца, большой лоб, опущенные усы и глаза, полные любви и сострадания, устремленные на Леву…

В суде произошло замешательство; члены суда перешептывались между собой. Наконец вскочил прокурор и закричал:
— Судебный процесс отменяется, будет перенесен на другое время. Об этом будет сообщено отдельно. Конвой, немедленно уведите подсудимого.
Леву снова кольцом окружили милиционеры и вывели. Вели его мимо отца, он хотел остановиться, сказать папе самое лучшее, что было на душе, но его торопили, толкали. Отец только с какой-то особой любовью кивнул ему головой, и его провели мимо. Лева слышал, как отец просил разрешения передать ему передачу. Но — не разрешили.
Быстро посадили в грузовик, машина помчалась.

Лева невольно вспоминал Тараса Бульбу, который пробрался для того, чтобы взглянуть на своего страдающего сына Остапа…
Да, это была последняя встреча Левы с отцом. Начались бури за бурями, проходили годы за годами. Только у ног Христа он снова встретил своего отца, с которым в последний раз мог только взглядом обменяться в зале суда…

Глава 4. Ветер бурный

«Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон. Корабль схватило так, что он не мог противиться ветру, и они носились, отдаваясь волнам» (Деян. 27:14-15).

Леву привезли в тюрьму. Опять открылись перед ним железные двери. Опять эта зловонная, душная камера, и люди, люди, гибнущие, прокуренные, озлобленные, жаждущие свободы и ожидающие суда.
Лева сел на нары, опустил голову и задумался.
– Ну как, почему ты опять попал в нашу камеру? Не осудили, что ли? — спрашивали заключенные.
– Нет, суд не состоялся. Был опять в институте, в том большом зале, где я когда-то выступал на торжественной встрече профессуры с нами, поступающими. Но прокурор отложил суд, потому что я отказался от защиты.
– Как от защиты отказался? — изумились товарищи по камере.
– Да, отказался, — сказал Лева. — Хочу, быть всегда последователем Христа. Его судили без защиты, и мне она не нужна.
– Напрасно, напрасно, — заметили бывалые преступники. — При хорошем защитнике, глядишь, неполную катушку дадут по статье.
– У меня самый хороший защитник, — спокойно сказал Лева, — Бог, Он меня будет защищать.

И опять потянулись томительные, серые тюремные дни, ночи, полные тревоги и ожидания. Лева отлично знал, что если дело санкционировано прокурором и переведено в суд — свободы не видать, как бы он ни старался доказывать свою правоту. Однако отчаяния, уныния в душе не было. Лева знал, что без воли Отца Небесного и волос с головы не упадет. И если все это произошло и буря разразилась, то все имеет определенное значение. С одной стороны, это испытание его веры и стойкости; с другой стороны — это определенные планы Божий.

Он был спокоен; только было больно,– страшно больно за несправедливость. В самом деле, он искренно хотел служить в армии и абсолютно не уклонялся и не отказывался, но хотел служить только так, как позволяла ему его совесть, быть «милосердным самарянином». И он знал, твердо знал и был уверен в себе, что он был бы полезен там. Но нет, люди не понимали или не хотели понять.

В один из этих дней ожидания суда Леву вызвали на свидание. Перед ним его жена Маруся, она обнимает, целует его. Глаза ее полны грусти, она старается сдерживать слезы. Лева понимает, насколько ей тяжело.

Лева старался выглядеть бодро и утешал Марусю надеждой на Бога.
— Тебе не холодно? Я вот привезла теплые вещи. Изголодался, наверное, побледнел, похудел…
Лева на все отвечал:
— Все хорошо и терпимо.
Маруся рассказала о похоронах своей сестры Музы, о своем посещении суда.
— Лева, ты все же возьми защитника, хотя бы бесплатно. Все-таки и я, и мама будем спокойны. Я уже говорила с одним из адвокатов, и мы наймем.
Лева, однако, отказался от этой услуги и просил только об одном: молиться за него.
Сейчас Леву волновал только один вопрос:
— Что решит суд?

Маруся отнюдь не пыталась говорить с мужем о том, что, может быть, ему следовало бы несколько изменить свои убеждения, как это сделали многие собратья по вере. Она хорошо знала, что в своих стремлениях и взглядах Лева был кристально чист и никогда не мог покривить душой, отступив от того, что он рассматривал как истину, как святое святых. С этой точки зрения внушать ему что-либо было бесполезным занятием.

… И вот пришел час, когда Леву снова вызвали в канцелярию тюрьмы. Те же милиционеры, обыск, и опять они выходят за ворота тюрьмы. На этот раз Леву не посадили в грузовик, а повели по заснеженным улицам города. Он понял, что его ведут не в институт. Ему стало ясно, что суд будет не при народе, а при закрытых дверях, чтобы молва о его взглядах не распространилась широко.

Действительно, его привели к зданию суда Ждановского района, где он впервые встретился с судьей. Состоялся суд, посторонних никого не было. Лева посматривал, не появится ли жена. Ведь она еще в Уфе. Ей, вероятно, неизвестен день суда. Но Маруся так и не появилась.

Судья, народные заседатели, прокурор — все как обычно. Судья очень злой, раздраженно смотрит на Леву, как на своего личного врага. Зачитываются материалы дела, в которых излагается, что Лева, будучи студентом, явившись на призывной пункт, заявил, что готов служить в армии, но только по специальности фельдшера. В руки оружия брать не будет, и клясться в присяге также не будет.

Вопросов к нему было мало. Все склонялись к тому, что под предлогом религиозных убеждений Лева уклоняется от военной службы.
Ему предъявили статью 59, пункт 4-й Уголовного кодекса, которая предусматривала максимальный срок — пять лет лишения свободы.
В заключительном слове Лева сказал, что искренность его религиозных убеждений установлена советскими законами и что он не уклоняется от службы в армии, а просит дать ему возможность служить по указаниям своей совести.
Секретарь суда, ведя протокол, с недоумением смотрела на Леву. В сущности, все понимали, что суд был сплошной нелепицей. Даже по состоянию здоровья медицинская комиссия призывного пункта зачислила Леву в нестроевые, и никто его в действующую армию призывать не собирался. Но машина суда уже завертелась и должна была выдать свою продукцию.

Суд вышел из совещательной комнаты. Лева и охраняющие его милиционеры почтительно встали. Определение суда гласило:
— Пять лет лишения свободы.
Леву увели в тюрьму и, как осужденного, поместили в камеру для приговоренных. Вскоре пришла на свидание Маруся, принесла передачу и очень жалела, что не попала на суд, — ей не сказали точно время суда. Она старалась утешить Леву, а Лева взаимно утешал ее. Пять лет — это не малый срок, это значительная часть жизни. За это время он мог с успехом закончить институт и стать врачом. А теперь его ждала тюрьма, колючая проволока, лагерь…

В камере Лева встретил некоторых, уже осужденных, с которыми вместе был в подследственном изоляторе.
– Ну, как, помог тебе Бог, защитил? Сколько дали?
– Пять лет дали, — отвечал Лева.
– Ого! А где же Бог? Вот так защитник! Ха-ха-ха… — смеялись некоторые.
Эти насмешки Леву отнюдь ничуть не смутили.
– Да, Бог мой защитник. Он мог, бы сделать так, чтобы я вообще сюда не попал, и если мне дали пять лет — это не без Его разрешения. Он усматривает лучшее.
– Ну и фанатик! Ну и фанатик! — возмущался какой-то отпетый безбожник… — Говорил я, что Бога нет, и остаюсь при своей убежденности. Молится Богу, водку не пьет, не курит. Бог, видите ли, его «защитил». Вот и дали на всю катушку…

Эти насмешки и доводы атеиста не были даже искушением в глазах Левы. Он снисходительно смотрел на этого духовно ослепленного человека, глубоко верил и нисколько не сомневался, что Бог ведет его, как отец ведет свое дитя за руку. Весь опыт его прежней жизни, жизни больших страданий, в его глазах служил подтверждением извечной истины Библии: «Любящим Бога, призванным Его изволению, все содействует во благо».

Ожидались этапы. Куда, как? На пять лет. Может быть, на Север, а то и на Дальний Восток. Только пережившие приговор и ждущие этого этапа знают, как волнуется каждый, ожидая, как решится его судьба. Все знали, что попасть куда-либо на сельскохозяйственные работы, это — жить и остаться живым. А попасть в рудники, на каменоломни, на лесоповал — это значит — возможно, умереть, так и не увидя более ни родных, ни близких. Лева молился, говорил Отцу, говорил своему Лучшему Другу — Иисусу, и Дух Утешитель был с ним, и в этой скорби он чувствовал истинный покой, полное доверие Всевышнему. Куда повезут — знает Он, хотя жизнь и несется по разъяренным волнам, однако он не забыт в этой буре. Око Отца над ним, и этап пойдет туда, где для него будет самое лучшее.

Маруся пришла еще раз, принесла передачу, старалась поддержать здоровье Левы. Но Лева, как с ним бывало и раньше, всегда делился продуктами со всеми и был очень рад, что мог угостить других заключенных — голодных, как и все в те дни.

… Скоро, скоро этап. Последнее свидание. Маруся уезжает домой. Она передала ему привет от Евладовых, где остановилась, и глубокое сочувствие их горю. Неизвестное впереди, а Лева полон надежд. Может быть, Маруся — мечтал он — приедет и будет работать врачом в той самой местности, где в лагере будет и он. Будет как ангел-хранитель и для него и для многих страдальцев. Ему вспомнился Достоевский, он, осужденный в далекое изгнание, мог иметь большую радость, зная, что любящее сердце последовало за ним.

Зима, холодная, морозная. Дует ветер, поднимая облака снежной пыли. Окруженный конвоем, под лай собак этап идет к станции. Поместили в жутко холодные «теплушки», и хотя набили битком, но все же холодно, страшно холодно. Мерзнут ноги у Левы. Все тело дрожит.
Тронулся состав. Куда? Заключенным об этом знать не полагается.
Поезд шел по направлению к горам Урала…

Глава 5. Девятый вал

«И продолжалась немалая буря, то наконец исчезала всякая надежда к нашему спасению» (Деян. 27:20).

Они спали в теплушках, и хотя вагоны эти назывались «теплушками», но температура в них на этот раз явно не соответствовала их наименованию. Несмотря на то что заключенные прилагали все усилия, чтобы разжечь железные печи и подложить больше каменного угля, из этого ничего не получалось. Было холодно, дымно. А поезд мчался и мчался. Хотя Лева и был одет по-зимнему, в подшитых валенках, зимнем пальто и на голове малахай, все же он чувствовал, что промерзнет насквозь. Другие ощущали то же самое. Вес делали непрерывные движения руками и ногами, чтобы как-нибудь согреться.
Наконец, глубокой ночью печурка разгорелась, стало относительно тепло. Можно было прилечь вплотную с другими да нары и кое-как вздремнуть.

— Господи! — молился Лева, — Помоги, помоги мне выдержать все испытания. Дай только быть Тебе верным до конца. Да будет воля Твоя…
Лева не просил у Бога облегчения своей участи. Его единственная мольба была — чтобы он нашел в себе силы остаться верным до конца. В его сердце жили слова Писания: «Не бойся ничего, что тебе надобно будет перетерпеть». И нужно отметить: когда он вместе с другими заключенными в эту морозную ночь мчался в поезде в неизвестность, ни единой мысли не возникло в его сознании, что он поступил ошибочно, что нужно было действовать иначе, тем самым избежать этой катастрофы, этих страданий.

Остановка. Их высаживают из поезда, который продолжает свой путь по главной сибирской магистрали, и они слышат, как конвой говорит, что они едут на Белорецк. Эти слова ничего не сказали Леве, но знающие Урал опытные заключенные только вздыхают и качают головой.
– О, я там бывал, — говорит один высокий, худой. — Там огромный металлургический завод, делают проволоку. А кругом горы и лесозаготовки.
– А для чего там лесозаготовки? — спрашивает молодой паренек.
– Как же, дрова готовят, пережигают их на уголь, и на этом угле в Белорецке держатся все заводы.
Всем стало ясно, что впереди их ждут тяжелые, тяжелые работы.

К утру прибыли. Было темно, крепчал мороз. Яркие, ослепляющие лучи прожекторов освещали станцию и прибывший поезд. Заключенных до утра держали в вагонах. Когда рассвело, повели в колонию. Там всех поместили в большой карантинный барак, дали горячую пищу. Эти постные щи в другое время показались бы невкусными, — если бы вы знали, с каким аппетитом и наслаждением ели их промерзшие заключенные! Аппетит у Левы развился просто волчий. После промерзания в пути очень хотелось есть, но ничего не было вволю, «от пуза»: ни хлеба, ни щей. Некоторые, кто попал в тюрьму впервые, охали, вздыхали. Леве, однако, все это было так привычно. Уже третий раз на тюремном пайке, третий раз в жизни переносит холод и голод этапа и всякого неустройства. Невольно Леве вспоминались холод и голод, который он переживал некогда в сибирских лагерях. С тех пор прошли годы, а условия жизни для заключенных не изменились. Все то же.

В данный момент у всех был только один вопрос;
— Где будут отбывать срок?
Пробовали спрашивать у проходящих надзирателей, но те отвечали, что пока это неизвестно: начальство решает.

К вечеру всем было приказано одеться и выйти во двор колонии. Стали выкликать по формулярам и, проверив, направлять к вахте. Было ясно, что предстоит продолжать этап дальше. Наиболее пронырливые заключенные сумели выведать у надзирателей, что их направляют далеко от Белорецка, в леса на лесозаготовки. Куда, сколько километров предстояло идти, никто не говорил. Снова ввели в барак, произвели тщательный обыск, а потом вывели за зону колонии. Среди отправляемых были и совсем дряхлые старики. Лева с ужасом думал о них: как-то они доберутся?

Конвой принял этап, заключенные выстроились.
– Как с вещами? Как с вещами? — раздавались голоса.
– Подвод у нас почти нет, — отвечал начальник конвоя. — Несите сами.
Некоторые взвалили на себя мешки и чемоданы, но Лева чувствовал, что он не в состоянии нести свой узел, и поставил его в сторону. То же самое сделали и многие другие заключенные.
— Смотрите, пропадут! — раздалось предупреждение от конвоя. «Что будет, — подумал Лева. — Но нести я не в состоянии».
И снова надежда на Бога, вера в то, что без Его воли и волос с головы не пропадет. Эта уверенность вселяла в душу Левы внутренний покой.

Защелкали затворы винтовок, раздался голос начальника конвоя; заученная, наскучившая формула:
—– Шаг вправо, шаг влево будет считаться за попытку к побегу. Приказываю конвою применять оружие без предупреждения.
Этап двинулся, залаяли, завыли сопровождающие собаки.
Вначале дорога была хорошая, укатанная, снежная, но чем дальше шли через лес, тем она становилась мягче, кочковатее, и идти стало труднее. И опять Лева услышал знакомое обращение, когда он много лет назад, девятнадцатилетним, шагал по этапу:
— Подтянись! Подтянись! Не отставай!..

Наконец начальник конвоя остановил этап и приказал самым слабым, кто отставал и шел плохо, идти впереди колонны. Стемнело, но благодаря снегу и ярко светящей луне было почти совсем светло, и каждый шаг идущего этапа можно было легко наблюдать.
Шли и шли. Сколько километров — никто не знал. Но было ясно, что прошли уже более десяти, а может быть, и двадцати километров.

Лева чувствовал страшную усталость. Болели ноги, но нужно было идти и идти. Некоторые, кто нес свои вещи, выбившись из сил, бросали свои чемоданы и мешки. Около Левы в ряду, тяжело дыша, шел высокий, очень худой старик. Иногда он с силой вбирал в себя воздух и, казалось, готов был остановиться, но все же шел и шел. Старик понимал, как и все это одинаково понимали, что остановиться, перестать идти — было равносильно смерти. Ходили слухи о том, что отстающих конвой бил прикладами, травил собаками, а потом их «списывали», как якобы сбежавших.

Было далеко за полночь. Впереди на фоне ночного лунного неба виднелись лесистые цепи гор, виднелись долины, покрытые снегом. Впереди — неизвестность. Сколько еще нужно идти, никто из этих измученных людей не знал. Некоторые старики совсем ослабли и едва передвигали ноги.

На счастье, начальник оказался гуманным человеком. Он распорядился посадить ослабших на подводы, на которых везли вещи вслед за этапом. Несмотря на то, что мороз крепчал, — это чувствовалось по особо звонкому хрусту снега под ногами, — от Левы и от других валил пар. От этого непрерывного шествия было жарко.

