ОТ ВОЙНЫ К ВОЙНЕ

ОТ ВОЙНЫ К ВОЙНЕ

Владимир Можегов

Источник: http://www.portal-credo.ru/site/?act=fresh&id=1041

Материал подан в незначительном сокращении

Первого сентября 2009 года мир отмечал семидесятилетие начала Второй Мировой войны. Эта дата стала толчком к настоящей «мировой войне» в нашем информационном пространстве. Немало масла в огонь подлила резолюция ОБСЕ, приуроченная к годовщине подписания пакта Молотова-Риббентропа и поставившая на одну доску гитлеровский и сталинский режимы.

Мгновенно вспыхнувшая информационная война, выплеснувшая наружу клубки тлеющей ненависти и незабытых обид, показала, насколько эфемерна и зыбка основа, на которой держится наше общество. Спустя две недели, 17 сентября, Польский сейм осудил агрессию советских войск, последовавшую за подписанием печально известного пакта, на что последовала новая обиженная реакция российской дипломатии. И так дальше, дальше, дальше…

Похоже, мы действительно вступили в полосу трагических дат, каждая из которых (особенно, в ситуации, когда вся прежняя парадигма политического мироустройства оказалась сломана) чревата новыми конфликтами, готовыми вспыхнуть в любой момент. Словно сталкеры по Зоне, мы вынуждены брести сквозь эти даты, как по минному полю былых ран и грехов, незалеченных, нераскаянных и кровоточащих.

Мир воистину стал постмодернистским. История будто и вправду кончилась — и теперь предстает нам единым недоразгаданным текстом, каждая глава которого бурлит неутихающими страстями. Словно старик, исчерпавший свое будущее, человечество смотрит назад, живя отголосками былых битв – киноэпосами (от Троянской до Второй Мировой), виртуальными, информационными войнами, разжигая в своём износившемся сердце былые страсти.

Человечество – старик. Но миру свойственно обновляться (греки верили, что мир обновляется каждые сто десять лет). Подрастают новые поколения, и какое наследство им передаст ветхий мир? Словно тень отца Гамлета – лишь вечные заклятия мщения? И если клубок огня, которым вечно беременно его ветхое сердце, вырвется из него, зажигая все кругом, истертая ткань мироздания начнет рваться сразу по всем швам… А впереди нас ждут ещё 1913, 1914…1941, 1943, 1945 годы. И, наконец, самый угловой и опасный для нас – 1917 год…

Войны, пусть пока и не такого масштаба, как в ХХ веке, всё-таки полыхают. И значение их нельзя недооценивать. Всего год прошел с грузинской войны. Несколько дней боевых действий, две сотни убитых – по меркам ХХ века – почти ничего. Но год, прошедший с этого конфликта, уже начинает раскрывать всё его грозное значение.

Война 2008 года завершила то тотальное разрушение политической системы послевоенного мира, начавшееся ещё в день 9.11 и иракской войны. Признание Абхазии и Осетии завершило разрушение системы международного права, острейшим кризисом которого стало ещё признание Косова. Война в Грузии, таким образом, возвестила конец ялтинского мира. А разразившийся вскоре на обломках миропорядка и права экономический кризис стал лишь наглядным, вещественным воплощением мирового кризиса смысла (теперь экономика просто в центре, объединяет нас вместо Церкви, – как заметил поэт).

Война – это всегда поражение, прежде всего, нравственное. И ситуация, приведшая к грузинской войне, конечно, неоднозначна. Слишком много всего сгустилось в этом гнойнике, пока он, наконец, не прорвался нервным срывом на почве долгого эмоционального стресса. То, что творилось в темных закулисных глубинах, мы вряд ли скоро узнаем. Зато у нас всегда перед глазами вход и выход из этого «черного ящика». И то, что мы могли наблюдать – как истерическая неуравновешенность грузинского президента разбудила драконов на дне «русской души», вполне красноречиво раскрывает эволюцию и этой, и всякой войны.

