Стефан Цвейг о войне

Стефан Цвейг о войне

Гололоб Г.А.

Собственно говоря, вся история человеческой цивилизации представляет собой непрекращающуюся череду войн и завоеваний, которые лишь прерывались кратковременными мирными передышками. Не случайно, в немецком языке слово «мир» (нем. Ruhe) означает просто «отдых от войны». Несмотря на тот факт, что человечество всю свою историю только и занимается враждой, двадцатое столетие потрясли две невиданные по своим размерам войны. Как отнеслись к ним известные общественные и культурные деятели (по известным причинам о политиках мы предпочитаем не упоминать)? В своем большинстве отрицательно. Это настроение утратилось лишь после завершения самих войн, при помощи Голливуда и иже с ним постепенно превращенных в красивые иллюстрации боевых подвигов немногих счастливчиков. О подлинной цене этой славы ни Голливуд, ни современные СМИ, конечно же, не любят рассказывать.

Для нас сегодня важно помнить в целом «основные итоги» этих двух войн. Для этого мы воспользуемся данными, приведенными в «Справочнике необходимых знаний» А. Кондрашова (М., 2002):

Продолжительность первой и второй войн – соответственно 4 года и 3.5 месяца; 6 лет.
Общее количество активно участвующих государств – свыше 30; свыше 60.
Общее население активно участвующих государств (млрд. человек) – свыше 1; примерно 1.7.
Площадь военных действий (млн. км2) – свыше 4; свыше 22.
Мобилизованные вооруженные силы (млн. человек) – свыше 70; 110.
Убитые и умершие от ран (млн. человек) – 13.6; свыше 50.
Инвалиды и раненные (млн. человек) – свыше 20; свыше 90.
Материальный ущерб (млрд. долларов) – 360; 4 000.
В том числе прямых военных расходов – 208; 1384.

По официальным данным, объявленным 18.04.1995, потери СССР во второй мировой войне составили: вооруженных сил вместе с пограничными и внутренними войсками – 8 668 400 человек, а общее число людских потерь за весь период войны – 27 млн. человек.

Важно сделать некоторые сравнения. Например, общий материальный ущерб от второй мировой войны превысил затраты на вооружение в три раза! Мало того, что само изготовление вооружения стоит миллиарды, в ходе своего применения это оружие причиняет убыток во много крат больше, чем стоит само. Очевидно, война – выдающееся изобретение человеческого разума! Показательна и следующая цифра: в этой войне гражданского населения в СССР погибло в три раза больше, чем военного. Также можно сравнить между собой обе эти войны: хотя продолжительность второй мировой была примерно в полтора раза меньшей, чем продолжительность первой, однако жертв было в три с лишним раза больше, а инвалидов – в четыре раза больше. И это при всем том, что официальная статистика обычно умышленно занижается.

Таковы результаты обеих мировых войн. Оценили ли люди и страны, участвовавшие в этих войнах, свои убытки? Пережившие эти две войны поколения — безусловно, но вот последующие, как это можно видеть на примере последних политических событий в мире, предпочитают учиться на собственных. С тех пор политическая напряженность, милитаризм и агрессивность не только не прекратились, но и вошли в новую фазу — использования различного вида оружия массового поражения (не только ядерного). По большому счету, весь мир сегодня стоит перед реальной угрозой развязывания третьей мировой войны. Четвертая же, если до нее вообще кто-либо доживет, будет вестись уже при помощи луков и стрел. Вот почему нам важно сегодня повторять и повторять уроки прошлого.

Нужны ли нам сегодня войны? Какая и кому от них может быть польза? Как их можно избежать совсем? Ответить на эти вопросы мы пригласим из прошлого столетия известного австрийского писателя и пацифиста Стефана Цвейга (1881-1942). Представим нашего гостя в кратких словах. Цвейг изучал романистику и германистику в университетах Вены и Берлина. Много путешествовал (Европа, Индокитай, СССР, Северная и Южная Америка). В годы первой мировой войны (1914-1918) стал придерживаться пацифистских позиций. С 1934 года жил в эмиграции (Великобритания, США, Бразилия), спасаясь от преследований пришедшего к власти Гитлера.