Наконец между гор показалась долина, на которой виднелись темные бревенчатые бараки, обнесенные колючей проволокой с типичными вышками для часовых. Все невольно ободрились. Еще немного, еще немного… Эти постройки находились вдали, и это «немного» измерялось не одним километром. А они все шли и шли…

Но вот и вахта. Этап встретили начальник колонии, начальник охраны, представители леспромхоза, которые по отношению к прибывшей рабочей силе являются работодателями. Когда вошли в барак, уже светало. Все были настолько истомлены, что не хотелось даже есть приготовленный горячий завтрак. Несмотря на это, прибывшие наскоро были разбиты по бригадам и отведены в столовую. В бараках горели огромные железные печи, в них трещали и полыхали сосновые и еловые дрова. Тепло! О, как драгоценно это тепло!.. И вот, теперь можно лечь на нары и, не раздеваясь, уснуть. Не беда, что нет матрасов, одеял. Лишь бы поспать, отдохнуть…

Лева повалился на доски нар. Единственное, что он был в состоянии вымолвить, это «Господи, благодарю, что Ты помог дойти!», и затем уснул как убитый.
Когда он проснулся, ноги и все тело страшно болело. Он понимал, что это от непосильной нагрузки, без предварительной тренировки.
После обеда бригады были вызваны в штаб, где комиссия под председательством начальника колонии стала распределять заключенных в зависимости от их специальности и состояния здоровья. В основном медицинское комиссование заключенных было проведено еще в Уфимской тюрьме. Тогда же на всех были выписаны формуляры, в них была определена трудоспособность каждого. Теперь при приеме заключенных* присутствовал фельдшер колонии, тоже заключенный — огромный мужчина средних лет. Заглядывая в формуляры, он сообщал начальнику, какую трудоспособность имеет заключенный. Жалобы на состояние здоровья не принимались. Стариков, больных, инвалидов назначали в так называемую «обслугу», а кто умеет портняжить и плести лапти — в отдельные бригады.

Дошла очередь до Левы.
— Какая специальность? — спросил начальник, не поднимая глаз на него. Он, видимо, устал от приема столь большого количества рабсилы и спешил скорее покончить с этим.
— Медицинский фельдшер, — сказал Лева. — Студент мединститута.
Начальник оживился и взглянул на Леву с недоверием:
– В самом деле?
– Да, он действительно фельдшер, — сказал помощник начальника, рассматривая формуляр, — И был студентом мединститута.

– Вот хорошо! — воскликнул фельдшер из заключенных. — Народу теперь прибавилось много, и по штату полагается уже два медработника. Он будет мне помогать.
– Да, это хорошо, хорошо, — сказал начальник. — Да только скажи мне, Смирнский, за что ты сюда попал?
– Я баптист, — отвечал Лева спокойно и смело. — Хотел служить в армии по специальности фельдшера, не беря в руки оружия, а мне приписали уклонение от военной службы и дали пять лет.

– Баптист, баптист! — нахмурился начальник, и лицо его приняло сразу настороженное, враждебное выражение. — И ты от Бога не отказался, и в Евангелие свое веришь?
– Нет, не отказался, верю.
– Твердо веришь?
– Твердо, — ответил Лева.
– Так нечего с ним и разговаривать! Разведет еще баптизм здесь, в колонии. В лес его, и только в лес!
Возражать было нельзя. Лева повернулся и вышел.

Луч надежды, который вспыхнул, — работать фельдшером, отдавать свои знания для того, чтобы предупреждать заболевания и лечить их, быть в заключении действительно полезным, погас моментально. На душе Левы было темно, грустно и тяжело. Он знал из опыта первых своих заключений, что когда начальство относится к нему с презрением, хорошего ждать не приходится.

И невольно пришли на память Леве слова пожилого студента-партийца, сказанные им в общежитии, когда тот узнал, что Лева — верующий. «Лучше бы ты был бандитом, чем баптистом».

В самом деле, если бы Лева попал в лагерь за грабеж и убийство, несомненно, ему бы были открыты двери медицины: пожалуйста, работай в амбулатории и стационаре! Но он баптист. Какое страшное слово! Какие страшные люди, эти верующие, в глазах современного человека!

Прибывшие с этапом заключенные резко делились на две обособленные группы. Первая — это воры, всевозможные рецидивисты, которые уже побывали в лагерях раньше и имели свои законы, своих «паханов», которые управляли всем. Вторая группа — это «мужичье», как называл их преступный мир. Они попали в лагерь в первый раз, в большинстве случаев за растрату, мошенничество и всевозможные случайные преступления. Воров-рецидивистов поместили в отдельную бригаду, но на работу выходили все вместе и общались полностью. Воры бы, понятно, воровали, но воровать у вновь прибывших было, в сущности, нечего. Вещи свои заключенные сдали в так называемую «каптерку» и все получили одинаковое обмундирование: черные ватные брюки, телогрейки, бушлат, валенки; все это было новое — за счет снабжения из леспромхоза.

Вблизи самой колонии леса были уже вырублены, и поэтому на работу конвой водил бригады в отдаленные лесные делянки. За хождение пешком на дальние расстояния леспромхоз несколько приплачивал.

… Вот Лева опять на лесозаготовке; опять зима, опять снега, морозы. Опять сосны, ели, березы. Он вспомнил лесозаготовки на станции «Тайга» в Сибири, где он едва не погиб после годичного тюремного заключения. Теперь было значительно лучше. Раньше заключенным не разрешали разжигать костры, и приходилось замерзшую пайку хлеба грызть в течение рабочего дня. Теперь костры разрешены. Это потому, что по правилам лесозаготовок весь остающийся хворост надлежало сжигать, чтобы не засорять делянки.

Первые недели работы в лесу рассматривались как учебные. И хлеб и приварок в это время выдавались вне зависимости от того, сколько кубометров древесины заключенный заготовил. Раньше этого не было: сколько напилил, такую горбушку и получай.
Лева работал с усердием. Он знал, что от работы будут болеть руки, пока не привыкнешь. Но на этот раз они не заболели. Лева понял, что благодаря длинному, тяжелому переходу и физическому перенапряжению в организме произошла какая-то перестройка, и руки легче привыкали к работе.

Лева написал домой и теперь с нетерпением, ожидал письма. Что там? Как жена, мать, отец и все родные? Ни о ком из них давно ничего не было известно. И еще у Левы было сильное желание: ему так хотелось почитать дорогое Евангелие, но, увы, у него ничего не было.

Он только по обыкновению своему утром вспоминал тексты из Слова Божия и потом в течение для размышлял о них. Работая в лесу, он из бересты сделал тонкие листочки, наподобие записной книжечки, и на каждый день в нее записывал запомнившиеся тексты.
Поздно вечером, окончив прием больных, фельдшер приходил к нему и жаловался, как трудно работать. «Урки» всячески требуют освобождения, устраивают искусственные флегмоны, практикуют прочие способы членовредительства.
— Я уже ходил к начальнику, говорил насчет вас, но он сказал, что баптиста никогда не допустит.

На лесозаготовках произошло несколько несчастных случаев — порубов и ушибов. Лева решил стать безвозмездным медработником. Сшил себе сумку с красным крестом, получил у фельдшера бинты, йод, вату. И если где происходил несчастный случай, конвой звал его в ту бригаду, чтобы он оказывал помощь. Это очень радовало Леву, но это нисколько не снимало с него обязанности выполнять свою норму заготовки дров. Дрова готовились большие, длинные; сваленные лесины нужно было перепиливать, а затем с помощью кувалд и клиньев раскалывать на длинные поленья. Потом полагалось укладывать, сжигать хворост и к концу работы сдавать то, что успели заготовить.

С каждым днем силы Левы слабели. Теперь, когда его вызывали оказывать помощь, это его уже не радовало. Всякое лишнее усилие, лишнее движение было для него трудно. Он понимал, что страшное, неизбежное надвигается. Он знал: так именно слабнут люди на лесозаготовках. Плохо вырабатывают норму, плохо питаются, потом болеют и умирают.
— Господи, поддержи меня, дай силы, дай быть верным Тебе до конца!

Физические силы таяли, но духовные нисколько не уменьшались. Он по-прежнему верил и нисколько не сомневался, что стоит на верном пути, и молитва давала ему облегчение.
В колонии с «урками» творилось неладное. Они поняли, что на лесозаготовках им не выжить, и всячески бежали в болезнь от тяжести жизни. Искусственно заражали себя венерическими болезнями, путем различных угроз требовали освобождения от работы у фельдшера. Начальник же колонии дал ему строгое распоряжение — сокращать количество освобождаемых от работы по болезни. Фельдшер был между двух огней. Однажды, когда он отказал одному жулику в освобождении, тот схватил бутылку с лекарством и бросил ее в фельдшера. К счастью, бутылка скользнула по голове, разбила очки, но не разбила голову. Теперь фельдшер принимал больных, вооружаясь огромной дубиной. В одной руке он держал дубину, а другой — протягивал больному рюмку с лекарством.

— Тяжело, ужасно тяжело. Не пойму, что и делать, — жаловался Леве.
На лесных заготовках Лева стал работать с одним истощенным, ослабшим казахом, который его принял в напарники. Оба они были слабые и с трудом напиливали небольшое количество дров. К вечеру, когда их укладывали, казах говорил Леве, вздыхая:
— Силу кончал, больше не могу; что хочешь начальник делай, а силу кончал…

… Это был морозный зимний день. Лева работал изо всех сил, но чувствовал, что и он «силу кончал». Впереди и сзади — горы Урала. Нет ни надежды, ни просвета. Срок, определенный ему, только начался, а он уже «силу кончал».
К вечеру Лева совсем выбился из сил, с трудом передвигал ноги. А впереди — длинная дорога до колонии. Дойдешь ли? Он сел на пень и задумался:
— Вот, видно, и конец!
Он вспоминал, как гибли люди на лесозаготовках там, в Сибири. Подняв взор к небу, он тихо прошептал:
— Боже мой! Сжалься надо мною. «С первых дней жизни я страшно борюсь. Больше бороться уж мне не под силу…»

Их выстроили и погнали. Темнело. Лева делал последние усилия, чтобы идти. Лишь бы добраться, лишь бы не упасть! А ведь завтра тоже надо идти на работу.
Никакой надежды!
Темно, беспросветно.
Он смотрел на небо, а небо молчало…

Глава 6. «И волны смолкнут…»

«…они воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их» (Пс. 106:28).

Утром, проснувшись, Лева почувствовал, что силы не восстановились. Поднялся на нарах, и ему показалось, что все шатается, движется, как на корабле.
— Господи, Ты видишь, Ты знаешь, больше сил нет.
Идти к лекпому он не мог. Он знал, сколько людей стояло по утрам у избы, в которой была амбулатория, умоляя об освобождении. Возможно, фельдшер и дал бы ему освобождение, но фактически у него никакой болезни не было, кроме этой ужасной слабости.

И вот внезапно среди народа, снующего в бараке, Лева увидел лекпома. Это был огромный здоровенный мужчина, одетый в серый бушлат. Он шел прямо к нему.
— Позавтракайте с бригадой и приходите прямо ко мне, в амбулаторию, — сказал он. — Я договорился с начальником. Беру вас к себе санитаром. Ждем комиссии из управления…
И вот Лева в амбулатории, надел серый халат санитара, старается вытирать пыль, наводить порядок, но сил… сил нет.

Вечером он помогает фельдшеру на приеме больных. Это был ужасный прием. После недавнего нападения, во время которого у лекпома разбили очки, он производил прием, вооружившись огромной дубиной. В одной руке держал дубину, а другой протягивал больному рюмку с лекарством.
— На, пей от кашля. Освобождения нет, температура нормальная. Валяй, не задерживайся.
Рядовые урки уходили, понуря голову, но «паханы», бывалый народ, требуя освобождения, устраивали разные искусственные повреждения — «мостырки». Особенно шумели сифилитики, и очень было трудно разобраться, то ли заключенный действительно болен сифилисом, то ли устроил себе искусственную язву.

Фельдшер жалел Леву и, подметив его знания в практической медицине и во всяких симуляциях (Лева годами работал фельдшером в заключении), стал относиться к нему с уважением. Он даже рано утром вставал и мыл за Леву пол в амбулатории. И хотя Лева уговаривал его не делать этого, он продолжал всячески помогать Леве в его санитарных делах.

Приехала комиссия. Проверяли организацию производства, быта, лечебной работы. Вызвали Леву:
– Так у вас имеется фельдшер с большими знаниями, — обратился приехавший начальник 3-й части к начальнику колонии. — Почему же вы его не используете?
– Он баптист.
– Баптист? Принесите его формуляр, а пока я с ним побеседую.
Задав Леве несколько вопросов, начальник показал присутствующим, что Лева хотя и баптист, но уже не такой страшный зверь и может работать по специальности. Конечно, под наблюдением. — И затем добавил: — С проведением мероприятий, направленных на его перевоспитание.

Лева благодарил Бога. Теперь он может свои знания направить на то, чтобы помогать людям. Но как это трудно! Лечить больных — это, одно, санитарно-профилактические мероприятия — это другое. Но надо еще уметь ладить с преступным миром. А они, как правило, всячески избегают работы, труда.

Организовали стационар. Ослабевших выделили в отдельные бригады: имея большой опыт работы с преступным миром, Лева нашел взаимопонимание с ведущими «паханами». Фельдшера, который был до него, куда-то отправили.

Стояла суровая уральская зима. Морозы, снега, долгие ночи. И среди этой жизни в заключении главной радостью было получение писем. Отрезанный от жизни колючей проволокой, заброшенный в далекие снежные горы Урала, Лева имел как бы маленькое окошечко в свободный мир, это — письма матери и жены. Иногда писал отец. Благодаря этим весточкам Лева знал, как и что происходит в семье, кто болен, какие радости и горести были у его близких. Общин верующих в то время не было, и лишь иногда родные сообщали о ком-нибудь из близких верующих. Все письма дышали бодростью, любовью, надеждой на лучшее будущее. Маруся обещала летом приехать к нему на свидание.

У Левы не было с собой Евангелия. Среди заключенных не было ни одного, с которым Лева мог бы поделиться своими духовными запросами. Но Друг жизни — Иисус был всегда рядом и утром рано, и поздно ночью. Лева, как бы он ни был занят, всегда выделял для общения с Ним хотя бы несколько минут. И тогда, когда ему было очень тяжело, на работе были неприятности, он внутренне обращался к Лучшему Другу и всегда находил у него поддержку или хороший совет.

Колония, в которой Лева находился, была расположена на территории леспромхоза «Капкалка» и представляла собою поселение из нескольких больших бревенчатых бараков в Уральских горах. В этих бараках из года в год содержались заключенные лесорубы, заготовлявшие лес для белорецких домен.
Поговаривали, что предстоит переселение на другой участок, где леса больше и есть речка для весеннего сплава.

Глава 7. Свидание

«Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, и страждущих, как и сами находились в теле» (Евр. 13:3).

Приближалась весна 1941 года. Где-то на юге повеяло теплом, а седой, заснеженный Урал еще спал глубоким зимним сном. Стояли морозы, были вьюги, весной еще не пахло.

Неожиданно в Капкалке все встревожилось, зашумело, заговорило. Заключенные узнали, что предстоит большой этап. Работники охраны и начальство колонии держали все в секрете, но десятники и руководители леспромхоза, дружески относясь к людям, лишенным свободы, сообщили им, что большинству предстоит отправка. Этап, переезд для заключенных — каждый раз самое тяжелое. И не только потому, что можно попасть из огня да в полымя. Лесозаготовки — это, безусловно, тяжелая, трудоемкая работа, но есть еще тяжелее и потруднее. Это рудники, шахты. Да и сам этап, если он дальний, например, на Север, в Заполярный круг, может унести все здоровье.

Скоро, однако, все выяснилось, и заключенные облегченно вздохнули. Оказывается, их направляли, как это предполагалось и раньше, в один из соседних леспромхозов, где была сплавная река. В ту часть заключенных, которая отправлялась для формирования новой колонии, был включен и Лева. На душе у него было совершенно спокойно. Он знал и твердо верил, что без воли Отца Небесного и волос с головы не упадет. И Отец усмотрел для него нечто лучшее в этом суровом, тернистом пути заключения.

Людей выкликнули по формулярам, поместили в отдельный барак, произвели санобработку. Это была очередная баня со стрижкой всех волосистых мест на теле. Это делалось для того, чтобы предупредить вшивость и более легкого отыскания заключенного в случае побега. Произвели обыск каждого, вывели за зону, выстроили рядами, вещи сложили на подводы. Этап, окруженный охраной в черных полушубках, вооруженной винтовками, двинулся в путь.

Идти было очень тяжело. Дорога была узкая, полузанесенная снегом. Кругом высились сосновые, березовые леса, и конвой, опасаясь побегов, все время грозно покрикивал. Ноги в валенках вязли в снегу, заключенные потели, выбивались из сил, но шли, шли, шли…
«Вот сейчас, — думал Лева, — мои друзья студенты, студентки кончают второй семестр первого курса мединститута, сдают экзамены. А может быть, учеба в самом разгаре. А я вот отвержен, выброшен за борт жизни, разлучен с женой, с семьей, изолирован от общества, как якобы злостный преступник. И за что? За то, что, следуя учению Христа, не захотел учиться проливать человеческую кровь, произносить клятву. Не Христос ли сказал: «Не клянитесь вовсе». О, когда же придет день, о котором предвозвестил пророк Исайя: «Перекуют мечи свои на орала, и копья свои на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать…»

Но так же как в горах Урала не веяло весной, так и на земном шаре не веяло миром. Заключенные через КВЧ получали газеты и знали, что творится на белом свете, Гитлер все более и более разжигал пламя войны, кровопролитие и смерть охватывали многие народы.

… Измученные, поздней ночью заключенные добрались до Куезов — это был леспромхоз, подготовленный к большому лесоповалу. Там были бараки для заключенных, как обычно огражденные проволокой; вблизи — бараки для охраны и работников леспромхоза.
Кругом на сотни километров стояли занесенные снегом деревья, девственные уральские леса.

Леве под медсанчасть выделили отдельный небольшой барак, В амбулатории была маленькая комнатка, отгороженная досками. В ней начальник колонии разрешил жить Леве.