Но больше того. Россия в Осетии заглотила метафизический крючок, подобный тому, на который Америка попала в день 911. И как Америка не смогла (такова уж её природа) ответить иначе, чем ответила, так не смогла иначе ответить и Россия (такова уж наша природа). И как война в Ираке необратимо перевела стрелки мира с точки «конца истории» на рельсы «столкновения цивилизаций», так демонстрация имперской мощи в Осетии, а затем сладко-мстительное (получите за Косово!) признание сепаратистских республик необратимо перевели «русскую цивилизацию» на рельсы нового мирового противостояния…

А какой эффект и продолжение могут иметь маленькие победоносные войны? Вот лишь маленькая живая зарисовка к тому. Абхазская Церковь, объявив о своем разрыве с Грузинской, поставила Русскую Церковь перед дилеммой. Признать Абхазскую Церковь – значит вторгнуться на чужую каноническую территорию (главный аргумент РПЦ МП в вопросе независимости Украинской Церкви). То есть, признать Абхазскую Церковь – значит вконец испортить отношение с Грузинской и в ближайшей перспективе потерять Украинскую… А не признать – значит, просто оставить её вне всякого церковного общения, бросить на произвол судьбы. Тупик. И чем дальше, тем больше и глубже всё будет увязать в подобных тупиках, пока очередной гордиев узел проблем не разрешится мечом очередной войны. Так, независимость Косова и Абхазии водружены сегодня как первые краеугольные камни нового мирового противостояния. Но чтобы понять, что нас может ожидать завтра, необходимо внимательно взглянуть на то, как все это происходило вчера.

Основания Второй Мировой войны были заложены ещё версальским миром, ставшим, в свою очередь, итогом, быть может, ещё более безумной (и, несомненно, более бессмысленной) бойни. Результатом Первой Мировой стало крушение европейских империй, катастрофа русской революции, национальное унижение и последующее нацистское «возрождение» Германии, образование государств-осколков (Польша, Чехословакия, страны Балтии) между двумя тоталитарными монстрами.

Сам мир неудержимо менялся. На смену разваливающимся империям (территориям, связанным остатками христианских смыслов) приходил мир враждебных друг другу (модернистских и антимодернистских) идеологий. Взаимные обиды, оставленные Версалем, наливались кровью и одевались плотью. Раскол Европы становился безнадежным настолько, что ни о какой «системе общей безопасности» уже не могло быть и речи. Страны бывшей Антанты и СССР не верили друг другу, поляки и прибалты боялись СССР ещё больше Гитлера (притом что, к примеру, режим Польши имел в то время с Гитлером вполне теплые отношения на почве общей «любви» к евреям и коммунистам). В то время Сталин, попыхивая трубкой, уже плотоядно посматривал на пригожую Европу, а Гитлер, полный решимости «отомстить Западу», присматривался к преображающемуся на глазах в подобие фашистского государства Советскому Союзу, как возможному тактическому союзнику.

А что же демократии? Конечно, они вели себя гораздо более цивилизованно. Они не рвали зубами чужие территории, как тоталитарные драконы. Они лишь тихонько сдавали и отворачивались, обещали помочь и не помогали. Такова история Мюнхенской сделки.

Всё здесь (во время, до, и после) дышало малодушием и эгоизмом. И то, как украдкой, в час ночи 30 сентября 1938 г. подписывали договор за закрытыми от чехов дверями. И как потом дожимали чешского президента Бенеша, заставляя его принять условия сговора без согласия Национального собрания. Все, что ясно и выразил Чемберлен, сказав знаменитое: «Сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно»…

То же являли и результаты сделки. Уже 1 октября 1938 года покровительствуемая Гитлером Польша предъявила Чехии ультиматум, который чехи при стыдливом молчании Европы вынуждены были принять. Следом, подзуживаемые Германией, и при том же напряженном молчании, заявляют о своей автономии Словакия и Подкарпатская Русь. Затем подключается Венгрия, спеша урвать свой кусок. Уже через полгода Чехословакию обглодали до косточек, и в марте 1939 года Гитлер презрительно и уже без слов забрал оставшийся от нее огрызок.