Стефан Цвейг очень больно переживал становление гитлеровского фашизма. Трагизм гуманистических воззрений писателя особенно явственен в его воспоминаниях «Вчерашний мир» (опубликованы посмертно в 1943 году) и сборнике речей, эссе, критических выступлений «Встречи с людьми, книгами, городами» (1937). Кризис, долго вызревавший в творчестве и мировоззрении Цвейга, завершился для него трагически. Отчаявшись в крушении своих идеалов перед лицом войны, он покончил жизнь самоубийством. Так сбылись слова писателя из его «Заката одного сердца»: «Для того чтобы нанести сердцу сокрушительный удар, судьба не всегда бьет сильно и наотмашь. Вывести гибель из ничтожных причин – вот к чему тяготеет ее неукротимое творческое своеволие».

Цвейг и проблема «потерянного поколения»
Всплеск ненависти, жестокости, слепого национализма, которыми, по представлениям писателя, характеризовалась первая мировая война, вызвал в нем активный протест. Хотя Цвейга и призвали в армию, он служил не на фронте, а в военном архиве. Это не мешало ему, будучи космополитом и убежденным пацифистом, публиковать антивоенные статьи и драмы и даже участвовать вместе с Роменом Ролланом в создании международной организации деятелей культуры, выступавших против войны. В 1917 году цюрихский театр взялся за постановку его пьесы «Иеремия», что дало Цвейгу возможность получить отпуск и провести конец войны в благополучной Швейцарии.

Хотя в окопы Стефан Цвейг не попал ни в первую, ни во вторую мировую войну, все же он был пацифистом по складу мышления, по убеждениям, по всему чувству художника: война как средство для достижения благой цели была противна ему. Поэтому он и взвалил на себя ответственность бороться с войной идейными средствами. В 1939 году над гробом своего друга, писателя и однодумца Йозефа Рота, Цвейг провозгласил, что он находится не только на фронте, но и «на самом опаснейшем его участке».

Хотя сам писатель не участвовал в сражениях, он знал о войне не по наслышке. Однако даже этой встречи с войной на расстоянии для него было достаточно, чтобы на всю жизнь сделаться пацифистом, а потом и антифашистом. Вся его жизнь разделилась на «довоенное» и «военное» время. О довоенном времени он вспоминает с нежным трепетом и ностальгией, а о военном пишет с болью утраты. И, прежде всего, утраты старого мира: тех старых устоев, того старого мышления, который когда-то был, но затем канул в лету. Все это исчезло за одно мгновение. Это ощущение злосчастной и быстрой перемены, которое писатель испытал дважды, он описывал следующим образом:

«Я сидел в своей комнате, как и все другие, беззащитный, как муха, бессильный, как улитка, в то время как речь шла о жизни и смерти, обо мне самом и моем будущем, о созревающих в моем мозгу мыслях, рожденных и нерожденных планах, о моей работе и отдыхе, моей воле, моем имуществе, обо всем моем бытии. А я все сидел и ждал, вглядываясь в пустоту, как осужденный в его камере, замурованный, вставленный, словно звено в цепь, в это бессмысленное, бессильное ожидание; а меня окружали такие же заключенные и так же вопрошали, гадали и спорили, будто кто-то из нас знал или мог знать, кто и каким образом распорядился нами… А я, обеспокоенный, … прекрасно понимал, что всякое знание, всякий опыт, любое предвидение, все накопленное и усвоенное за многие годы ничего не стоит, что вторично за двадцать пять лет снова оказался бессильным и безвольным перед судьбой, а бессвязные мысли стучали в висках, отдаваясь болью. В конце концов я больше не мог вынести громадного города, потому что на каждом углу posters, крупные заголовки набрасывались на человека с кричащими словами, как бешеные собаки, а я невольно пытался прочесть на лице у каждого из тысяч людей, мелькавших мимо, о чем он думает. А думали мы ведь все об одном и том же, думали только о «да» или «нет», о черном и красном в решающей игре, в которой для меня ставкой была вся моя жизнь, мои последние сбереженные годы, мои ненаписанные книги, все, в чем до сих пор я видел мою задачу, смысл жизни».