Это было чудесно. Иметь свой уголок, после работы сидеть за столиком и заниматься у окна, выходившего во двор колонии. Лева благодарил Всемогущего Бога. Он сразу же написал письма домой — жене, матери — о перемене адреса и просил немедленно выслать посылку с медицинскими книгами, медицинским инструментарием, который был у него дома. Оборудование медсанчасти было очень убого, Лева же горел желанием, чтобы у него были и инструменты и медикаменты. Помимо этого, он очень просил прислать ему два тома стихотворений Н.А.Некрасова.
Все это Лева вскоре получил.

В образовавшуюся новую колонию приехала начальница санчасти Белорецких лагерей, молодая, одетая по-военному, видимо фельдшер. Она быстрыми шагами вошла в амбулаторию и, обращаясь к Леве спросила:
– Где здесь фельдшер?
– Это я, — ответил Лева.
— Не шутите, — сказала начальница. — Тут должен быть какой-то старик.
— Нет, я фельдшер, — подтвердил Лева.
Начальница разделась, села и, недоуменно глядя на Леву, сказала:
– Мне говорили, что здесь фельдшер какой-то верующий фанатик. Я и вообразила старика с большой бородой. А вы? Неужели же вы на самом деле верите в Бога?
– Да, верю, — спокойно сказал Лева и, улыбнувшись, добавил: — Верю в Христа Спасителя и учился в Уфимском мединституте и оттуда попал сюда.
— Да что вы, с ума сошли? Вот диво-то какое!
Начальница отнеслась к Леве очень участливо и, слушая его историю, все качала головой, будучи уверенной, что он ни за что ни про что сгубил себя.

Бедная, она никак не могла представить, что есть Бог — Творец неба и земли, Отец всех людей, и что Евангелие и все то, что в нем сокрыто, — есть самые великие драгоценности, которые когда-либо знал человек. Все это казалось ей чрезвычайно странным, чем-то древним, давно отжившим, наподобие сказок о бабе-яге или лешем в лесу. Но она видела, что Лева жил своей верой, чем-то необыкновенным, и это поражало ее.

Начальница пробыла несколько дней, проверила работу медсанчасти, произвела отбор инвалидов, дала Леве целый ряд инструкций, форм отчетности и уехала.
С обувью — валенками — в колонии было плохо, и инвалидам поручили плести лапти. Благодаря лаптям инвалиды неплохо питались.

В целом питание в колонии было неплохое. Те, кто работал в лесу, а особенно те, кто выполнял норму, получали достаточно хлеба. Кроме того, нужно отметить, что начальство, создавая новую колонию, постаралось не брать в нее «урков» и воришек. Заключенные, в основном, были трудящиеся, осужденные за бытовые преступления. Лева питался из пайка ИТР и был вполне сыт. Сахар он не любил и ежемесячный паек стал складывать в рюкзак, висевший в его комнате.

Маруся писала, что у них весна, тепло. С Урала же зима, казалось не хотела уходить. И Лева писал своей подруге:
«Еще вчера ласкало солнце, пели громко петухи и щебет птичек на березе был так приятен. Ты говорила: «Еще немного, придет весна, и на окно букет цветов поставлю я. Сегодня первое апреля, а небо черно, непроглядно, с утра метет, несет, взвивается… Все ударило в окно. Все сыплет, сыплет мертвый белый снег. Верь, бацилла Коха не тронет. Впереди — май. Ты ждешь весны, ты ждешь любви. Жди!» Сердце Левы всегда было наполнено великой надеждой, что как непогода в природе, так и непогода в сердце человека должна кончиться. Придут ясные дни…

Весна приходит на Урал неожиданно, быстро, бурно. Сразу потеплело, необыкновенно быстро стал таять снег, откуда-то прилетели птицы, набухли, распустились почки, забелела, заблагоухала черемуха, и на зеленом ковре под деревьями появилось много ярких всевозможных цветов.

Лева любил весну, но теперь она словно захватила его. Кругом все зеленело, пело. В окна стационара, амбулатории смотрел оживший лес. И в эти дни, в свободные минуты, он с восхищением учил наизусть чудные некрасовские строки о весне:

«Идет-гудет Зеленый Шум,
Зеленый Шум, весенний шум…»

И еще:

«Я наслушался шума иного…
Оглушенный, подавленный им,
Мать-природа! Иду к тебе снова
Со всегдашним желаньем моим —

Заглуши эту музыку злобы!
Чтоб душа ощутила покой
И прозревшее око могло бы
Насладиться твоей красотой».

И зимой приходилось Леве выходить на лесозаготовки, проверять технику безопасности. Теперь же, весною, прогулки под охраной конвоя на лесоразработки были для него наслаждением. О, как пахли травы! Какой аромат исходил от свежесрубленного леса! Вся природа жила и славила своего Творца. Лишь только человек шел путем насилия и злобы…

Однажды к Леве в амбулаторию пришел молодой охранник:
– Слушай, доктор, я видел про вас какой-то странный сон.
Какой же?
– А вот приснилось мне, что захожу я в вашу комнату, и будто вы стоите на коленях и молитесь Богу.
– А когда вы этот сон видели? — спросил Лева.
– К утру приснилось мне, — ответил, улыбаясь, охранник.
– Значит, сон правильный, — сказал Лева. — Я и утром и вечером всегда молюсь Богу.
– Да неужели вы верующий?
– Да, и я удивляюсь, как могут люди искренно быть неверующими. Ведь когда зрячие говорят слепым, что есть свет, солнце, дивные краски цветов, то слепые, хотя и не видят этого, слушая зрячих, все же думают: наверное, все это есть, а не выдумка. Так и человек неверующий, хотя он и не видит то, что видит верующий, но искренно отрицать это не может.

В колонию приехал начальник всех белорецких лагерей. Это был высокий, плотный военный. От всех начальствующих, от всей охраны и от всех заключенных он отличался тем, что, как говорили о нем, никогда не материлися, не «лаялся». Все остальные — и охраняющие, и охраняемые — густо пересыпали свою даже совершенно спокойную речь сплошным матом.

Войдя в амбулаторию к Леве вместе с сопровождающими, начальник, как говорится, с места в карьер начал самым энергическим образом «перевоспитывать» его.
— Да что ты, в Бога веришь? Ведь это просто диву даешься! Сейчас-то и старики не верят…
Но, вступив в беседу с Левой, он заключил:
— Вот это верующий! Вот это настоящий верующий!
И впоследствии, когда он приезжал вместе с кем-либо из начальства, например с руководством Белорецкого металлургического комбината, он вел их прежде всего показать Леву и знакомил их с ним, рекомендуя как настоящего верующего. Большие люди удивлялись, задавали Леве вопросы, качали головой.
– А у вас не бывает сомнения, что вы не на правильном пути? — спрашивали иногда Леву.
– Нет, никогда! — бодро и уверенно, смотря в глаза собеседнику, отвечал Лева.

Вот пришло и лето! Маруся писала, что собирается приехать к нему на свидание. С нетерпением ждал этого дня Лева. Как-то они встретятся? Как дадут свидание? Лева старался об этом не думать, возлагая все заботы на Отца. Но мысли шли, ожидание нарастало. Лишь только тот, кто был в заключении, кто долгие месяцы, а возможно, и годы был в разлуке с близкими и родными, поймет, что означает для него слово «свидание».

Спаситель знал томление каждого сердца и знал, что переживает узник. И потому-то Он так высоко ставил заповедь: «Был в темнице, и вы посетили Меня».
Это была пора, когда общины, церкви были разбиты. Каждый верил в душе, но на подвиг — посетить заключенного — кто бы мог отважиться? И за всю многолетнюю тюремную жизнь в изгнании никто из верующих не посетил Леву, не взял свидания. Лишь только мать однажды и жена дважды посетили его.

И даже тогда, когда братство было восстановлено и новые бури неслись над головой Левы, никто не решился взять с ним свидания. И это вовсе не потому, что оно было невозможно — «кто ищет, тот всегда найдет», а потому, видимо, что, как это понимал и сам Лева, уровень любви Христовой в те дни в братстве не был на должной высоте.
Ожидая Марусю, Лева невольно вспоминал, как когда-то к нему на Беломорский канал приехала его мама на свидание. Даже самые черствые преступники глубоко переживают свидание с матерью, и в одной тюремной Песне поется:

«Не дождусь я того воскресенья,
Когда мать на свиданье придет
И своей материнской слезою
Арестантскую грудь обольет»

О, как рад был Лева тогда приезду мамы! Им тогда выделили на берегу реки Выг маленькое помещение при центральном насосе. И какие счастливые часы они имели там! Мать привезла Евангелие, приходили заключенные братья, и она была матерью всем им.
Это было несколько дней, но они записаны на небе.

…И вот, наконец, Маруся приехала. Охранник сообщил ему, что жена стоит у проходной. Он подошел, помахал ей, своей маленькой Марусе. Глаза ее сияли.
— Вот добралась до тебя! — крикнула она. — А дорога-то все лесом, лесом. Шла, шла…
Впоследствии Маруся описала весь свой путь в стихотворении, в виде дневника:

Да, ехать дальше труден путь,
Но надо, надо как-нибудь
Найти дорогу попрямей.
Мне ехать хочется скорей…

Спросила у людей. Ответ:
«Туда прямой дороги нет».
Здесь горы, здесь кругом леса
и вечно хмуры небеса.

Билет на поезд не дают:
Здесь по неделям люди ждут.
Километров-то много здесь?
Да двести или триста есть!

Пешком туда ведь не дойдешь,
Медведю в лапы попадешь…
И в руки карту я взяла.
По карте всякие пути

Проехать можно и пройти.
Но все кругом далекий путь.
Нельзя ли ближе как-нибудь?
Скорее надо мне, скорей!

И вот черта реки прямой.
Что за дорога? — Самолет!
Как не придумала вперед!
Вот путь чрез горы и леса:
Подняться надо в небеса

и опуститься там, вблизи.
Скорей лети, скорей вези!
И замирает сердце вдруг,
Но это вовсе не испуг,

а нетерпенья трепет мой.
Тебя увижу ль я, родной?
С тобою вместе будем мы.
Исчезнет горе власти тьмы.

В душе моей рассвет и день;
Падет покров и ночи тень…
Я с вечера собралась в путь,
Рассвета дождалась чуть-чуть.

А ночью гром и дождь шумит.
Вдруг самолет не полетит,
Коль будут тучи и гроза?
Сомкнуть я не могла глаза.

Но утром ясен небосвод.
В одиннадцать будет самолет, —
По телефону говорят.
Я собираю свой «наряд»:

Галоши, плащ и сухари.
Как не боишься ты? Смотри,
ведь для полета труден путь.
Не лучше ль будет отдохнуть,

день, два иль три машину ждать —
Здесь славно можно погулять…
А что вы говорите мне?
Я полетела б и во тьме

И поплыла бы в ураган;
Ведь там родной мой «мальчуган».
На аэродроме ждет машин
Какой-то важный гражданин

и девушка. Она спешит.
Но как начальник разрешит?
И ждали, ждали целый день…
Сначала тучи, ветер, темь,

затем — в машине перегруз…
О, нет, я, верно, не дождусь!
И так до вечера ждала,
И снова день и до утра…

Наутро ожиданье тож,
А день сияющий погож.
Но вот идут, меня зовут,
Мне вещи на поле несут.

И взмыли вверх. Лишь ветра свист.
Смотрю я из кабины вниз:
Леса, и горы, и поля…
Ух, далеко внизу земля!

Мы под горой идем, и вот
мне говорит вдруг пилот: —
Грозу передают сейчас.
Придется сесть в недобрый час

Не там, где надо. Как-нибудь,
куда-нибудь, Лишь дотянуть… —
И, сели… Ждали. Снова день.
То дождь, то ветер, тучи, темь.

Ведь самолет-то мой «У-2»,
летает он едва-едва.
Но все же он меня довез
скорей, чем черный паровоз.

До Белорецка добралась,
Пешком я дальше пробралась
Через леса, через поля…
Везде родная ведь земля!

Усталости не знала, нет.
Скорей бы донести привет
Тебе от мамы, от друзей
И увидаться поскорей!..»

К Леве относились все хорошо: и начальство и охрана. Начальник конвоя приютил жену Левы в своей семье. Лева подал заявление — разрешить свидание с женою. Ему разрешили — на три дня.

Свидания в этой лесной колонии еще не были организованы, не было и помещения для них. Поэтому начальство, посоветовавшись, определило, чтобы свидание происходило в проходной — той самой, через которую проходили конвой и бригады.
Свидание разрешалось только на пятнадцать минут. Это было меньше всего, что они ждали. В неуютной, грязной проходной, на скамейке у перегородки надлежало им встретиться.

Свидание состоялось в присутствии дежурного по охране. Эти объятия и поцелуи после долгой разлуки невозможно передать. Чистая, святая любовь освещала все. Убогая обстановка проходной как бы перестала существовать.

Едва переступив порог тюрьмы, среди всевозможных испытаний и волнений, Лева никогда не забывал своей маленькой Маруси. Среди тягот и тьмы последних лет она была лучом света, который пробивался во мраке. Ведь было так темно, так мрачно! Потускнела, потухла духовная жизнь в братстве, исчезли общины, и от молодежи, которая некогда шумно, горячо заявляла, что она идет за Христом, не осталось ничего, хотя бы слабо светящегося огонька. Неверие, грех торжествовали полную победу. И словно не было никакой надежды на просветление.

И в эту пору они пошли вместе, и в ней, которая жила среди общего мрака, заискрились лучи света. И это потому, что Лева старался разжечь этот свет. Это получилось само собой. Надежда, молитва все ярче разгорались. Для Левы его спутница была чудной и необыкновенной, дарованной, среди всех его горестей, свыше. И здесь, в Куезах, каждый вечер, кончая работу, он вспоминал их маленькую, очень короткую жизнь. И она казалась ему чудной, необыкновенной музыкой. И вот эта музыка сразу остановилась, разбилась, остались одни воспоминания. А чувство любви горело, и дух, душа и тело жаждали совместной жизни, труда, больших радостей…

И когда пришла в Уральские горы, весна и появились первые признаки жизни, чудные белые подснежники на проталинах, Лева сравнивал свою Марусю с этими цветами. Он писал:

«Спали почки на березах. И рябина и осина не видали солнца. Лишь один ты, маленький беленький цветочек, увидел светило дня».

… И вот они встретились в этой проходной. Неприятно как-то говорить при совершенно чужом, равнодушном человеке. Маруся рассказала о пережитом, о чем уже писала: ее единственная родная сестра умерла от осложнения после родов, осталась маленькая девочка Юля, и теперь все ее любящее, заботливое сердце обратилось на сироту. Отец Юли оставил девочку на ее попечение, и уехал в другой город, к родителям.
Маруся с блестящими глазами рассказывала, какой чудный ребенок эта Юля, как бабушка и дедушка заботятся о ней. Расспрашивали о деле Левы, как его осудили и почему кассация не дает никаких результатов.

Ни единого упрека не высказала она Леве, ничем не дала понять, что, может быть, он поступил неправильно. Маруся знала, что он не покривил душой, а поступил по совести, и не осуждала его, хотя жизнь была разбита и учение Левы прекращено.
— Ваше время давно вышло, заканчивайте свиданку. — А им казалось, что свидание только что началось. Дежурный же утверждал, что время свидания давно истекло и пора расставаться.
И вот она стояла по одну сторону проволоки, он — по другую. И оба смотрели друг на друга.
— Я пойду за земляникой, — крикнула Маруся, — тут в лесах, говорят, ее много.
Она ушла быстрыми шагами по тропе, которая вела в соседний лесной массив.
Лева долго смотрел ей вслед, а на душе было горько и радостно. Радостно, что наконец-то все же они свиделись, и горько, что свидание было какое-то куцее, коротенькое, — не такое, как некогда было свидание с матерью на Беломорском канале.

На следующий день им опять дали пятнадцать минут, и Маруся передала Леве горшочек земляники. Лева высыпал землянику, а горшочек вернул жене. Придя к себе, Маруся обнаружила, что горшочек полон писем. Получаемые письма Лева никогда не уничтожал, а тщательно подшивал и хранил.

От мамы Маруся передала Леве домашние лепешки. Эти лепешки так ярко напомнили Леве дом и детство. Лепешки были завернуты в обрывки бумаги, на которые проверяющие не обратили никакого внимания, но для Левы это была драгоценность, так как мать выбирала лучшие статьи из духовных журналов «Радостная весть», рвала их на части и в них завертывала съестное. Таким путем Лева смог получать духовную пищу. Эти листочки Лева берег особенно тщательно, так что никакой общий «шмон» (обыск) не обнаруживал их. И даже тогда, когда он окончил свой срок и прошло несколько лет свободы и он снова попал в тюрьму, эти листочки невидимыми путями и без всякой его воли снова пришли в его руки.

В высшей степени приятен был чай с земляникой, и Лева, окончив амбулаторный прием, угощался им вместе со стариком-санитаром. Не забыл Лева угостить земляникой и тяжелых больных. Они все, как один, сорадовались Леве, что его посетила жена.