Вот так центрально-европейскую страну с крупнейшей военной промышленностью и одной из самых развитых экономик насиловали на глазах у всей Европы. Безукоризненным резюме этого скандала, называемого до сих пор Мюнхенским договором, навсегда останется фраза Черчилля, припечатавшая Даладье и Чемберлена: «Вы выбирали между войной и позором. Вы выбрали позор и получили войну».

Можно спорить о вкусах (что лучше – вежливое предательство или варварское людоедство), приводить аргументы в пользу внешней презентабельности Мюнхенской сделки в сравнении с пактом Молотова-Риббентропа, но то, что в моральном плане они мало чем уступали друг другу, кажется, ясно. И в этом смысле обе сделки стали «необходимым и достаточным» условием разразившейся вскоре войны.

Справедливым и единственно возможным разрешением теоремы о всеобщей нравственной несостоятельности тогдашней европейской политики (или человека в принципе, говоря языком христианским)…

Точный ученый может
Взвесить все наши грехи
От лютеровских времен
До наших времен, когда
Европа сходит с ума;
Наглядно покажет он,
Из какой личинки возник
Неврастеничный кумир.
Мы знаем по школьным азам:
Кому причиняют зло,
Зло причиняет сам…
– писал Уистен Хью Оден в стихотворении «1 сентября 1939 г.»

Тоталитаризм был действительно «вкусом эпохи», как замечает один современный публицист (милитаристские режимы Италии, Испании, французский режим Виши, антисемитский режим Польши и т.д.). Справедливо и то, что знак мамоны, под которым совершал свои сделки с совестью «олигархический капитализм» Запада, оказался не более состоятелен звезд и свастик тоталитарных режимов. И подходя рационально (из геополитических и иных соображений), возразить здесь, в сущности, нечего. И не здесь ли совершается мистический выбор души, не отсюда ли начинает поднимать голову наш новый сегодняшний тоталитарный дракон?

И единственное, что можно сказать здесь по существу, это повторить вывод Томаса Элиота, выразившего потрясение европейских интеллектуалов мюнхенской сделкой в известном эссе «Идея христианского общества», написанном на пороге Второй Мировой войны: ни то, ни другое – не христианство… О своих серьезных сомнениях в основах цивилизации, оказавшейся на одной доске с Гитлером: «У нас не нашлось идей, которые мы могли бы или подчинить, или противопоставить идеям, противостоящим нам».

Каковы действительные цели и «идея» нашего общества? «Было ли центром нашего общества, всегда уверенного в своем превосходстве, честности… нечто более ценное, чем скопище банков, страховых компаний и промышленных предприятий, были ли у него более существенные интересы, чем… интерес к поддержанию дивидендов?» И так ли в таком случае святы принципы демократии, как мы привыкли считать – спрашивает Элиот, потрясенный мюнхенским сговором, говоря о «новом и неожиданном» чувстве унижения, от которого «так и не смогли оправиться» многие люди в Европе.

«Конечно, в известном смысле Британия и Франция демократичнее Германии, однако, с другой стороны, защитники тоталитарной системы могут представить вполне веский довод: то, что мы имеем, — не демократия, но финансовая олигархия», – замечает Элиот.

Тоталитарные и демократические общества гораздо ближе друг к другу, чем кажется, и либерализму совсем не так трудно «вымостить дорогу для того, что представляет собой его собственное отрицание». Наше единственное «фундаментальное возражение фашистской доктрине заключается в том, что доктрина эта языческая».

Но… это возражение вполне может быть отнесено к нам самим… Где же тогда водораздел? «Он проходит не между тоталитарными и демократическими режимами, а между обществом языческим и христианским как единственной альтернативе безумию» (оказавшимся в итоге фантомом, ибо никакой христианской идеи противопоставить фашизму демократии так и не смогли).

Альтернативы безумию на пороге 1939 года не оказалось. И, анализируя сегодняшнее состояние дел, приходится констатировать: ничего, увы, не изменилось ни с 1939 года, ни с 1913. И, как и прежде, единственной альтернативой христианскому обществу оказывается общество языческое, торжество которого (пусть и в разных обличиях – «секулярного либерализма» на Западе и «православной цивилизации» на Востоке) мы видим сегодня по обе стороны Европы.