Итак, писатель был вынужден эмигрировать от угрозы войны. В своей автобиографической книге «Вчерашний мир» он художественно и вместе с тем документально изображает постепенное, но неуклонное сползание немецкой демократии к фашизму. Однако он не просто описывает развитие немецкого милитаризма, приведшего к взрывоопасному накаливанию международной обстановки, но и пытается дать ему оценку, сравнивая между собой условия возникновения первой и второй мировых войн:

«Нынешнее поколение, ставшее свидетелем начала только второй мировой войны, возможно, спрашивает себя: почему мы не переживали подобное? Почему в 1939 году массы больше не всколыхнулись в таком же воодушевлении, как в 1914-м? Почему они просто подчинились приказу — беспрекословно, молчаливо и обреченно? Разве здесь было не то же самое, разве речь не шла о вещах даже более важных, более святых, более высоких в этой современной нам войне, которая стала войной идей, а не просто войной за границы и колонии? Ответ прост: потому что наш мир 1939 года уже не имел былой, по-детски наивной легковерности, как тот — 1914 года. Тогда народ еще слепо доверял своим авторитетам; никто в Австрии не отважился бы подумать, что повсюду почитаемый отец страны император Франц Иосиф на двадцать четвертом году своего правления мог призвать к войне свой народ без крайней на то необходимости и потребовать кровавых жертв, если бы империи не угрожали злые, коварные, преступные враги. Немцы в свою очередь прочитали телеграммы их кайзера к царю, в которых он ратовал за мир; благоговейное почитание «старших» начальников, министров, дипломатов, их проницательности и честности было еще в крови маленького человека. Если уж дело дошло до войны, то это могло случиться лишь против воли их государственных деятелей: они не виноваты ни в чем, никто во всей стране не несет ни малейшей вины. Следовательно, преступники, поджигатели войны должны были быть по ту сторону, в другой стране: мы вынуждены защищаться от подлого и коварного врага, который без всякой причины «напал» на мирную Австрию и Германию».

Цвейг рассуждает дальше: «И потом, что знали в 1914 году о войне после почти полувекового мира широкие массы? Они ее не видели, они навряд ли когда-нибудь думали о ней. Она была легендой, и именно отдаленность сделала ее героической и романтичной. Люди все еще представляли себе ее по школьным хрестоматиям и картинам в галереях: стремительные атаки кавалеристов в красочных мундирах; если уж смерть, то от пули прямо в сердце, вся военная кампания — сплошной победный марш. «На Рождество мы будем дома», — со смехом кричали в августе 1914 года своим матерям новобранцы. Кто в деревне и городе помнил еще о «настоящей» войне? В лучшем случае несколько стариков, которые в 1866 году воевали с Пруссией, нынешним союзником, да и война была скоротечной, почти бескровной, давней, поход на три недели без особых жертв, даже устать не успели. Стремительная вылазка в романтику, дерзкое мужское приключение — так рисовалась война 1914 года простому человеку; молодые люди даже искренне опасались, что могут пропустить столь волнующее приключение, поэтому они пылко припадали к знаменам, поэтому ликовали и пели в поездах, которые везли их на бойню; бурно и судорожно устремлялась красная кровавая река по венам всей империи».

Итак, поколение времен второй мировой не было столь оптимистично настроено к войне и столь пессимистично к миру, как застигшее первую. Однако что оно сделало для того, чтобы избежать тех ужасов войны, о которых оно уже кое-что знало даже их собственного опыта?