… Время за полночь, в колонии все спят. Бодрствуют лишь часовые на вышках. Начальник охраны в дежурке. Стук в окно комнаты Левы. Вскочил — видимо, кто-то заболел. Открыл дверь. Перед ним начальник охраны. Улыбаясь и подмигивая, торопит Леву скорее одеться. Они вышли из проходной, вышли из колонии и направились к баракам охраны. Сердце начальника расположилось — дать Леве тайное свидание, лицом к лицу.
Они были вместе. Все было тихо, благополучно. Так же под покровом ночи Лева вернулся в колонию. На следующий день Маруся уехала. Сколько приветов, лучших пожеланий поручил передать ей Лева своим родным.

… Быстро, как нечто мгновенное, промелькнуло это свидание, и от него остались лишь воспоминания…

Глава 8. Ничего в волнах не видно… (1941 – 1942)

«А нечестивые, как море взволнованное, которое не может успокоиться? и которого воды выбрасывают ил и грязь» (Исайя 57:20).

«И будут смятение, глады и моры, и братская кровь потечет…»
(из старой народной песни).

Жизнь в колонии шла своим чередом. Заключенные подсчитывали отбытые дни, и каждый ждал свободы. Колония выполняла производственное задание по лесозаготовкам. Заключенные были сыты, одеты. Многие местные из Белорецка и окружающих сел получали хорошие посылки и питались достаточно. Они были здоровы и трудоспособны. И Леве работалось сравнительно легко. Люди не стремились во что бы то ни стало получать освобождение. Истощенных не было. Инвалиды, слабые были трудоустроены. Санитарное состояние колонии было на должной высоте.

Вдруг что-то случилось. Произошло это летом 1941 года. И охрана и начальство — все как-то сразу отшатнулись от заключенных. Работники леспромхоза ничего не говорили, кроме того, что касалось вопросов выполнения плана. Письма прекратились, газет тоже не было. Приезжавших на свидание не допускали. На лицах всех людей была заметна какая-то особая, нарастающая тревога.

Но — шило в мешке не утаишь. Слух проник и полз среди заключенных:
— С кем? Как? Германия! — Это была страна, которая еще недавно давала лучшие заверения в дружбе с нами…
Наконец однажды вечером начальство, получив указание свыше, собрало всех заключенных и объявило, что фашисты вероломно напали на нашу Родину и действуют на нашей территории. Соответственно были брошены призывы — работать лучше, давать больше леса, столь необходимого домнам Белорецка. Ведь Белорецкие заводы вырабатывают металл для фронта. Заключенные в полной мере единодушно выразили возмущение действиями фашистской Германии, развязавшей войну. Обещали трудиться лучше, давать высокие показатели. И трудились, и работали, выполняя и перевыполняя план.

Был объявлен сбор пожертвований из личных средств заключенных, находившихся на счетах у них. Один из заключенных зажег всех, подписав крупную сумму. Однако вскоре выяснилось, что у него на личном счете не было ни копейки. У Левы денег на личном счете также не было.

Вскоре резко сократили план снабжения заключенных продуктами питания. Вслед за тем значительно повысили норму выработки на лесоповале. Получился явный разрыв между калорийностью питания и расходами энергии на работе. Люди истощались, слабели. Амбулаторные приемы росли, заболеваемость увеличивалась. Голод — страшный гость — пришел и стал властвовать над всеми. Появились лодыри, прогульщики, симулянты, «доходяги», копающиеся по помойкам, надеясь найти в них что-либо съестное — хотя бы селедочные головы, а потом варить их и пить.

Наступила зима 1941 года. Урал покрылся снегом. Настало время вьюг, морозов. Люди мерзли, обмораживались, грелись у костров. Участились случаи побегов. Но сыскные собаки настигали беглецов, их водворяли назад. Иногда бывало и так, что их убивала пуля стрелка.

Леве становилось работать все труднее. Бывший начальник лагерей ушел на фронт. На его место был назначен другой, по слухам — страшный матершинник. Шел декабрь, стояли страшные морозы. Была ночь перед Рождеством. Никогда не забыть Леве этой ужасной ночи.

Накануне приехал новый начальник колонии. Он страшно шумел, ругал заключенных и заодно местное начальство, что план не выполняется, что мало дров, что не принимаются меры воздействия на лодырей и симулянтов.

И вот, в эту ночь перед Рождеством рабочие бараки колонии были пусты. Люди, как обычно, еще до рассвета были выведены в лес, работали там весь день и затем оставлены в лесу на ночь, пока каждый не выполнит нормы.

Ночь перед Рождеством… Сияют на небе звезды, стоит не шелохнувшись лес. Снег скрипит под ногами. Только пройдешь немного — мороз пронизывает. О, эти муки Лева никогда не забудет. Муки за людей. Он знал, что многие истощены, нездоровы, и для них остаться в лесу на ночь — означает смерть.

Они с санитаром заготовили горячей воды. Он ждет, а время уже за полночь. И вот, наконец, везут. Везут из леса на санях замерзшие трупы, их везут и тащат к амбулатории.
«Нет, они не должны умереть, они должны жить!» — решает про себя Лева. Эти застывшие, закоченелые, с прижатыми к груди руками люди должны жить! Оттаивать, согревать, растирать, Зрачки расширены, пульса нет. Все больные в стационаре растирают замерзших. Лева мечется от одного к другому с огромной воронкой и желудочным зондом. Тот запас сахара, который висел в его комнате в рюкзаке, пущен в ход. Готовится крепкий, сладкий, горячий чай и через зонд, так как замерзшие не глотают и ни на что не реагируют, вливается в желудок. Желудок принимает на себя функцию грелки, расположенной у сердца. Сахар всасывается, и вот некоторые подают признаки жизни.
Вот Лева наклоняется над замерзшим, с помощью других раздевает его. Этот человек болен экземой, и как же он в это утро умолял Леву освободить его от работы! «Сил больше нет!» — говорил он. О том же умоляли и другие.

Лева освобождал многих, не считаясь с предписанными нормами. И вот теперь перед ним лежит замерзший. Ведь он, безусловно, нуждался в освобождении! Нуждались и многие другие, а Лева не освобождал. И вот теперь этот труп лежал перед ним, как ужасный укор.
«Кто я? — пронеслось в голове Левы. — Христианин? Какой ты христианин! Ты ужасный изверг, безвольный винтик в общей машине угнетения, в которой обезумевший, потерявший человеческий облик начальник уничтожает без сожаления других».
Но Лева дальше не углублялся в подобные мысли. Он весь отдался задаче — спасти человека. Он отогревал его застывшие руки и ноги и молил Бога, чтобы — что угодно, но чтобы этот человек не умер.

И этот человек не умер. Он вернулся к жизни. Вернулся с ясным сознанием.
У некоторых замерзших удавалось восстановить дыхание и сердечную деятельность, однако не деятельность коры головного мозга, и они быстро погибали.
Казалось бы, уроки этой рождественской ночи должны были что-то сказать начальнику, чему-то его научить. Но он действовал, как будто ничего не случилось: созвал совещание, дал указание, пригрозил и — уехал.

Старое руководство колонии, отчетливо понимая всю безрассудность распоряжений нового начальника, решило действовать по-своему. Их цель была — поддержать выработку и сохранить рабочую силу. Лева также прилагал все усилия, доказывая начальству — не с точки зрения гуманизма, об этом говорить было бесполезно и смешно, — а с точки зрения прямых интересов производства, что ослабевших нужно поддерживать и не бояться освобождения больных.

В течение зимы начальник из Белорецка приезжал не раз и всячески всех ругал. Однажды он придумал оригинальный выход из положения: «В целях поднятия производительности» собрал всю обслугу (поваров, банщиков, фельдшера и т.п.) и, объявив себя бригадиром, повел их в лес для выполнения плана. Но, конечно, из этого мало что получилось: как ни старался Лева, как ни изловчался до последнего, но дров нарубил мало.

А война полыхала. Заключенные получали газеты и знали, сколько мук и страданий переносит народ. Кровь лилась, и казалось, не предвидится конца этому страшному кошмару. Человечество, словно сошедший с ума великан, резало, рвало себя на части, захлебывалось в крови.

Маруся аккуратно писала Леве письма. Спустя месяц, после начала войны ее мобилизовали в армию, она получила назначение в авиацию и оттуда на фронт. Она описывала своему любимому другу все тяготы и переживания фронтовой жизни. Письма заключенным проверял цензор. Но письма жены Левы были так интересны, что их читали в штабе охраны, и лишь потом они попадали к Леве. Некоторые над Левой подшучивали:
— Уж если твоя жена в авиации, махни на нее рукой. О верности и разговора быть не может.
А когда Лева утверждал, что он спокоен за свою жену, многие полагали, что он просто недопонимает и не учитывает обстановку войны. И все же Лева был спокоен за Марусю, потому что он видел в ней как бы чудный подснежник, живой и растущий под солнцем Правды. Молитва, вера, надежда, любовь — вот что помогало сохранить свет во мраке.

Однажды, когда еще стояли морозы и дыхание весны не касалось Урала, начальник колонии приехал снова в Куезы из Белорецка. Он созвал руководителей производства, бригадиров, страшно кричал, грозил и в заключение предложил в корне перестроить производство, чтобы план был выполнен. На этом совещании Левы не было, он вел амбулаторный прием. Поздно вечером его вызвали в проходную. Там сидел разъяренный начальник. Он грозно взглянул на Леву и, пересыпая свою речь матом, начал:

— Вы знаете, что Родина в опасности, что лучшие сыны ее умирают на полях сражения, отстаивая каждую пядь родной земли. Умирают лучшие — поймите! А вы тут что наделали? Притаились и освобождаете больных. Больных нет, когда идет война. Все должны жертвовать собой за Родину. Пусть умирают под лесиной, как умирают лучшие сыны, не щадящие своей жизни на фронте. Вот я вам приказываю: завтра чтобы ни одного освобожденного не было, ни одного инвалида. А то — развели инвалидов!..

Лева пытался что-то возразить, но начальник вскочил, закричал:
— Молчать! Вот, нет у меня другого фельдшера заменить вас. А то бы снял вас с работы, сел бы верхом да погнал бы вприпрыжку в Белорецкую тюрьму. Там бы с вами, с притаившимся преступником, расправились…
И, обратившись к местному начальству, он добавил:
— Проследите, чтобы завтра ни одного инвалида, ни одного освобожденного по болезни не было!

Тяжкое чувство безысходности сдавило грудь Левы. Как быть? Ведь он, прежде всего, христианин и медработник… Вернувшись к себе в амбулаторию, он позвал старика-санитара и взял в руки список освобожденных. Да, многие были по-настоящему больны.
Лева молился, и внезапно мысль мелькнула в голове: стационар не запрещен. Так всех действительно больных срочно в стационар!
Он дал санитару список и велел немедленно вызывать всех больных и класть в стационар.
– Так у нас же белья не хватит, — заметил старик.
– Клади в своем…
– Коек не хватит.
– Клади три человека на одну койку.

Наутро был развод. Всех инвалидов вызвали на лесоповал. Освобожденных не было. После развода приехавший начальник со всеми сопровождающими лицами сделал обход колонии. Когда он вошел в стационар, он словно остолбенел. На каждой койке сидело по три человека больных. Начальник ничего не сказал. Ничего не сказали и прибывшие с ним. Вышли из амбулатории, сели. Начальник внимательно посмотрел на Леву и произнес:
— Так у вас, видно, материнское сердце…
Больше он ничего не добавил, встал, и все вышли. Может быть, случайно сказанные им слова явились для Левы как бы наградой. «Материнское сердце!»

…Что будет дальше? Все как бы притихло перед грозой. Не шелохнется, не дрогнет, но вот-вот грянет гром.
Лева спросил местного начальника:
— Как быть в будущем с освобожденными инвалидами?
Тот пожал плечами и сказал, что распоряжение свыше отменить не может. Ежедневно распределение рабочей силы проверяется высоким начальством.
«Как быть? Как быть?» — думал Лева. Ведь такие установки только увеличат смертность и ничего не дадут. И может ли он работать фельдшером в таких условиях?
На дворе было темно, был мороз.
— Как быть? — не переставал спрашивать себя Лева. — Христос не посчитался с собой, пожертвовал своей жизнью. Будь что будет, но я должен сделать все, чтобы медицинская справедливость восторжествовала.

Ведь были же и реальные инвалиды и освобожденные по болезни. И Лева написал в Уфу, в управление трудовых исправительных лагерей. В заявлении описывает создавшееся положение, доказывает всю вздорность распоряжения начальника, просит немедленно выслать комиссию и принять соответствующие меры.

Заявление написано. Но как его передать? Все просматривается, все контролируется. Один путь: передать его местному начальству для передачи в Белорецк, а через него переслать в Уфу. Он положил заявление в пакет и отдал санитару для передачи начальнику. Санитар вернулся испуганный:
— Что вы наделали! Что вы наделали! Вы погубили себя! Мне приказано с вами не разговаривать и всячески быть от вас подальше. К вам будут приняты меры…
Каждый день пах грозою. Лева был готов ко всему. Он оставил знакомому бухгалтеру свой адрес к матери.
— Если что случится со мною, напиши ей, что отдал все за людей.
Ни начальник, ни прораб — никто не старался поддержать в Леве дух. Все глядели на него как на человека обреченного. Даже старик-санитар, которому, в сущности, и терять-то было нечего, был с Левой крайне сдержан и молчалив.

В любую минуту мог прибыть новый фельдшер, а как поступят с Левой, трудно было даже предположить. Где поддержка, у кого просить помощи и справедливости? Только Бог любви и милосердия, от которого отвернулось истекающее кровью человечество… Ему, Богу любви, поклонялся Лева с юности. Ему пытался он служить и по Его заветам жить. И теперь Лева молился Ему, прося сил перенести все, готовясь расстаться с жизнью.
Проходили недели, но ничего не менялось. Ничего не случилось и с Левой.

Вдруг приехал белорецкий начальник. Все забегали, готовясь к очередной буре. Начальник сразу подошел к Леве, зайдя в амбулаторию. Его сопровождала огромнейшая ученая собака.
— Ах, доктор, здорово. Ты мне нужен. Вот что-то собака занемогла, надо полечить.
Лева, понятно, не был специалистом по собачьим болезням. Но все-таки постарался дать добрый совет. Начальник разделся и вдруг, ни с того ни с сего, начал рассказывать Леве о своей жизни. Много тяжелого, горького видал он в детстве. А потом работа, военная служба…
Начальник расстался с Левой в самых добрых отношениях. Вскоре все узнали, что этого начальника сняли с работы за всякие перегибы, в особенности в отношении женских бригад. Надо думать, он был отправлен на фронт.

…Голод, страшный голод терзал каждого. Новые пополнения заключенных приходили еще упитанными, сильными, но, проработав два-три месяца на лесоповале, они обессиливали и с трудом двигались. Начальство делало все усилия, чтобы как-то наладить питание. Кое-что удавалось достать через леспромхоз. Несколько заключенных расконвоировали, и они целыми днями ставили силки на зайцев. Зайцев варили в общем котле. Но все это было далеко не достаточно, чтобы дать необходимое количество калорий. Лева голодал вместе с другими. Стены своей комнаты осенью он увешал ветками рябины с красными гроздьями, и теперь этих гроздей становилось все меньше и меньше. Хотя ягоды были горьки, но он постоянно ел их.

Был обычай: ему, как фельдшеру, приносили пищу с кухни. От его оценки зависела работа кухни, ее санитарное состояние. Поскольку от Левы зависело, одобрить или не одобрить рацион, ему старались класть порции погуще и побольше. Но совесть у Левы заговорила, и он, отослав принесенный обед, заявил, чтобы ему принесли и положили, как всем. В столовой работники ИТР, посмеиваясь, внушали поварам:
— Смотрите, фельдшеру пожиже наливайте, а то отольет назад….

Приближалась весна 1942 года. Стали готовиться к лесосплаву. Организовали бригады возчиков, которые вывозили лес к реке. Это была самая ударная, напряженная, ответственная работа. Для того чтобы поддержать силы людей, Лева убедил начальство, что необходимо варить дрожжи и поить ими работающих. Предложение Левы было принято, дрожжи варили, поили работающих, и по, наблюдениям Левы, производительность труда тех, кто был «на дрожжах», была выше.

Как всегда на Урале, стремительно пришла весна, начался сплав по реке Куязы. В лесу пели птицы и было по-прежнему много цветов. Лева любил ставить букеты цветов в амбулатории, отдельные цветы он засушивал, посылая их жене и матери.
Мать Левы нарочно писала ему бодрые письма, поддерживая Леву. Он мог только догадываться о том, какие тяготы и голод переносят его родные.

Большим лишением для Левы в эти дни было — отсутствие братского общения… Если в ранние сроки заключения, когда он был осужден на пять лет, он встречал братьев и в Сибирских лагерях, на Беломорском канале, и за Полярным кругом, на Кольском полуострове, и в тот раз, когда он более трех лет отбывал в Горной Шории, он всегда находил, хотя бы и не сразу, дорогих братьев, с которыми вместе молился, делил радости и горести. Теперь же он не встречал никого.

Он искал людей, интересующихся Богом, миром, любовью, человеколюбием, — и не находил их. Все забыли о Боге, никто не искал и не вспоминал Христа.
Голод, раздражение, бесконечная ругань. У каждого одна мысль: как бы остаться в живых, освободиться…

Состояние окружающих Леву людей было такое, как написано: «Нет праведного, нет ни одного; нет разумеющего, никто не ищет Бога, все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного. Гортань их — открытый гроб, языком своим обманывают, яд аспидов на губах их, уста их полны злословия и горечи… нет страха Божия перед глазами их».