Остается признать, что Вторая Мировая война стала результатом моральной несостоятельности всей европейской политики того времени. Среди малодушия, эгоистических вожделений и авантюризма её субъектов не оказалось того «удерживающего», способного сохранить мир на грани трезвого разума и этических оснований.

Но не только политики – «герои» великой войны. Не даром ведь «всякая власть от Бога», иначе говоря, власть всегда оказывается суммой народных устремлений. Страдала ли безвинно Польша? Или еврейский народ? Или русский народ? Или немецкий народ? Ответы на эти «последние» вопросы потребовали бы сотен страниц исторических штудий. Наша задача гораздо скромнее: показать конкретную вину участников великой бойни с точки рения золотого правила этики, выраженного в уже цитированных в предыдущей части строках Уистена Хью Одена: «Кому причиняют зло, зло причиняет сам …»

Мы уже видели, как, надеясь избежать войны, европейские демократии кончили предательством Чехословакии. И даже осознав, что зашли в своём «разумном эгоизме» слишком далеко, ещё очень долго оставались в состоянии «странной войны» с Гитлером, не решаясь на реальные жертвы. (Чехословацкая ситуация по сути повторилась, когда ввод советских войск в Польшу не вызвал у бывшей «Антанты» никакой реакции).

Упоминали и о Польше, заискивавшей перед Гитлером и участвовавшей в его авантюрах до тех пор, пока сама не оказалась его жертвой.

Не за чужие только, вероятно, грехи страдал и русский народ, соблазнённый обещаниями скорого «Царства Божия», не требующего ни труда, ни жертвы. И вот, всего через двадцать лет, надломленный гражданской войной, надорванный модернизацией, русский народ под властью большевиков превратился в нацию предателей (доносы друг на друга к концу 30-х годов стали перводвигателем советского бытия)…

За свою иррациональную расовую теорию (впрочем, вполне респектабельную ещё в начале ХХ века, когда подобные идеи развивали многие видные европейские антропологи), по полному счёту платила Германия. И справедливо. Ибо расовая идея, бесчеловечная и языческая по духу, грозила окончательной гибелью христианского мира (что вскоре гекатомбами жертв и засвидетельствовала история).

Безвинно ли страдал еврейский народ? Пусть и сильно преувеличенная нацистской и монархической пропагандой, роль еврейского капитала в русской революции и послеверсальском разорении Германии была слишком очевидна для многих. Как и беспрецедентное засилье евреев в верхушке большевистской партии. Можно сказать, что еврейский народ, как и многие другие, страдал за деяния своих князей и властителей.

Более того, судьбу богоизбранного народа (который сам Бог ведёт сквозь всечеловеческую историю и чреду бесконечных страданий), можно назвать промыслительной и символичной. В ней оказалась запечатлена судьба всякого народа, всего природного человечества, страдающего за свою исключительную гордыню богозбранности. Что же до еврейского национализма, то его методы и плоды могли быть не менее жестоки и разрушительны, чем у нацистов (и об этом у нас ещё будет повод поговорить в следующей части)…

Человек как он есть, лишённый покрова культуры, под разлагающейся плотью мертвого бога в небесах – таким явилось откровение ХХ века в русской революции, и в полную силу «просияло» в годы Второй Мировой. Лучше всего это иллюстрирует генезис русской эмиграции, поклонившейся, в конце концов, Гитлеру (который и сам чувствовал свое родство с Лениным. «Национал-социализм это большевизм, очищенный от азиатчины и еврейства» – его слова). Интересно, что и знаменитые «Протоколы сионских мудрецов», положенные Гитлером в сердце национал-социалистической идеи – привет из снежной России. Состряпанные, по всей видимости, в Третьем отделении и опубликованные писателем-фундаменталистом Нилусом, «Протоколы» стали достойным ответным (на Ленина в пломбированном вагоне) подарком России Германии.