«А поколение 1939 года с войной было уже знакомо. Оно уже не обманывалось. Оно знало, что война — это не романтика, а варварство. Что длится она годы и годы, это непоправимое зло жизни. Оно знало, что не с разряженными дубовыми венками и пестрыми лентами они устремятся в атаку на врага, а неделями будут прозябать в окопах или казармах, что могут быть разорваны и изувечены на расстоянии, ни разу не глянув врагу в глаза. Заранее знали из газет и фильмов о новых чудовищных технических способах уничтожения, знали, что огромные танки перемалывают на своем пути раненых, а самолеты превращают спящих женщин и детей в месиво, знали, что любая война 1939 года из-за ее бездушной механизации будет в тысячу раз более подлой, более жестокой и более бесчеловечной, чем все прежние войны человечества. Никто из поколения 1939 года не верил больше в благословенную Господом справедливость войны, и больше того: уже не верили даже в справедливость и продолжительность мира, который она должна была принести. Ибо слишком хорошо еще помнили все разочарования, которые принесла последняя: обнищание вместо обогащения, ожесточение вместо удовлетворения, голод, инфляцию, мятежи, потерю гражданских свобод, закабаление государством, выматывающую нервы неуверенность, недоверие всех ко всем».

Очевидно, что люди, встретившие гитлеровский нацизм, бросились в другую крайность – панику. По крайней мере, они перестали бороться, сдались, капитулировали. Даже большинство немецких пацифистов поспешило оставить нацистскую Германию и тем самым обрекло ее жителей на роль заложников милитаристского режима. Разумеется, ни оптимизм, ни пессимизм не мог составить войне какую-либо реальную угрозу.

Следовательно, первая мировая война воспринималась людьми иначе, чем вторая. Цвейг вспоминает об этом: «Постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные как одержимые жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов — в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой, вроде «Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить», или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо «пораженцы» — красивое слово было изобретено как раз во Франции — самые тяжкие преступники против отечества. Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти. Это было нелегко. Ибо даже в эмиграции — чего я отведал предостаточно — не так тяжело жить, как одному в своей стране… Через несколько недель я, решившись не поддаться этому опасному массовому психозу, перебрался в деревенское предместье, чтобы в разгар войны начать мою личную войну: борьбу за то, чтобы спасти разум от временного безумия толпы».

Проблему «потерянного поколения» можно сформулировать при помощи следующих слов писателя: «Все бледные кони Апокалипсиса пронеслись сквозь мою жизнь — революция и голод, инфляция и террор, эпидемии и эмиграция; на моих глазах росли и распространяли свое влияние такие массовые идеологии, как фашизм в Италии, национал-социализм в Германии, большевизм в России и прежде всего эта смертельная чума — национализм, который загубил расцвет нашей европейской культуры. Я оказался беззащитным, бессильным свидетелем невероятного падения человечества в, казалось бы, уже давно забытые времена варварства с его преднамеренной и запрограммированной доктриной антигуманизма. Нам было предоставлено право — впервые за несколько столетий — вновь увидеть войны без объявления войны, концентрационные лагеря, истязания, массовые грабежи и бомбардировки беззащитных городов — все эти зверства, которых уже не знали последние пятьдесят поколений, а будущие, хотелось бы верить, больше не потерпят».

Стереть из памяти не только очевидцев, но и их первых слушателей, эти зверства не предоставляется возможным. Поэтому как манифест пацифиста прозвучали следующие слова Стефана Цвейга: «Против своей воли я стал свидетелем ужасающего поражения разума и дичайшего за всю историю триумфа жестокости; никогда еще — я отмечаю это отнюдь не с гордостью, а со стыдом — ни одно поколение не претерпевало такого морального падения с такой духовной высоты, как наше. За краткий срок, пока у меня пробилась и поседела борода, за эти полстолетия, произошло больше существенных преобразований и перемен, чем обычно за десять человеческих жизней, и это чувствует каждый из нас, — невероятно много!»