Какое-то озлобление, какая-то ненависть словно наполняли воздух. Казалось бы, охрана, начальство — они, огражденные рамками закона, дающие что положено и не допускающие ничего, что не положено, — казалось бы, они должны были быть проводниками какой-то справедливости и законности. Но дух зла проявлял себя в них.
Не забыть Леве этих избитых прикладами заключенных с переломанными ребрами и лопатками, которые, будучи истощены, не могли тащить ноги из леса после работы. А конвой, тоже голодный, усталый, «взбадривал», «подталкивал» их оружием, чтобы они «веселее» шли…

«Боже мой, Боже, сжалься над ними! Где же людская любовь? — размышлял Лева. — И те и другие несчастные и пребывают в царстве мрака. Конвой в свое время был осужден за свои злодеяния. Но спасло ли их наказание? Открыло ли им путь к добру? У них тоже остались семьи, дети…» Зло, черное, нелюдимое зло в те дни словно пропитало всю землю…

Глава 9. Перед рассветом (1942 – 1944)

«Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога…» «Унывает во мне душа моя; посему и вспоминаю о Тебе… Днем явит Господь милость Свою…» (Пс. 41).

Большим лишением для Левы было в те годы длительное отсутствие у него Слова Божия и Евангелия. Если физический голод служит поводом для страданий, бессилия, болезней, то и духовный голод также дает свои горькие плоды. Недаром Достоевский сказал: «Горе народу без Слова Божия». Лева брал книги в библиотеке КВЧ и там, в произведениях Л.Н.Толстого, находил цитаты из Библии, из Евангелия. Он выписывал их в записную книжку, как величайшую драгоценность, и перечитывал их. Те листочки, которые присылала мать под видом оберточной бумаги в посылках, были также для Левы своеобразным источником питания. Там он читал и об Аврааме, и о подражании ап. Павлу, и об англичанине Торрее, который рассказывал об Эдуарде Спенсере, который сначала спасал утопающих, а потом начал спасать души. Это был другой мир.
Лева же фактически находился совершенно в другом мире — мире насилия и злобы.

Из Уфы, наконец, приехала комиссия. От санитарного отдела был представителем какой-то фельдшер. Лева показывал комиссии ослабших людей. Вдобавок к этому на дворе колонии умер человек, которого принесли к амбулатории. Комиссия признала законным существование в колонии отряда инвалидов и законность освобождения от работы по болезни и необходимость трудоустройства ослабевших. Начальство только руками разводило: трудоустроить ослабших на лесозаготовках было очень трудно.

При проверке лечебной работы и наличия медикаментов комиссия была удивлена: в огромном деревянном шкафу у Левы была целая аптека. Он аккуратно получал медикаменты не только через санчасть колонии, но и доставал их через леспромхоз за счет последнего. В шкафу у Левы были любые дефицитные лекарства, даже наркотики. И спирт-ректификат стоял целыми полулитрами.
– Он у нас куркуль, настоящий медицинский куркуль, — заметил местный начальник. — Что надо, все у него достанешь, только спирта не дает. Сам не пьет и другим не дает.
– Неужели после мороза рюмочку не пропустите? — спросил один из приезжих.
– Никогда! Я — абсолютный трезвенник.

От приезда комиссии особых улучшений не произошло. Питание по-прежнему было очень слабое и для лесорубов явно недостаточное. Появилась в лесах трава — кислянка. Можно было различать побеги и листья лесной лилии — саранки. Для сбора этих растений были выделены расконвоированные заключенные. Они копали луковицы саранки, рвали кислянку и мешками приносили все это на кухонную зону. Из кислянки варили зеленый-презеленый суп, а из клубней саранки — второе блюдо: клейкая, напоминающая картофельный кисель масса. Все это поедалось с огромным аппетитом.
Голод… Голод…

Война продолжалась. Наступление гитлеровцев было остановлено, но кровь все еще лилась и лилась. Страна переживала величайшие трудности. Многих работников леспромхоза взяли на фронт. Стали брать на фронт и «бойцов» из вооруженной охраны. Благодаря этому конвой стал относиться к заключенным много мягче. Основание для подобной перемены было одно:
— Освободят заключенных, попадешь с ними на фронт, а он тебе, припомнив все издевательства, в затылок пулю пустит.

Отношения многих из охраны стали несравненно дружелюбнее. Но голод, голод делал свое дело. И каждый чувствовал, что он приближается к краю могилы. Особенно тяжело было, когда случались перебои с хлебом. Паек сокращали, были случаи, что его совсем не выдавали. А ведь хлеб был источником жизни заключенных.

Лева голодал, но никогда он особенно не обращался к Богу с просьбой о хлебе насущном. Он терпел. Но однажды, встав утром, перед приемом больных, на молитву, он сказал своему Отцу:
— Ты видишь, Отец, я так хочу есть. Дай мне поесть…
Только он помолился, не прошло и нескольких минут, как в дверь постучали. Вошел старик-инвалид лапотник. Он плел лапти для всей бригады.
– Доктор, вот возьмите… — И он протянул Леве мешочек. — Это я посылку получил, а я все время сыт, меня снабжают. Вот у меня и загорелось желание вас угостить. Берите.
– Не могу.
– Да берите, это ведь не взятка. Ведь я в своей работе от вас независим.
Лева пытался было отказаться, но старик оставил мешочек и ушел. В мешочке оказались куски сала и большие ржаные сухари.
В это утро Лева поел и поблагодарил Отца, что Он слышит и быстро отвечает. Ведь Бог есть любовь…

От Маруси пришло письмо. Она — в действующей армии, в авиационном полку, старшим врачом. Самое тяжелое для Левы было — когда умирали люди, и он не мог им помочь. Особенно ужасно получалось, когда расконвоированные лесорубы нашли падших лошадей и пытались утолить голод их мясом. В результате — заболели кровавым поносом. Как ни лечил их Лева в стационаре, двое из них все же погибли.
Санитарное состояние колонии падало. Лева видел причину в руководстве, волновался. И когда приехало начальство из Белорецка, он во всем обвинил местное начальство. Местные руководители, в свою очередь, от прораба до начальника колонии, видели корень зла — в Леве, что он допускает смертность, что он не борется за улучшение санитарного состояния. В ответ на его требования они грозили отдать Леву под суд.

Условия работы становились невыносимыми. Наступила зима 1942 года, приближался 1943 год. Казалось, в жизни заключенных не было просвета, и черный призрак смерти витал над каждым.

Но в это время произошли неожиданные перемены. Видимо, неблагополучно было с заключенными не только в колонии, но и повсюду в лагерях. И руководство свыше дало, по-видимому, какие-то указания. Начальника сменили. К Леве приехал новый начальник санчасти — эвакуированный работник Курской тюрьмы. Это был высокий пожилой фельдшер. Он имел определенные полномочия и стал ставить истощенных на отдых. От Левы он требовал немедленной сдачи наркотиков. По его словам, поступило распоряжение держать их только в центральной медсанчасти. Он часто приезжал в колонию и всячески помогал Леве в осуществлении лечебно-санитарных мероприятий. Лева чувствовал его теплое, доброе отношение к нему, и это явилось большим облегчением в его работе. Лева ясно видел, что Отец Небесный не посылает испытания сверх сил, но дает облегчение.

Из Белорецка в колонию приехало новое начальство. Руководитель колонии, начальник производственно-технического отдела инженер О. и его жена, начальник культурно-воспитательной части, оба пришли к Леве в амбулаторию и стали знакомиться с ним. И тот и другая тут же пообещали «серьезно заняться Левой и перевоспитать его».
На это Лева ответил, что скорее они станут баптистами, нежели он — атеистом. Они рассмеялись, а начальник колонии, узнав, в чем суть дела Левы, посоветовал ему подать заявление, чтобы его освободили и отправили на фронт.

Лева охотно последовал этому совету, подал заявление, указывая в нем, что он фельдшер, имеющий определенный опыт, и, несомненно, может быть полезен в действующей армии по оказанию помощи раненым и больным. Он только добавил, что ни при каких условиях, как последователь Христа, он оружия в руки не возьмет, равно как и не произнесет клятвы.

На это заявление, которое Лева посылал дважды, он не получил никакого ответа.
Из дома Лева по-прежнему получал бодрые, утешительные письма. В них не было и намека на трудности и голод, которые его домашним, так же как и прочим гражданам, приходилось переносить. Маруся писала, что с октября 1942 года она на Сталинградском фронте. Ей много пришлось пережить, видеть и гибель детей и жителей городов и сел от ужасной бомбежки, а также переживать гибель своих товарищей-летчиков, останавливающих движение гитлеровских полчищ на Волге. Сама она осталась невредимой от пуль и осколков, но продолжительные дежурства зимой на аэродроме дали ревматизм и отразились на сердце.

Во время переброски авиаполка на другой фронт, в конце декабря 1942 года, Марусе был дан отпуск на 10 дней, благодаря которому она смогла побывать дома у тяжело больного престарелого отца. Все это и многое другое Маруся подробно описывала своему любимому спутнику жизни, и хотя их пути так далеко разошлись, но сердцами они были вместе, и та же вера, надежда, любовь поддерживали их. Из дома сообщили новость: у его младшей сестры — Лили родился сын Сережа 5.01.1943 г.

А трудности и недостатки росли всюду.
Освещение в колонии было керосиновое, но керосин доставляли неаккуратно и на лампы его не хватало. Лева стал изготовлять всевозможные ночники, используя стекла, отрезанные от пробирок. Но вот керосина совсем не стало. Лева стал гнать деготь из березовой коры, но, увы: налитый в керосиновую лампу, он не поднимался по фитилю и не горел. Тогда он придумал способ капания на фитиль, и деготь под стеклом лампы горел и давал освещение. Теперь можно было снова вести амбулаторный прием и обслуживать больных в стационаре. Но от амбулатории и стационара так несло дегтем, как будто здесь было дегтярное производство.

Не стало спичек. Вспомнив свои юношеские годы, увлечения химией, Лева стал изготовлять спички и химические зажигалки, которыми пользовалось и прибывающее начальство. Не стало йода. Лева стал производить его из запасов йодоформа. Одним словом, приходилось всячески приспосабливаться, чтобы только выполнять свою работу и делать добро людям. Особенно Леве помог врачебно-хирургический инструмент, который он получил из дома.

Не было зубных щипцов, но местный кузнец под руководством Левы искусно отковал и отточил их. Одними этими зубными щипцами Лева удачно приспособился выдергивать всякие зубы и корни. До города было далеко, и из соседней деревни стали приходить люди, страдающие больными зубами. Лева уже пользовался репутацией «врача, хорошо удаляющего зубы». С разрешения начальства их допускали к нему.

Иногда Леву возили под конвоем в соседние деревни к тяжелобольным. Там он устанавливал диагноз и назначал лечение. Однажды он приехал к тяжелобольному, осмотрел его и, повернувшись к зеркалу, заметил за ним какую-то книгу.
Боже мой, это было Евангелие, Новый завет! Сколько лет Лева не видел его, не держал его в руках, тосковал по нем. Это была неожиданная встреча с самым дорогим, что он знал. Это была встреча более радостная, чем с самым дорогим другом.

Он открыл книгу, прочел несколько стихов. Да, это была святая, дорогая книга.
– Чья это книга? — спросил он.
– Книга нашей бабушки.
– Читает она ее?
– Да нет, не читает.
– Так, может быть, вы отдадите ее мне?
– Нет, отдать не можем. Она приказала, когда помрет, чтобы ее читали над ней.
С великим сожалением водворил Лева драгоценную книгу за зеркало. Люди имели истинный источник воды живой, источник спасения и не пользовались им, не знали его сути.

Несколько дней Лева ходил в особо приподнятом настроении — единственно по причине своей встречи с Евангелием. Он и матери описал в самых восторженных словах эту необыкновенную встречу. Однако это была только минутная встреча. Текли недели, месяцы, в которые Лева продолжал тосковать о Слове Божием.

… Настала весна 1943 года. Все было по-прежнему. По-прежнему природа оживала после зимней спячки. Ей, природе, были непонятны те ужасы, которые потрясали человечество. Леса в чудной пахучей листве, казалось, славили Творца. По-прежнему всюду цвела черемуха, и цветов было также много.
Однажды в амбулаторию к Леве вошел охранник:
– Доктор, я вам привет принес.
– От кого? — удивился Лева.
– А вот я недавно был в отдаленной лесной деревушке, там и заночевал. Разговорились. Смотрю — они люди верующие. Стал я им про вас рассказывать. Они заинтересовались, расспрашивают. А потом говорят: «Это наш брат, наш брат». И вот, просили меня передать вам самый что ни на есть сердечный привет. При мне они и Богу молились за вас.
– Спасибо, спасибо! — говорил растроганный Лева.

Охранник ушел. Лева вышел во двор колонии. Там, за проволокой, все зеленело, благоухало, от малых травинок до могучих пихт и сосен. Слышалось разноголосие птиц.
Лева смотрел и слушал, и из его глаз катились слезы.
— Боже! Боже! Так верующие люди есть. Есть те, для кого я брат. Не вымерла, не уничтожена вера в эту суровую пору страшных морозов неверия, насилия, греха и зла. В годы ужасной войны не удалось убить веру в людях. Так должна же прийти весна, когда зло смирит свою силу, когда потеплеет, и можно будет жить по совести, по любви, славя Бога. Еще воспрянет братство в людях, еще потекут среди народов потоки воды живой!..
Он верил…

Жизнь Левы разнообразилась тем, что начальник производства и его жена, начальник КВЧ, взявшись перевоспитывать его, приходили и проводили с ним длительные беседы. Нужно сказать, что беседы эти носили дружеский характер. Поговорив о Боге и убедившись, что они общего языка тут не найдут, начали беседовать о науке, литературе, искусстве, и тут нашли много общего, интересного. Лева проявил себя большим знатоком и большим любителем Некрасова — певца горя народного. Сетовали, что теперь нет таких певцов, хотя чаша страданий народа была в это время переполнена через край. Лева на память читал некрасовские стихотворения — «Железная дорога», «Орина, мать солдатская». Декламируя, Лева сам глубоко чувствовал и переживал.

Взяв на себя миссию «перевоспитать» Леву, эти люди рассчитывали увидеть перед собою «слепого фанатика-сектанта». Однако в этом смысле их ждало разочарование: перед ними был не узкий, замкнутый в своих верованиях сектант, но — человек с чуткой душой, способный отзываться на все доброе, хорошее, красивое. Помимо этого, как они постоянно слышали от администрации колонии, Лева проявил себя изобретательным, инициативным работником, не раз выручавшим колонию из затруднительного положения в питании и медобслуживании.

В силу этого, под влиянием неопровержимых фактов, перевоспитывающие вскоре невольно изменили к нему отношение. Их отношение к Леве вскоре приобрело не враждебный, а дружеский характер. Оба «воспитателя» недавно поженились, она ждала ребенка, мечтала поступить в педагогический институт. Они советовались с Левой, как с врачом, по вопросам здоровья. То, что они были неверующие, а он — верующий, абсолютно не вносило в их отношения никакого разлада.

Убедившись, что в политическом смысле Лева вполне благонадежен и искренно не терпит «коричневую чуму» — фашизм, начальница КВЧ поручила ему выпустить в колонии стенную газету. Лева отказался, но его уговорили. Никаких красок тогда в колонии не было, да и чернила доставали с перебоями. Временами Лева писал густым раствором колларгола. Тем не менее, для стенгазеты у Левы нашлись и краски: желтая — акрихин, синяя — метиленовая синь, зеленая — смесь этих двух веществ, красная — красный стрептоцид. Передовицу Лева составлял из газет, отражая в ней вопросы производства и быта. Пытался делать даже кое-что из рисунков.

… По-прежнему варили кислянку, луковицы саранки, а когда появились грибы, их стали заготовлять целыми мешками. «Грибы — растительное мясо», — вывесил Лева плакат. — Ешьте грибы!» Однако изголодавшиеся лесорубы, собирая на делянках грибы, часто собирали и ядовитые, ели их и отравлялись. Леве пришлось приложить немалые усилия для спасения их жизней.

Когда пришла пора малины, а ее в лесах было очень много (на ней жировали медведи), была организована широкая заготовка малины впрок. Начальник КВЧ, начальник производства под свою ответственность брали Леву за малиной. Это были чудные прогулки, где совмещалось приятное с полезным: беседовали, наслаждались природой…
Это лето и осень Маруся писала с Брянского фронта. Как всегда ее письма были бодрыми, полными надежды, что Бог сохранит их обоих и после этой ужасной войны они снова встретятся. Лева заметил, что письма ее стали приходить реже; видимо, обстановка на фронте осложнялась.

… Однажды после приема к Леве пришел молодой парень — лесоруб. Он не прошел вперед, а сел у порога.
– Доктор, никого нет?
– Никого.
– Так я хочу с вами потолковать, душу отвести. Я православным считаюсь, и в церкви бывал. А вот Бога мы совсем забыли…
– А вы почему со мной о Боге заговорили? — осторожно спросил Лева.
– Да все говорят, что вы — верующий человек.