Русская эмиграция поклонилась Гитлеру именно потому, что почувствовала своё с ним духовное родство. Совпали, прежде всего, историософские выводы: во всем виноваты жиды… Об этом, самом распространенном типе белого эмигранта хорошо писал Николай Бердяев: «В нём была каменная нераскаянность, отсутствие сознания своей вины, и наоборот, гордое сознание своего пребывания в правде… Свобода мысли в эмигрантской среде признавалась не более чем в большевистской России. На меня мучительно действовала злобность настроений эмиграции. Было что-то маниакальное в этой неспособности типичного эмигранта говорить о чем-либо, кроме большевиков, в этой склонности повсюду видеть агентов большевиков. Это настоящий психопатологический комплекс, и от этого не излечились и поныне».

Точный диагноз ставил Бердяев и Зарубежной Церкви, насквозь пронизанной духом кесаризма: «Правые православные всё ждут «кесаря», который будет их защищать и будет им покровительствовать, истребляя мечём их врагов … Ждут «кесаря» не во имя царства Божьего, а во имя царства Кесаря, которому давно поклонились вместо Бога. Пусть успокоятся, желанный «кесарь» может явиться, если христианские духовные силы не будут этому противиться, но он будет предшественником антихриста. Тогда пожалеют о свободолюбивых демократиях. Ложное, рабье учение о грехе, ложное понимание смирения, послушанья и приведут к окончательному царству зла, торжеству антихристова духа в мире» («Существует ли в Православии свобода мысли и совести?», «Путь», 1939, №59).

Ещё более определенно высказался Бердяев о книге Ивана Ильина (охотно в то время рассуждавшего о «белом фашизме») «О противлении злу силой»: ЧК во имя Христа отвратительней ЧК, Христа распинающей, – таким был его последний вывод (с которым полностью согласился и Георгий Федотов). И это были, наверное, уже последние реплики перед начинающейся на подмостках Европы грандиозной кровавой мистерией.

Поход Германии против «масонского» Запада и «жидобольшевистской» России вызвал великое воодушевление широких кругов русской эмиграции и Зарубежной Церкви, уже обласканной к тому времени Гитлером. Руководство РПЦЗ, первоиерархи Германской и Западно-Европейской епархий возносили восторженные панегрики «христолюбивому вождю Адольфу Гитлеру», встречая начало войны с СССР. Крестовый поход Гитлера против большевизма благословили болгарский, румынский, финский патриархаты, высшие иерархи Элладской Церкви, включая её первоиерарха архиепископа Дамаскина. Восточным Патриархам (Александрийскому, Антиохийскому и Иерусалимскому), находившимся на территориях, контролируемых англичанами, приходилось, правда, помалкивать, однако служить молебны о победе над фашистской Германией они (как отмечала тогдашняя пресса), отказывались.

Уже в 1943 году афонские отцы со Святой Горы в таких словах благословляли германскую армию: «Всюду, куда входят немецкие войска, восстанавливается религиозная жизнь и церковные колокола начинают опять звонить. Германия и её союзники взяли на себя защиту христианства… священная община на святой горе Афонской с уверенностью ожидает победы защитника христианства – немецкого Рейха и союзников. Она молится, да благословит Господь победоносное оружие Вождя Рейха и шлёт верующим в Восточной области наисердечные поздравления и наискреннейшие пожелания добра».

И действительно, победоносная немецкая армия, продвигаясь вглубь большевистских территорий, открывала тысячи храмов, освобождала из тюрем священников. Всего за годы войны в областях, занятых немцами открылось до 10 тысяч приходов. Вновь возникали церковные школы и училища, начинали выходить церковные газеты и радиопередачи. Со слезами на глазах встречали освободителей от большевизма украинские, белорусские, прибалтийские епископаты (да по большей части и народы).