Встать от этого удара писатель уже не смог. 22 февраля 1942 года Цвейг ушел из жизни вместе с женой, приняв большую дозу снотворного. Эрих Мария Ремарк так написал об этом трагическом эпизоде в романе «Тени в раю»: «Если бы в тот вечер в Бразилии, когда Стефан Цвейг и его жена покончили жизнь самоубийством, они могли бы излить кому-нибудь душу хотя бы по телефону, несчастья, возможно, не произошло бы. Но Цвейг оказался на чужбине среди чужих людей». Он так и не обрел своего места после долгих скитаний. Свое предсмертное письмо он завершил словами: «Я приветствую всех моих друзей. Возможно, они увидят зарю после долгой ночи. Я, самый нетерпеливый, ухожу раньше их». Цвейг ушел из этого враждебного ему мира, категорически его не принимая.

Цвейг и современность.
Мы не можем рассматривать безнадежный уход из этой жизни Цвейга как решение проблемы милитаризма и воинственности. Однако он правильно оценивал угрозу войны и пытался предостеречь от нее своих современников, чему следовало поучиться теперь уже нашему поколению людей. Однако сколько уроков истории оказались просто проигнорировано большинством людей? Позволим себе напомнить о «достижениях» типично русского милитаризма, хотя у каждого национального милитаризма лицо одно и то же:

1904 год. Русско-японская война: 86 тысяч погибших, потоплено и пленено два флота, погибло большое число адмиралов, утерян Порт-Артур и половина Сахалина.
1914 год. Первая мировая война: 1.7 млн. убитых и умерших от ран, 5 млн. раненых, 2 млн. пленных, поражение, потеря Польши, развал империи, расстрел царя.
1920 год. Советско-Польская война. Чудо на Висле: В ходе Варшавского сражения погибли 25 тысяч красноармейцев, 60 тысяч попали в польский плен, 45 тысяч были интернированы немцами. Несколько тысяч человек пропали без вести. Фронт потерял также большое количество артиллерии и техники. Польские потери оцениваются в 15 тысяч убитых и пропавших без вести и 22 тысячи раненых. Согласно российским источникам, около 80 тысяч красноармейцев из 200 тысяч, попавших в польский плен, погибли. «Мы ждали от польских рабочих и крестьян восстаний и революции, а получили шовинизм и тупую ненависть к «русским» (Ворошилов).
1939 год. Война с Финляндией: У Советов 2500 самолетов против 270 у финнов, 2300 танков против 26!!!, 500 000 войск против 250 тысяч. 184 тысячи убитых, умерших от ран и замерзших (в 7 раз больше, чем противник), сбито 640 самолетов против 62 у финнов, уничтожено 650 танков против 0 у финнов. Аннексировали кусочек в два раза меньше Крыма.
1941 год. Нападение Германии на СССР: 27 миллионов погибших, пол-страны в руинах, экономическая разруха на многие годы. Прошло немногим больше сорока лет и побежденные начали направлять своим победителям гуманитарную помощь.
1979 год, вход в Афганистан: 15 тысяч погибших, уничтожено неисчислимое количество танков и бронетехники, вертушек и самолетов, растрачена впустую куча денег, с позором сбежали, союз надломился от этой тяжести.
1994 год. Первая чеченская: 10 000 погибших, гора танков и бронетехники спалена, десяток вертолетов сбит… Вторая чеченская — уже несколько десятков тысяч погибших одного только мирного населения. В итоге, чеченцы победили, Россия платит им дань, вооруженные чеченцы гуляют по Москве, беспрепятственно устраивают массовые акции и бесчинствуют безнаказанно.