Лева стал беседовать с ним и вскоре убедился, что он ничего не знает, кроме некоторых обрядов. Но видно было, что душа этого парня начинает просыпаться среди этого мрака и холода и искать правды. Само собой понятно, что Лева не нашел в собеседнике братского понимания, но сердце его все же встрепенулось радостью, что люди, видимо, начинают пробуждаться, задумываться… Сначала это были робкие, одиночные пробуждения, но кто знает? Может быть, из искры возгорится пламя…
— О, Боже! — молился Лева. — Пробуди, пробуди народ, и в этом бушующем горе, море зла, страданий и греха дай видеть лучи Твоего спасения!
Но кругом было еще темно, и даже очень темно.

Иногда его вызывало начальство и дружески беседовало с ним:
– Нас просто удивляет, как вы можете оставаться верующим? У вас для этого нет никаких данных. Верующие вас не посещают и не поддерживают вас ни письмами, ни материально. Да и вообще мы должны вам сказать, что верующих на свободе почти совсем не осталось. Ну, может быть, остались только такие, как ваша мать. Священных книг вы никаких не имеете. Просто непонятно, на чем держится ваша вера?
– Есть положение, — отвечал Лева, — что бытие определяет сознание. И есть то Бытие, Которое определяет мое сознание.
– Что же это за бытие? Наше общественное бытие, в котором вы теперь живете, должно бы сделать вас безбожником.
– Это верно, — сказал Лева. — Но я соприкасаюсь с другим бытием, бытием Бога, творца любви. Он и есть тот самый Свет, что просвещает любую тьму.
– И это действительно?
– Факт. Поэтому я и верующий среди неверия.

– Интересно! Расскажите, как вы соприкасаетесь с бытием Бога. Все обнесено проволокой, стоят часовые. Как же он приходит к вам? В виде провидения, что ли?
– Есть то, что называется молитвой. Это очень глубокая тайна внутри каждого человека. Я обращаюсь к Нему в молитве, живо общаюсь с Ним, и Он отвечает, действует на душу и сердце. Передать это словами невозможно, но тем не менее это реально.
– Непонятно, какая-то мистика или внушение. А мы посоветовали бы вам по-доброму: ну, верьте вы в Бога, но напишите, что берете оружие. Вас, конечно, пошлют на фронт, но фельдшером. Скорее всего, вам и стрелять-то не придется. Зато вы сразу станете полноправным гражданином, свободным. Чего вам мучиться в заключении?
Но для Левы эти вопросы были давно ясны, и он не проявлял никакого колебания.

Наступила осень 1943 года. Из дома Лева получил неутешительное известие: его отца и некоторых верующих братьев взяли под стражу и осудили. С точки зрения имеющих власть это были «враги народа». Точка же зрения самих верующих, осужденных, была иная: «Только бы не пострадал никто из нас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое. А как если христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь». Эти аресты, эти суды ясно показывали, что погода была все та же.
Когда же будет рассвет? И будет ли? Когда утихнет и эта страшная война, и эта страшная буря?..

Работа Левы была организована четко, и когда у него выдавалась свободная минута, он читал книги. Читал Л.Н. Толстого, Лескова. По-прежнему читал и перечитывал Некрасова. Кроме того, он сам стал понемногу писать, пытаясь изображать отдельные картины природы. Некоторые из них имели глубокий аллегорический смысл и отражали переживания, чаяния и надежды Левы. Так, например, была написана маленькая вещь — «Елочка» после посещения им горелого леса. Также написал Лева санитарно-просветительскую брошюрку на тему борьбы с желудочно-кишечными заболеваниями. Написал Лева и рассказ «Поля, жена защитника Родины». Поводом к нему послужили переживания и труд жен охранников колонии, мужей которых отправили на фронт. Леча их, он близко знал все горести и радости, трудности и беды.

Написанное он показал начальнице КВЧ. Она со своим мужем с интересом читали, делали свои замечания и говорили:
— Кто знает, может быть, Лева, взгляды которого схожи со взглядами Льва Толстого, напишет нечто вроде «Войны и мира», где глубоко и широко изобразит Отечественную войну*.

… От недоедания и неполноценного питания среди заключенных появилась цинга. Лева яростно боролся за противоцинготные пайки. На этот раз и начальство превратилось в его союзника. В амбулатории во время приема больных на столе стоял большой мешок сушеной малины, которую он раздавал заболевшим авитаминозникам.

Однажды, когда Лева уже заканчивал прием, один худой, среднего роста больной задержался:
– Доктор, помогите мне, поддержите меня.
– Я и так, по мере возможности, поддерживаю вас, — возразил Лева.
– Согрешил я, священник я. Когда стали церкви закрывать, разгонять прихожан, я отрекся, снял сан. А вот теперь, слыхать, с войной церкви вновь открылись, я и обещал Богу, что если жив выйду из заключения, то буду служить священником. Поддержите меня…
Лева сказал, что надо уповать на Бога, и попытался заговорить о духовных вопросах. Но, к сожалению, священника это мало интересовало, и они не нашли взаимопонимания.
Поддерживать его, так же как и любого другого больного и слабого, Лева всегда был готов. Но, к сожалению, его возможности в этом отношении были весьма ограничены.

В октябре 1943 года неожиданно пришло предписание: — Отправить фельдшера Смирнского в колонию на станции Запрудовка.
Они не поняли, что впереди Леву ждал путь тернистый и исполненный лишений. Для творчества были отрезаны все возможности.
— Почему, как, зачем? — недоумевал Лева.
Когда он приехал туда под конвоем, все выяснилось. Оказывается, прораб, который, будучи заключенным, долгое время работал вместе с Левой в Куязах, освободившись, устроился уже по вольному найму в колонии на ст. Запрудовка. Высоко ценя Леву как работника, он выхлопотал его к себе, в Запрудовку. Вскоре было созвано совещание бригадиров и хозобслуги с руководством колонии, на котором прораб представил нового фельдшера и заверил, что он в состоянии навести порядок и ликвидировать антисанитарию, вшивость и прочее.

Колония была большая, половина мужчин, половина женщин. Работы бригад были тяжелые: погрузка и разгрузка вагонов на станции Запрудовка. Большинство заключенных были истощены. Когда туда приехал Лева, зима уже вступила в свои права, а надо ли говорить, что зима — самый тяжелый период в жизни лишенных свободы?
Лева не ограничивал свои приемы, принимал и рано утром, и поздно вечером. Чтобы выявить ослабевших и резко истощенных, он обязывал всех раздеваться по пояс. В ведении Левы был также стационар с палатами отдельно для мужчин и для женщин.

Уравновесить как-то голод, истощение и выход на работу, обеспечив в то же время нормальную освобождаемость в амбулатории по болезни — все это было чрезвычайно трудно. По утрам на разводе Леву обступало множество мужчин и женщин, и все молили об освобождении от работы. Ввиду этого начальник обычно гнал Леву подальше от проходной, где происходил развод. Но Лева сознавал, что его обязанностью было — быть именно там, при разводе, чтобы в зимнее время не выходили на работу недостаточно одетые, плохо обутые и больные. И все-таки всех больных и ослабших невозможно было освободить. Да и где тот критерий, что один человек уже не может идти на работу по истощению, а другой — еще может?

Этот вопрос поднимал в душе Левы целую бурю; он переживал страшные муки.
Однажды, отвернувшись от наступавшей на него толпы, он взглянул на белый снег, и кого же он увидел? Там, на снегу, он ясно увидел никогда незабываемый им облик Христа в терновом венце. Губы Христа шевелились. Он что-то шептал. Глаза и все обезображенное лицо выражали нечеловеческие муки и страдания.

Сначала Лева как бы застыл на месте, а потом бросился бежать. Сердце его разрывалось на части от рыданий. Кто он? Что он подносит к устам Спасителя? И что ему делать? Объявить всех желающих получить освобождение от работы нетрудоспособными? Идти к начальнику, просить улучшить питание людей? Снизить нормы выработки? И то, и другое, и третье было одинаково нереально. Оставить медицинскую работу? Но вряд ли кто другой сможет на его месте сделать лучше и больше… И он мучился. Страшно мучился, наблюдая все и сознавая себя каким-то ничтожным винтиком в этой машине, которая так же, как и все, из последних сил работала на фронт.

Как-то в конторе, просматривая начисление хлеба, Лева заметил, что свои рапорты бригадиры писали на старых листах славянского Евангелия. Как известно, с бумагой в те дни было особенно трудно, и из Белорецка, кто только мог, привозили старые книги и на них писали отчеты, рапорты о выработке бригад и прочее.

Поиски обнаружили, что случайно попавшее сюда славянское Евангелие было уже полностью израсходовано, и хотя рапорты все же являлись документами, которые хранились и подшивались, Лева все же по договоренности с бухгалтерией взял часть их, и хотя они были разграфлены и исписаны, а сам он плохо знал славянский язык, но все же с большим наслаждением читал об отдельных событиях из жизни Спасителя. Эти листочки, как драгоценность, он хранил долгие годы.

С фронта поступила разбитая фашистская техника. Она шла в домны на переплавку. Однажды, обходя, под конвоем, производство, Лева забрался в фашистский танк и там раскрыл коробку с радиоаппаратурой. В этом деле Лева был совершенно несведущ, однако всевозможные катушки все же забрал с собой. Вскоре он нашел магнит, надел одну катушку, а против магнита прикрепил сделанную из жести клистирную кружку, соединил с радиотрансляционной сетью, и у него в амбулатории получился прекрасный громкоговоритель. Теперь Лева каждый день включал его и слушал, что происходит на фронтах.

Маруся по-прежнему писала ему. В начале 1944 года она была на Белорусском фронте. В одном из своих писем она прислала Леве известное стихотворение К.Симонова «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». И Лева ждал, молился и верил, что Господь сохранит ему его маленькую Марусю.

…Война продолжалась, и люди гибли. В колонию доставляли целые тюки обмундирования, снятого с солдат. Белье было в крови, изодрано. Это белье клали в чаны, там оно отмачивалось, стиралось, затем чинилось и его вновь использовали для обмундирования заключенных.

Подспорьем в питании заключенных стал яичный порошок и консервы, которыми снабжали нашу страну союзники из-за океана. Но все это, однако, было далеко не выход из положения. Лева отдавал работе все время и чувствовал себя очень слабым. Иногда у него появлялось нечто вроде сознания или чувства удовлетворения своей работой, иногда же он приходил в отчаяние.

Однажды утром, перед приемом, он помолился, чтобы Сам Христос присутствовал на его приеме. Прием шел отлично. Вот он отпустил одного, назначив ему капли, дал добрый совет. К слову сказать, Лева всегда старался обходиться с больными чутко, вежливо. Никого он не называл симулянтом. Вот больной, измученный, серый, выходит из дверей приемной. И вдруг, словно голос спросил Леву:
— А если бы это был твой родной брат Веня, ты бы так же к нему отнесся?
Леве стало ясно, что он относится к своим больным далеко не так, как следовало бы — далеко не по-братски.

Вот вошла пожилая, седая женщина. Она жаловалась на боли в пояснице, говорила, что не в силах перебирать картофель в овощехранилище. Лева смазал ей поясницу йодом, рекомендовал тепло, но от работы все же не освободил. Она выходила, а голос спросил его:
— А что бы ты сделал, если бы эта заключенная была твоя родная мать?
Вошел изможденный рабочий, стал показывать свои разбитые руки, жаловаться на общую слабость, головокружение. Лева смазал руки на трещинах, дал выпить рыбьего жира и пообещал, при случае, зачислить в команду слабосильных. Рабочий ушел, а голос спрашивал Леву:
— Это заходил Я САМ, изможденный, истомленный в виду наименьшего, ничего не значащего человека. А как ты отнесся ко Мне?
И Леве стало ясно, что он ужасно плохой христианин, что он совсем не тот, каким должен быть по Евангелию. И он страдал, страдал и мучился в душе своей. Но изменить что-либо был не в силах.

Лева получал медикаменты не только через санчасть колонии, но и по договоренности с начальником железнодорожной станции Запрудовка, получал медикаменты из городской аптеки. Ходил он туда в сопровождении конвоира, державшего винтовку на изготове. В аптеке к Леве относились внимательно, дружелюбно и что можно давали. Направляясь в аптеку, пользуясь благорасположением конвоира, заходил в городскую библиотеку и записался в число ее читателей. Там можно было достать многие книги, каких не было в библиотеке КВЧ. Некоторые книги не полагалось выдавать «на руки», но Лева тут же в душе обращался к Отцу Небесному, и библиотекарша смягчалась и выдавала ему желаемое. Так Лева прочел «Избранные места из переписки с друзьями».

А голод давал себя знать. Часть бригад работала на выгрузке пшеницы. Уходили они на работу худыми, а возвращались полными. Под кальсоны, брюки они набивали зерно. Обыскивающие смотрели на это сквозь пальцы. Придя в барак, рабочие высыпали зерно, жарили его на раскаленных плитах печей или же варили превкусную кашу. Это зерно — пшеничное, поджаренное, было очень вкусным, и бригады, которые поправлялись на нем, угощали и других. Угощали и Леву, но он совестился брать. Как-никак, а зерно это было фактически «ворованное».

Иногда прибывали вагоны с рыбой. Огромные вагоны, и все рыба. Их нужно было срочно разгрузить. Мобилизовали всю хозобслугу. На выгрузке рыбы работал и Лева. О, что это за рыба была! Конвой, с помощью заключенных, запасал ее целыми мешками. Заключенные тоже, заканчивая выгрузку, толстели, пряча рыбу под бушлаты. Лева же уходил, не взяв ни одной рыбешки. Но так или иначе, друзья на кухне угощали его рыбой, убеждая, что «это так положено», что «везде и всюду воруют».
— Это-де, в сущности, вовсе не воровство, — говорили они. — Работает человек, полагается ему и поесть.

Однажды привезли картофель. Снова на разгрузку двинули всю хозобслугу. Тут же варили, парили всевозможными способами. Когда закончили, приемщик заявил, что много картофеля не хватает. Но начальник охраны категорически сказал:
— Нельзя людям ходить по воде и не замочиться.

… Иногда Лева водил сложных больных в город на рентген, на консультацию. Там врач-рентгенолог, еврейка, узнав, что он верующий, очень сочувствовала ему, и Лева немало беседовал с ней о Боге, Христе. Ее муж служил в действующей армии.

Однажды, когда Лева обходил стационар, его срочно вызвал надзиратель:
— Пишите заявление на свидание. К вам пришли.
Лева ответил, что это какое-то недоразумение и писать заявление он не будет.
— Да что вы? Пишите, — уверял его надзиратель. — К вам на свидание пришел фронтовой офицер.
И вот Лева получает свидание с совершенно незнакомым ему человеком. Тот приветливо улыбается и пожимает Леве руку. Надзиратель, из уважения к офицеру, уходит, оставляя их одних.
— Вы сейчас все поймете, — говорит незнакомец. — Я муж того врача-рентгенолога, с которым вы знакомы. Она мне все рассказала о вас. Вы верующий по-настоящему, я — еврей и тоже верующий в закон Моисея и в веру наших прадедов.

Леве было очень приятно беседовать с этим человеком. Тот рассказал ему об отступлении еврейского народа от веры. И то, что евреи терпят от Гитлера, это, по его мнению, все наказания за нечестие.
– И знаете что?
– Что? — спросил Лева.
– Мы начали молиться Богу, мы любим ближнего. Нигде, ни в каком народе, человек так не поддерживает человека, как еврей поддерживает еврея. И Бог это видит, и Он помилует нас.
– Да, это так, — согласился Лева. — В отношении поддержки. Меня во многих местах принимали за еврея и поддерживали, пока я не доказал, что я русский.

– Слушайте, — сказал офицер. — Я хочу вам помочь. И это будет полезно и для моей жены. Дело в том, что сейчас посылки разрешены только в места заключения. Можно посылать и с фронта. Вам жена не присылала?
– Нет, — сказал Лева. — Я никогда ничего не прошу.
– Так вот, — сказал офицер. — Я уже договорился на почте. Я буду присылать продуктовые посылки на ваше имя; там будет немного и для вас. А остальное для моей семьи. Жена будет получать эти посылки и угощать вас. Согласны?
– Согласен, — сказал Лева.
Действительно, впоследствии врач-рентгенолог угощала Леву из посылок, получаемых от мужа.

Когда прибывали пополнения, новые этапы в колонию, Лева проводил медицинские комиссии для установления трудоспособности, и те вновь прибывшие, которые были с дефектами конечностей, а также тяжелые сердечники и имеющие другие заболевания, использовались на более легких работах.
Однажды он комиссовал прибывший этап. К нему подошел человек с анкилозом локтевого сустава. Лева записал его и сказал:
– Следующий!
– Вы меня не узнаете? — спросил новоприбывший.
– Нет, не узнаю. Кто вы?
– Николай Морозов. Вместе в Уфе на медицинском факультете учились, в одной комнате в общежитии жили.
– Да, вот не узнал! — воскликнул Лева, вскакивая. — Помню, вместе в литературном кружке были. Ты писал стихи.

После комиссии бывшие друзья разговорились. Морозов сказал, что он оставил мединститут и окончил педагогический.
– А как же ты сюда попал?
– А вот как. Заведовал школой, детским домом. Обнаружилось крупное мошенничество. И хотя я тут ни при чем, все же меня обвинили, дали три года. Привезли вот сюда…
– Согласен работать со мной в стационаре санитаром?
– Очень даже согласен. Все-таки медицине учился.