Сколько же еще нужно отдавать в жертву кровавому милитаризму? Смогут ли эти цифры отрезвить пассивное большинство не только наших соотечественников, но и людей из всех стран мира? Смысл необходимости идейного оправдания войн обнаруживается в мудром изречении Цвейга: «Всегда, прежде чем может быть возведено что-то новое, должен быть поколеблен авторитет уже существующего». Применимо к Гражданской войне можно вспомнить и следующее: «Нет вражды страшнее, чем та, которая возникает, когда сходное борется со сходным, побуждаемое одинаковыми стремлениями и одинаковой силой». «Самая высокая, самая чистая идея становится низкой и ничтожной, как только она дает мелкой личности власть совершать ее именем бесчеловечное». Все это сбылось и сбывается на наших глазах. «Хочешь мира — готовь его, готовь, не щадя своих сил, каждый день твоей жизни, каждый час твоих дней». Ах, сколько же не услышанных нами слов тех людей, которые оценили войну по праву…

Сегодня слова Цвейга актуальный как никогда. Не надо делить постсоветских людей на ватников и бандер, потому что этим можно спровоцировать сотни смертей, может быть невольно, но при словесной поддержке. Всем нам нужно понять, что не провоцировать людей на смерть нужно, а попробовать хоть одну жизнь спасти. Это и есть тот шанс, который дан каждому из нас.

Сегодня человечество созрело для того, чтобы воплотить в жизнь идеалы пацифизма, однако сделать это можно лишь путем задействования общих усилий. А эту проблему невозможно решить, сидя в своем укромном «теплом местечке», поэтому ее никто не решит без нас самих. Не нужно брать в руки оружия. Нужно просто отказаться от его использования — всем до одного. Рецепт избавления от современных войн оказывается очень простым, но в его эффективность нужно поверить.

Заключение
Подводя итоги этой небольшой статьи, полезно вспомнить финал «Волшебный горы» Томаса Манна: «Тут грянул… Но стыд и тревогa удерживaют нaс от многословных описaний того, что грянуло и произошло. Здесь уж недопустимо никaкое хвaстовство, никaкие охотничьи рaсскaзы! Сообщим, сдерживaя голос, что грянул тот гром, который мы все предчувствовaли, что рaздaлaсь оглушительнaя детонaция дaвно нaкоплявшегося губительного тупоумия и врaжды — исторический удaр громa, который, если говорить об этом с весьмa умеренным увaжением, потряс земные основы; a для нaс этот удaр громa взорвaл Волшебную гору и весьмa грубо выбросил нaшего сонливцa зa воротa «Берггофa». Ошеломленный сидит он нa трaве и протирaет себе глaзa, ибо, несмотря нa все увещaния, не удосужился вовремя почитaть гaзеты». Кто из нас сегодня может сказать, что этот гром войны не грянет над миром еще раз и, возможно, уже в последний раз? Стефан Цвейг сделал свое предупреждение, другие авторы – также. Как же мы отреагируем на новую угрозу того зла, которое мы называем мировой войной?

Самое страшное, что все это уже прочувствовано и написано, причем неоднократным образом… Но мало кто его читал. А если и читал, то не анализировал, поскольку литература для большинства стала простым «развлечением» и приятным времяпровождением, не более того… Аналогично обстоит дело и с умным кинематографом – не с тем, что зомбирует, а с тем, что оставляет послевкусие и желание думать. Цвейг сделал все, что мог. Ремарк, Роллан, Манн, Фейхтвангер и другие писатели последовали его примеру, но их призыв не был услышан должным образом. Теперь дело за нами — всеми теми, у которых есть желание сохранить мир любой ценой.

Хотя и говорят, что «плетью обуха не перешибешь», иногда с ее помощью этот обух можно вырвать из рук агрессора. Название этой плети – повсеместное ненасильственное сопротивление. Это и есть то единственное оружие, которого по-настоящему боится каждый тиран. Начаться это сопротивление должно в самой милитаристской стране, но при активной поддержке сторонников миротворчества из других стран. В условиях новых посягательств военщины и милитаризма, каждый житель земли должен осознать свою личную ответственность за дело мира в любой точке земного шара, поскольку на кон поставлено самое дорогое для нас – человеческая жизнь, цена которой неизмерима.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s