В стационаре у Левы работала медсестра из преступного мира. Она относилась к работе очень небрежно, и Лева не раз говорил начальнику, что ее нужно сменить. Но замены не находилось. В ближайшие дни после прибытия этапа Лева пошел к начальнику и, помолившись, войдя в его кабинет, заявил, что прибывший инвалид по руке Николай Морозов, учившийся с ним в мединституте, будет подходящим братом-санитаром.
— Да что вы, что вы! — возмутился начальник. — Будь у нас одни мужчины — пожалуйста. А ведь у нас и женщины, целая палата. И вдруг мужчина будет ухаживать за больными женщинами, выносить судна, мыть полы. Это не пойдет. Идите!
Лева пошел, но, не доходя до двери, остановился и крепко помолился:
— Господи, дай, чтобы начальник согласился! «Телеграмма» была послана, и началось ее действие.
А все-таки, начальник, давайте попробуем. Морозова я лично знаю, он парень хороший. Но если возникнет недовольство со стороны женщин, сразу уберем его.
– Ну, пусть пишет мне заявление, — сказал начальник, неожиданно смягчась.

Морозов стал работать санитаром. Нелегко было. Хотя Лева и старый знакомый, но в своих требованиях он нигде не допускал послабления. Чистота, порядок — прежде всего. И он без конца делал Морозову замечания и требовал лучшей работы. Лишь после вечернего приема, когда они вместе ужинали, Лева говорил с Николаем по-дружески и просил не обижаться на него.
— Жизнь моя тюремная, но в годы юности я работал с лучшими старыми врачами. Вот доктор Крих — это человек порядка. На столике и в бараке, где лежат больные, у него каждая бумажка на месте. Никогда не забуду: принес санитар дров и вывалил их у железной печки. Пришел доктор Крих, взволнованно обратился ко мне:
— В нашей жизни так мало порядка, так мало. Вот эти дрова. Разве так можно?
И старик принялся укладывать ровненько, аккуратно дрова. И Лева любил чистоту, аккуратность. Так до конца жизни переживал, часто не видя их.

Однажды вечером Морозов спросил его:
– Я помню вас еще с общежития и тогда удивлялся на вас. Какой-то вы особенный человек, не такой, как все.
– По-моему, русский и как все, — ответил Лева.
– Нет, нет, не скажите, кто вы?
– Такой же, как все, но я верующий.
– Верующий? Как так? И вы молитесь?
– Да, молюсь.
– А я никогда в церквах не бывал и не видел, как люди молятся. Николай помолчал, а потом сказал:
– Не могли бы вы помолиться, чтобы я посмотрел?
– Хорошо, — сказал Лева.
Он закрыл дверь на крючок и опустился на колени. Николай стоял в стороне. Простыми словами обратился Лева к Отцу Небесному, благодарил Его за любовь к людям, что Он послал Иисуса Христа спасти грешников, и Христос умер на кресте, взяв на себя все грехи, чтобы прощать тех, кто просит у Него прощения.
Лева встал с колен, Николай ничего не сказал.

На следующий день вечером, когда они кончили работать, Николай снова попросил, чтобы Лева помолился.
«Вот какой ты любопытный!» подумал Лева. Но опять запер дверь на крючок, опустился на колени. Николай стоял в стороне. Лева молился, благодарил Христа, умершего за грешников на кресте, умершего и за него. Благодарил, что и его Христос простил и помиловал, когда он обратился к Нему.
Лева встал с молитвы. Николай молчал. Они не беседовали между собой.

Утром следующего дня Лева увидел, что Николай был необыкновенно радостный.
— Что с тобой случилось? Или ты именинник? — спросил Лева.
— О, если бы вы знали! Ночью, когда я был на дежурстве и больные в палате все уснули, я вышел в коридор, опустился на колени и стал молиться, обращаться к Богу, ко Христу. Я представил Его распятого и как бы припадал к Его ногам, просил о прощении. И вот мне стало так легко и радостно. И курить совсем не тянет.

Николай стал новым человеком. Работа шла по-прежнему. По-прежнему Лева был строг и требователен, но в лечении стационарных больных произошли большие перемены. Через два месяца Лева ясно увидел, что смертность в стационаре резко уменьшилась. Он поделился своим наблюдением с Николаем, и тот сказал:
— Когда вы говорите, что человек в опасности и безнадежный, я начинаю молиться о нем, и кормлю его сам, и прошу, чтобы Бог сохранил его жизнь.
Все стало ясно Леве. Сам он мало молился о больных, а тут Николай в полноте первой любви сам помолился, сам выхаживал, и Бог благословил.
– О, как бы я хотел увидеть Евангелие, святую книгу! — сказал Николай.
– Я тоже хотел бы, очень хотел бы увидеть ее, — сказал Лева, — да нет, не достанешь ее…
Лева задумался.
— Слушай, Николай, не ради меня, — я читал святую книгу часто, — а ради тебя, давай просить Бога, чтобы Он дал нам Евангелие, Новый завет.
Они молились…

К Леве в амбулаторию пришла надзирательница. Молодая, белокурая, страшная матерщинница, готовая хватать всех, кто не выходит на работу, и выталкивать их за шиворот.
— Слушай, доктор, мне надо с тобой поговорить.
Они остались вдвоем. Лева подумал, что она чем-нибудь заболела, хочет лечиться.
– Я знаю, доктор, что ты верующий. Я была тут в одной деревне, а там старик верующий. Сколько у него божественных книг! Хочешь, одну принесу?
– О, принеси! Такая по-русски называется «Новый завет».
– Принесу, принесу….

И спустя несколько дней, под овчинным полушубком, у груди, она принесла ему Новый завет. Это была достаточно большого формата очень старая книга. Многих листов в ней не хватало. Кто был этот старичок, какого он вероисповедания, осталось неизвестным, но во всяком случае ясно было одно, что Бог расположил его сердце доверить надзирательнице эту книгу.

Прежде чем взять ее в руки, Николай пошел к рукомойнику — вымыть руки.
— Это святая книга, — сказал он. — Ее нужно брать только чистыми руками.
И Лева и Николай стали читать страницы Евангелия. На ночь они ее поделили: основную книгу Лева отдал Николаю, а себе взял часть страниц, выпавших из переплета.
Как человек, давно не вкушавший хлеба и алчущий хотя бы кусочек его, голодный, изнемогающий, получает наконец ароматный кусок свежего хлеба, — подобно тому, Лева ел этот духовный хлеб с большим аппетитом. Кстати сказать, нечто подобное испытывали все, по-настоящему пережившие голод.

Так и Лева: держа страницы Святого Писания, он читал их стих за стихом и наслаждался чудными Божьими обетованиями, великими истинами, которые ведут в жизнь вечную. Ему казалось, что когда он был дома, он не так наслаждался Библией, не уделял ей первое место. Это, впрочем, так бывает, когда человек имеет в избытке хлеб. Он пересыщается, не чувствует его вкуса и аромата, не ценит хлеб, без которого не может жить.
Николай читал страницу за страницей, все подряд. Он не задавал Леве вопросов о непонятных местах, а поглощал все то, что открывалось его духовному взору, как величайшее, драгоценное и близкое сердцу. Ведь Нагорная проповедь Спасителя, Его жизнь, любовь к людям, поучения, крестная смерть и воскресение открывались перед ним впервые. Он никогда об этом не слышал, и теперь с благоговением читал и перечитывал чудное повествование.
— А что же такое за книга Библия? — спросил он Леву.
— Это собрание священных книг, которые показывают сотворение мира, человека, грехопадения, уход от Бога, терзание и мрак тысячелетиями людей, отступивших от Бога. Бог дает человеку закон, наставляет на верный путь и спасает через Иисуса Христа, как говорится во второй книге Библии — Новом завете.
– Как только выйду на свободу, буду искать Библию, — сказал Николай.

Проходили недели, месяцы тяжелой, голодной жизни в заключении. Война все продолжалась, но обессиленный, разбитый немецкий фашизм вынужден был отступать, оставляя сожженные и разоренные города и села. Маруся продолжала писать все также бодрые письма. Из дома мать посылала аккуратно добрые весточки, полные любви и надежды.

Срок Левы давно перевалил за вторую половину и приближался к концу.
Однажды, когда они с Николаем заканчивали обход, Николая срочно вызвали в УРЧ — учетно-распределительную часть, — а потом к начальнику. Он вернулся сияющий.
— Лева, Лева, сегодня я еду домой! Дело пересмотрено Верховным судом, и я признан совершенно невиновным. Мне ясно, что Бог привел меня сюда только для того, чтобы я уверовал. Как я счастлив!

Лева поздравил друга с освобождением. Ему было очень грустно расставаться с ним. Ведь никого верующего в Бога не было вокруг. Николай был первой ласточкой, вещающей о наступлении весны. Да, весна придет! Будет великое пробуждение народа русского. И кто знает, может быть, оно уже начинается. Может быть, там и тут холодные, мертвые люди уже пробуждаются, оживают, начинают молиться Богу. Николай только искренно помолился Всевышнему, поискал правду, и глаза его открылись. И не нужно никаких споров, не осталось места для сомнений. О, если бы люди начали от души искать Бога, молиться Ему!

Быстро бы наступила весна, стали бы таять зло, ненависть, грех. И люди увидали бы друг в друге сестер и братьев, осознали бы себя детьми любящего Небесного Отца!..

Глава 10. Голод

«…и будут глады…» (Матфея 24:7).

…Голод. Человек ест самого себя. Вначале он худеет, исчезает подкожно-жировой слой, уменьшаются мышцы, внутренние органы, истощается нервная ткань. Сухо и кратко отмечают врачи в своих протоколах: алиментарная дистрофия 1-й, 2-й, 3-й степени. Авитаминоз, цинга, пеллагра. Изможденные, истощенные лежат дистрофики на койках.
Кто они? Заключенные.

– А вот ты едал борщ-то, да со ржаным хлебом? — спрашивает один больной другого.
– Едал — отвечает спрошенный и тоскливо смотрит куда-то в угол. — Как не едать, едал…
Третий поднимается и, словно оживившись, начинает рассказывать сон — что ночью сегодня он ел хлеб, такой вкусный хлеб, такой душистый, да с луком…
Все больные с жадностью слушают его рассказ и как бы ощущают запах этого хлеба, свежего, душистого.
— Да, я едал тоже… — говорит один, напрасно пытаясь приподняться на койке. Он поворачивается, вытягивается и остается неподвижным.
—А, кажись, он помер… — замечает один. — Позовите доктора.

Входит Лева. У него бледное, худое лицо. Он подходит к койке, на которой лежит больной, открывает зрачки, смотрит. Ниже опускает голову, щупает пульс на сонной артерии и уходит.

Умер человек. Умер «преступник». Смерть сюда заглядывает часто, но мириться с ней трудно.

Больные притихли. Но вот сосед умершего, крадучись, приподнимается, открывает тумбочку умершего и жадно ест оставшиеся после него крохи. С завистью смотрит на него другой.

Голод, страшный голод. Люди с трудом ходят на работу. Люди должны работать, отдавать все силы. Война… Все для фронта, все должно быть направлено к тому, чтобы дать больше продукции, перевыполнить план. На ответственности Левы здоровье этой колонии заключенных, в которой он сам отбывает наказание. Когда Лева приходит на кухню, он проверяет не только чистоту, не только качество изготовленной пищи, но — проверяет каждый угол и всюду, где только можно, ищет запрятанные, украденные продукты.
Голод, и люди пытаются воровать, доставать через поваров крупу, рыбу, получить лишнюю тарелку супа, лишь бы насытиться.

Вот во время осмотра кухни он нашел искусно спрятанную в тряпках большую рыбу. Вызывает старшего повара. Лева дрожит, он бледен. Он не может сдержать себя и громко, на всю кухню, кричит:
— Что это такое? Опять тащите! Сколько раз я вам говорил. Ведь люди не получают того, что им причитается.
Старшая повариха, высокая седая женщина, стоит, опустив голову. Она молчит, молчат и другие повара.
Да и что они могут сказать?
А там, за столом, сидят и обедают ИТР — инженерно-технический персонал. Они смеются над возмущенным Левой, они знают, что все это бесполезно и кто, как не они, получают с кухни лучшие куски.

Лева ушел. Наливают обед и несут доктору. Хохочет бухгалтер:
— А вы ему пожиже налейте, пожиже, а то вернет назад.
Всем известно, что, когда Леве приносят густой суп и много больше «второго», чем полагается, он возвращает все это назад и требует себе такую же порцию, какую получают рабочие, рядовые «работяги». Он мог бы питаться очень сытно, но он не может. Ведь все это — за счет других…

Он ведет прием. Под конец к нему зашла старшая повариха.
— Плохо мне, доктор, — говорит она. — Что-то спать стала неважно…
На глазах слезы. Лева внимательно осматривает ее и убеждается: полное истощение нервной системы.
– Спокойнее нужно быть, — говорит он.
– Все ругают, — замечает повариха. — Вот и вы на нас кричите. А что поделаешь? Ничего не поделаешь! Все тащат, а не дашь — зарежут.

Лева внимательно смотрит на нее: что тут поделаешь, чем поможешь? Он назначил ей бром, валерьянку, но душа говорит ему: «Хватит молчать, говори!» И Лева тихо спрашивает повариху:
– Скажите, вы верующая, вы верите в Бога?
– Да, — отвечает женщина, — я — староверка.
– Так вы знаете: грех воровать.
– Да, я знаю, — говорит повариха, на глазах ее блестят слезы.
– Так давайте молиться! — сказал Лева и встал. Встала и повариха и, крестясь, начала что-то тихо шептать.
– Господи! — сказал Лева. — Такой голод… Не дай верующему в Тебя грешить, воровать пищу у тех, кому она полагается…

На следующий день после приема в амбулатории к Леве снова пришла старшая повариха, — и на этот раз не одна, а со своей помощницей.
— Мы хотим слышать о Боге, — сказали они.
Он говорил им о Христе, о Его любви, а на следующие дни вечером после работы к нему пришли еще несколько человек, мужчин и женщин. Все хотели слышать о Боге. Пришла и руководительница КВЧ — культурно-воспитательной части. Она тоже хотела слышать о Христе.
После рассказов о Боге все молились. Каждый по-своему. Староверы как староверы, православные как православные, крестились, кланялись. И среди них молился и Лева. Молился, как умел, взывал к Богу, Которого он знал как Спасителя, как Вождя жизни, ради Которого он и находился здесь.
Невозможное стало возможным. То, что не удавалось Леве сделать на кухне, что не могло сделать там начальство — административными мерами устранить воровство, — было устранено. Повара, работники кухни стали честными людьми.

Вот к Леве прибегает одна из поварих, и в ее глазах светится какая-то особенная радость.
— Вы знаете, что произошло? — спрашивает она. — Приходит ко мне один из этих бандитов и говорит: «Давай мясо». Я ему раньше всегда давала, ничего не поделаешь. А тут говорю ему смело: «Не могу дать. Получил свою порцию, и все. Больше на тебя не выписано». А он вскипел, как зверь, выхватил нож и прошипел: «Зарежу!» Все тут остолбенели кругом. Я испугалась, а потом как закричу: «Господи, защити!» Он повернулся и ушел. А мне на сердце стало легко и совсем не страшно…

Боролись с голодом всячески, но он продолжал свое дело. Люди требовали пищи, слабели. Лева делал все, что мог, чтобы поддержать их через лечебное учреждение, команды выздоравливающих и т.п. Когда появилась трава, целыми мешками собирали кислицу, варили зеленый суп, собирали грибы, копали коренья, и все это казалось так вкусно…

…Ничего не бывает тайного, чтобы не стало явным. Скоро начальство прознало, что после работы к Леве ходят люди молиться. Его ценили как работника, им дорожили, поэтому и не сняли его с работы. Но к вечеру, когда заканчивался прием, к амбулатории выставлялся часовой, который до отбоя не допускал к Леве никого. Встречаться приходилось украдкой. Как быть? Люди жаждали духовной пищи, они знали, как знал Лева, что «Не хлебом единым жив человек, но всяческим словом, исходящим из уст Божиих». И Лева нашел выход, как кормить духовной пищей.

Вечером он передавал на следующий день текст из Слова Божия для размышления. Текст этот записывали и передавали друг другу все желающие знать истину Евангелия.
Однажды он передал слова Христа: «Кто жаждет, иди ко мне и пей!»
Кончился прием, был уже отбой, ушел часовой от здания амбулатории, глухая ночь, мертвая тишина. Но вот раздался стук в его дверь.
– Кто там? Что случилось? — спросил Лева.
– Жаждущие! — послышалось за дверью.
Он открыл. Перед ним стояли верующие, ищущие Бога.
— Мы пришли помолиться.
И они молились. Преклонив колени, взывали к Богу. Редко кто крестился. Большинство простыми словами изливали свои моления и прошения Всемогущему.

Глава 11. Победа

«Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:21).

По утрам в колонии происходило то, что называлось разводом. Люди, рано позавтракав, строились бригадами в приемной, где их принимал конвой, чтобы вести на работу. Лева вставал рано, до этого развода, проверял качество приготовленной пищи и устраивал амбулаторный прием для тех, кто ночью мог заболеть и не в состоянии идти на работу. Когда раздавался звук железа о подвешенные старые буфера от вагонов, он кончал прием и шел на развод, где мимо него проходили бригады. Начальство не очень любило, когда он стоял там, как выразился начальник колонии, вокруг него начиналась «свадьба». Истощенные, ослабевшие подходили и умоляли об освобождении…

Что он мог поделать? Не мог он освободить тех, которые еще могли работать, еще могли идти. Это было мучительно — отказывать людям. Некоторые пытались симулировать всякие болезни, падать. Когда он смотрел на все это, сердце его временами разрывалось.
Кончился развод, началась поверка. Надзиратели вместе с прорабом обходили бараки, выстраивали оставшихся там по спискам, проверяли освобожденных от работ больных. Многие, не будучи освобожденными, прятались, скрывались за печками, на чердаках. Их вылавливали, тащили на работу отдельной бригадой.

Обходил бараки и Лева. Он следил, чтобы дневальные начинали работу, проверяли чистоту, правильно ли заправлены постели. Однажды, проходя, он увидел такую картину. Здоровый прораб — такой же заключенный, как и все, нашел не вышедшего на работу «работягу», который пытался от него скрыться, и, поймав его, страшно избивал. Лева много слышал о жестокости этого прораба. Не раз он видел синяки, кровоподтеки, по поводу которых обращались к нему заключенные, заявляя, что их избил прораб.
Все закипело в Леве. Он не мог перенести этой картины, когда один человек, сильный, избивает слабого. Но это и по закону не полагалось, вернее — по тем искусственным правилам, которые привычно выдавались за «закон».

Вернувшись в амбулаторию, Лева подозвал санитара и велел ему немедленно сходить узнать, в кабинете ли начальник колонии.
«Хватит, — думал Лева. — Нужно будет привлечь к ответственности этого прораба. Нужно положить конец этим избиениям. Я ему покажу, извергу, у меня записаны в карточке все его побои».
Но вдруг в его сознании, среди тьмы, раздражения и недоброжелательности, блеснул луч. Это были слова Писания: «Побеждай зло добром».
Лева понимал, что начать борьбу с прорабом не легко. Конечно, начальство по закону примет меры и привлечет его за побои к ответственности, но станет ли прораб от этого добрее? Не будет ли он видеть в Леве только лютого врага, которому нужно всячески отомстить? Какой же может быть выход?

Вдруг что-то осенило Леву. В это время вернулся санитар и сообщил, что начальника в кабинете нет. Это обрадовало Леву. Теперь у него были совсем другие мысли:
– Иди скорей к прорабу и скажи, чтобы он пришел в амбулаторию.
Вскоре санитар вернулся и сообщил, что прораба он нашел и передал ему то, что было поручено. Но тот ответил, что не пойдет, а если вам что нужно, пусть вы сами к нему пришли бы.

Этот ответ несколько раздражил Леву:
— Пойди к нему опять, — сказал он санитару, — и скажи, что я вызываю его для того, чтобы проверить состояние его здоровья.
Прораб пришел хмурый, злой и тяжело опустился на стул.
— Вы давно не были у меня, — мягко сказал Лева. — Я думаю, что вы нездоровы, что вам нужно полечиться.
Прораб взглянул на Леву и в этом взгляде прочел большое сострадание.
— Да, — сказал прораб, раздеваясь по пояс. — Я износился. Просто нервы не выдерживают. Ведь требуют выполнение плана, чтобы все выходили на работу, а ничего не получается. Просто срываюсь. Вот, знаете, сейчас побил человека…
Он тяжело вздохнул и опустил голову.

Лева внимательно послушал его, проверил рефлексы, назначил ему соответствующее лечение и пообещал даже поговорить с начальником, чтобы ему дали некоторый отдых. Потом еще говорили о человечном отношении, и прораб все это знал и соглашался, что нехорошо бить людей, обещал лечиться и сдерживать себя. Расстались они друзьями.
— Если вам что нужно, может быть, писчая бумага, — сказал, уходя, прораб, — обращайтесь ко мне, все для вас сделаю. С бумагой тогда было очень трудно.

Прораб лечился, поведение его изменилось, уже не слышно было, чтобы он избивал людей. К Леве он относился с уважением и в разрешении всех бытовых и санитарных вопросов колонии стал значительно помогать ему.
«О, как хорошо побеждать зло добром!»— думал Лева.
И вдруг он вспомнил, как он сам кричал на кухне, стараясь этим путем навести порядок.
И ему стало стыдно за это.

Глава 12. Верный подход

«Будьте друг ко другу добры, сострадательны» (Еф. 4:32).

Как-то академик И. П. Павлов назвал истерию — бегством в болезнь от тяжести жизни. Чтобы защитить себя от условий, с которыми человек не может справиться, он цепляется за свою болезнь. «Отсюда, — писал Павлов, — и бегство, воля к болезни, как характернейшая черта истерии»

В трудных условиях пребывания в лагерной обстановке, в условиях хронического недоедания и непосильной работы, человек проявляет это бегство в болезнь не только при истерии в собственном смысле этого слова, но и при любом другом случае заболевания, который кажется ему подходящим. Ведь, как это нередко бывало в описываемые годы, заключенный сплошь и рядом не видит за собой никакой вины, а в числе прочих, вызывающих «бегство в болезнь» причин, страдает и от «разгрома убеждений и верований» (выражение И. П. Павлова).

При всяческой возможности заключенный пытается аггравировать свое заболевание, или иначе — обмануть врача, чтобы только получить желанный отдых. И вот — в условиях работы с заключенными у некоторых медработников вырабатывается своеобразное состояние («условный рефлекс»), когда они во всем видят только аггравацию болезни, симуляцию, становятся грубы, дерзки с больными и во многих случаях на этой, почве просматривают действительно тяжелобольных.

Лева больше всего опасался впасть в подобное состояние. Он стремился понять каждого больного, старался выяснить состояние человека с точки зрения нарушения его психики и болезни нервной системы. Это давало ему возможность разрешить самые трудные вопросы. В основу своей врачебной деятельности он положил гуманное, чуткое отношение к каждому человеку. Но откуда и как приобрел он это качество, из какого источника? Не оттуда ли, где чуть не на каждой странице говорится о доброте и сострадании, — из Евангелия, стихами которого он руководствовался каждый день.
Проснувшись, он с утра мысленно вспомнил Библию и тот текст, который загорался в его сердце, он записывал и брал на размышление день. Это охраняло его от многого плохого как в жизни, так и, в практике работы.

Был тихий, солнечный день, лучи света ярко светили, освещая палату, в которой Лева делал обход. Но вдруг будто померкло все перед ним. В палату, прямо с работы, внесли молодую женщину. Она была окровавлена, тяжело дышала.
– Что случилось? — наклонившись над больной, спросил Лева.
– Побил бригадир, — был ответ.
Не успел еще Лева закончить перевязку пострадавшей, как в палату вошел начальник колонии.
— Доктор, — обратился он к Леве, — немедленно дайте справку о побоях, мы этого бригадира привлечем к судебной ответственности, она получит новый срок.
Фактически Лева был только фельдшер, но как начальство, так и заключенные всегда его «величали» доктором.
Лева был глубоко возмущен этим избиением и с легким сердцем дал справку о побоях. Эту бригадиршу, Валю, он знал: высокая, сильная девушка, способная в борьбе одолеть и мужчину.

И на амбулаторном приеме и после него все время перед Левой стоял один и тот же вопрос:
«Почему эта бригадирша избила работницу? Что это за проявление злобы, ненависти? Откуда оно?»
Из рассказов пострадавшей он узнал, что Валя набросилась на нее за то, что она не выполнила ее распоряжение. Но почему все-таки избила, а не уговорила ее?

На следующий день, когда бригадирша Валя была уже в изоляторе или в карцере, Лева обратился к начальнику с просьбой доставить ее в город для консультации с психиатром. Начальник согласился. Выделили специальный конвой и подводу, и Лева с бригадиршей отправились в город. Дорогой Валя говорила мало, была озлоблена и угрюма. В городе они попали на прием к опытному психиатру. Это была эвакуированная из Ленинграда пожилая женщина с очень симпатичным лицом. Она долго беседовала с Валей и выдала справку, что описанный случай (избиение Валей работницы) произошел на почве «нарушения психики». Попутно она наметила план лечения Вали. Прощаясь с ней, она сказала:
— Когда неприятность, рассердишься, озлобишься, — отойди в сторону, постарайся поплакать и тогда не будешь никогда драться.

Валя глубоко переживала свой поступок. Ее временно перевели в прачечную, где она стирала белье, и отстранили от руководства людьми. Валя приходила к избитой ею работнице, просила у нее прощения, ухаживала за нею. Лева был рад, что не тюрьмою, не новым сроком закончилось это дело, что все было объяснено с точки зрения «срыва нервной деятельности», психики, и в то же время пострадавшая простила виновнице ее преступления.

Чем больше Лева смотрел на окружающее, на различные ненормальности в поведении людей, тем более ему становилось ясным, что каждый нарушитель, преступник нуждается, прежде всего, в доброте, в сострадании и в какой-то мудрой форме лечения, которое могло бы не погубить, а спасти больного. И, когда Лева вспоминал и размышлял о великом Иисусе Христе, Который пришел в мир для того, чтобы спасти погибшее, ему становилось совершенно ясно, что только путем Христа, путем доброты и сострадания, прощения обид и вознаграждения человека возвращением его к новой жизни можно спасти человечество, которое гибнет, избавить его ото всех ужасов, которыми окружено оно вплотную.

Принесенный Христом в мир закон Ненасилия, закон любви и всепрощения — это единственное реальное средство избавления людей от обрушившихся на них бед и несчастий.

Глава 13. Освобождение

«Отпустить измученных на свободу» (Луки 4:18).

Тот, кто был в тюрьме, кто знает неволю, решетку, колючую проволоку и штыки, — только тот может осознать, как дорого то, что называется свободой. Когда страшный преступник, бандит или вор хочет убедить своих собеседников, что он говорит правду, он подтверждает свои слова своеобразной клятвой:
— Вот, свободы мне не видать!..
Не видать свободы для заключенного, это значит — быть похороненным заживо, это значит — впереди только могила. Поэтому когда заключенные бывают вместе и говорят, то самая любимая тема — о свободе. Ее они видят во сне, о ней мечтают. И тогда, когда до конца срока остается меньше года, большинство переживает это очень мучительно: считает не только месяцы, но и дни, часы, когда, наконец, откроются ворота тюрьмы и они могут стать свободными, выйдут, никто уже не будет кричать: «Повернись направо!», «Подтянись!» Они могут пойти, куда хочешь и делать то, что хотят.

Приближались дни освобождения и Левы. Не первый раз случалось так, что его освобождали из тюрьмы, поэтому никаких особенных переживаний ожидания свободы у него не было. Он жил другой свободой — свободой, которую дает Христос. И нужно прямо сказать, что эта неволя тяготила его, как других заключенных: он знал, что если он даже заболеет (а физически он был очень слаб от недоедания, от переутомления) и если умрет здесь, в заключении, то это не несчастье. Вся жизнь, вся свобода остается там, впереди, там, за гробом, и эта высшая свобода вдохновляла его.

Начальство относилось к нему внимательно, даже добавили к его пайку сто граммов хлеба, что, кстати, разрешалось делать только особо хорошим работникам из так называемой «хозобслуги» и технического персонала.
Санитарное начальство сменилось, и новый начальник санитарной службы был особенно внимателен к нему. Как-то раз, обходя с Левой бараки, начальник сказал:
– Вы скоро кончаете срок. Я хлопотал о том, чтобы вас оставили вольнонаемным, но, знаете, не разрешили. Говорят, вы какой-то особенный человек, вера у вас какая-то вредная.
– Вера у меня не вредная, — возразил, улыбаясь, Лева. — Полагаю, самая лучшая.
– Ну, я в верах не разбираюсь, — развел руками начальник, — но должен вам сказать: она вас губит, крепко губит…

— Но вот что я должен вам сказать, — добавил начальник. — Вы очень худой. Я сегодня дал распоряжение на кухне, чтобы вам готовили особо. Будет жареная рыба и кое-что еще.
– Это из каких ресурсов? — спросил Лева.
– Да без ресурсов, — добродушно добавил начальник. — Просто из общей пищи вам будут готовить, и все…
– Нет, я так не могу, — ответил Лева. — Очень благодарен за вашу заботу, но пищу эту брать не буду.
– Тут ничего плохого нет, — возразил начальник. — Ведь фактически это ничтожная крошка от каждого. А вы нужный работник и вас следует поддержать.
– Нет, я не могу, — твердо заявил Лева.
Внутри его не было никаких колебаний, и он не был внутренно искушен этим лестным для него предложением.
– Так что же, вам ваша совесть, вера не позволяет? — с любопытством спросил начальник, глядя на него.
– Да, вера, совесть не позволяет, — подтвердил Лева.

Шли дни. И вот, наконец, настал день освобождения, конец срока. Лева собирался на свободу. Но, увы, его не вызвали для того, чтобы оформить документы на освобождение, но пришел начальник санчасти и сообщил:
— Не расстраивайтесь. Вы понимаете, какое у нас положение: вас заменить некому. Запросили центр, чтобы выслали врача или фельдшера, — ответили, что замены пока нет. Оставить такое количество людей без медицинской помощи мы не можем. Хотели вас освободить и оставить жить вблизи колонии, чтобы вы могли обслуживать больных и продолжать работать здесь, но, оказывается: вы — опасный человек, можете там организовать такие моления, что всем за вас влетит. Поэтому решили, что вы будете продолжать находиться в заключении, пока не найдут врача, который вас заменит.

Это известие нисколько не огорчило Леву. Он отлично понимал, что оставить здесь, в стационаре, многих больных, также всю колонию без медицинской помощи — нельзя.
Он понимал также, что его боятся, как верующего христианина, и спокойно ответил начальнику:
— Возражать не могу, если так сложились обстоятельства, буду честно работать, пока не подыщите заместителя…
Не первый уже раз получалось так, что Лева ни за что ни про что пересиживал свой срок. Когда в эпоху «ежовщины» он окончил свой срок «наказания», его тоже освободили не сразу, и ему пришлось пересидеть несколько месяцев, пока не пришло из Москвы разрешение освободить его.
Конечно, он устал, он измучился, видя вокруг страдания и за все пять лет не встретив ни одного брата, ни одного, с кем бы он мог глубоко поделиться мыслями об Иисусе, вместе помолиться. Большой радостью для него было только то, что здесь, в заключении, нашлись такие, кто породнился с ним по крови Иисуса.

Наконец настал день, когда приехал вольнонаемный фельдшер: это была молодая девушка, недавно окончившая фельдшерскую школу. Лева подробно рассказал ей о характере работы, познакомил ее со всеми трудностями, пожелал успеха. Девушка страшно боялась новой работы, боялась наделать ошибок, погубить здоровье людей. Лева всячески ее ободрял, рекомендовал почаще заглядывать в учебники, в справочники, а главное, говорил он, будьте чутки, внимательны, наблюдательны. Доброта и сострадание не помешают лечению больных.

По этапу его переправили в центральную колонию, в город Белорецк. Белорецк, где был большой металлургический завод, требовал много дров, угля, материалов для своей работы; продукция его была нужна и фронту и тылу. И разбросанные здесь и там колонии заключенных, в одной из которых отбывал свой срок Лева, были заняты на лесозаготовках в лесистых горах Урала и на работах по переброске грузов.
Его привезли в контору, где надзиратели поздравили его с освобождением, вручили документы и скромную сумму денег, которая давалась на пропитание и на покупку железнодорожного билета.
А не хочешь ли взять свою фотокарточку на память? — спросил надзиратель, отрывая фотокарточку от личного дела Левы.
С удовольствием, спасибо, — сказал Лева.
На фотокарточке он увидел себя — типичного «уголовника, преступника» со стриженой головой, с доской на груди, на которой значился номер его личного дела.

Да, прошли годы — больше пяти лет. За эти годы он мог бы многое сделать. Ведь взяли его со скамьи института, теперь бы он был дипломированный врач, возможно, занимался бы научной работой… Но вот его бросили в тюрьму. За то, что он хотел жить, жить по учению Христа, исполнять Его завет. Но ни огорчения, ни злобы на этих людей, что так жестоко поступили с ним, у него не было. Он мог искренно сказать вместе с Христом:
«Боже, прости им, ибо не знают, что делают». Он твердо знал и верил, что Вождем его жизни является Христос. И Он Сам предусмотрит, что и когда будет лучше. Но то, что в эти долгие годы заключения он мог быть полезным и оказывать добро в лечении больных, в сохранении и восстановлении здоровья — одно это было уже хорошо…

Отворились железные двери, он вышел. Перед ним расстилался незнакомый город. Есть ли тут дети Божий? «Господи, Ты Сам устрой мой путь дальше, веди меня!» — тихо внутренне молился он.
Кто-то дотронулся до его руки. Он остановился.
— Я нашла ваших братьев и сестер, они ждут вас! – услышал он.
Перед ним стояла девушка, жительница Белорецка. Будучи в заключении, она когда-то работала медсестрой. Лева не скрывал от нее, что он христианин, и рассказывал о таких же, как он, братьях и сестрах, которые живут по Евангелию — баптистах.

Девушку эту перевели в другую колонию, но, окончив срок и оказавшись на свободе, она не забыла о Леве, разыскала его единомышленников — верующих людей, познакомилась с ними, узнала день освобождения Левы и пришла для того, чтобы проводить его к верующим.
Так сделал Господь…

Источник: Грачев Ю.С. В иродовой бездне. М.: Благовестник, 1994; Книга 3, Часть 6.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Биографии с метками , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s