Такое положение дел не могло, конечно, нравится Сталину. И поскольку уничтожить всех, оказавшихся на оккупированных территориях и видевших реальное положение вещей было физически невозможно, им было принято единственно возможное решение –открыть собственную Православную Церковь. Митрополит Сергий (Старогородский) и его окружение с радостью ухватились за предоставленный шанс. Стараясь перекричать своих соратников за линией фронта, вознося невиданные доселе хвалы «великому другу всех верующих», советские иерархи принялись вещать о «священной ненависти к врагу», которую «только и может источать сердце христианина», и «сатанинском лице немца» (именно так!). Обо всем этом и предупреждали Федотов с Бердяевым. А ещё раньше – Достоевский и Соловьев в своих «Легенде о великом инквизиторе» и «Краткой повести об Антихристе».

Какой же можно сделать вывод? В начале ХХ века Святейший Синод и бóльшая часть Русской Церкви отреклись от своего монарха ради свободы. Николай II, конечно, сам отрекся от власти. Однако, он был Помазанник и отдавать его в руки Временного правительства было, во-первых святотатством, а во-вторых, выглядело как обычное предательство беззащитного человека. При этом, Синод столь откровенно жертвовал человеком ради своей духовной власти, что это не могло не напомнить «подвиг» ветхозаветных Первосвященников.

Через двадцать лет, в полной мере хлебнув свободы, русские иерархи оказались перед новым, не менее символическим выбором. И на этот раз, выбирая между духовной свободой («стойте в свободе, которую даровал вам Христос») и Кесарем, выбрали Кесаря (далеко уже не Николая, а Сталина и Гитлера).

Спасти честь Русской Церкви был шанс у патриарха Тихона, провозгласившего анафему большевикам. Увы, то был лишь эмоциональный порыв. Отягощенная тысячелетним опытом сервелизма и духовных компромиссов, Русская Церковь в целом оказалась не способна к настоящей борьбе. Уже самому Патриарху Тихону пришлось вскоре каяться перед Советской властью. О его последователях не стоит и говорить. Прекрасно понимая всю инфернальную подноготную предложенного выбора, советские иерархи пошли на эту сделку с дьяволом с неизбежным финалом. И долгие годы сергианский балет в золоченых ризах на большой сталинской сцене прикрывал мясорубку ГУЛАГа, где в это время шло уничтожение тысяч мучеников.

Замечательно, что ещё в 1958 году (то есть через два года после ХХ съезда) советский Патриарх Алексий I(Симанский) в своей книге будет публично отрицать всякие гонения на Церковь и само существование мучеников. Только ли по инерции и вошедшего в плоть и кровь страха? Для советских иерархов мученики были живым напоминанием их греха. Потому они сами, возможно, втайне желали привалить камень к их Гробу, надеясь, что они никогда не воскреснут…

Но ещё интересней, что в ситуации совершенно иной, практически абсолютной свободы, другая часть русских архиереев добровольно поклонилась Гитлеру, чей антисемитизм, тоталитаризм и обожествление государства оказались гораздо ближе духовной свободы.

И выбор этот был закономерен. Сегодня многие оправдывают сергиан и зарубежников. У одних мол «не было другого выхода», другие «не разглядели» в Гитлере язычника. Но что значит – не было выхода? Выхода нет лишь у того, кто не верит в победу Христа над миром. «Не разглядеть» может лишь тот, кто внутренне свой выбор уже совершил. И о том, что выбор этот был закономерным и сознательным лучше всего говорит отсутствие покаяния и с той, и с другой стороны.

Происходившее было далеко не случайным. Но лишь громогласным возвещением давно случившегося. И именно так, через двадцать лет великих испытаний, большая часть мирового Православия по ту и другую сторону границы выдохнула свой символ веры: веруем во единого Кесаря Вседержителя. Это был итог не только ХХ века, но двух тысяч лет развития мирового христианства под эгидой мирской власти, логическое завершение пути Константиновой Церкви. Одна её часть остановилась на том же рубеже что и Гитлер, с его «окончательным решением еврейского вопроса»… Другая совершила прыжок в поистине невиданное ещё «новое царство», где тотальная ложь и поношение христианских заповедей становились делом вовсе рутинным, столь же привычным, как воскресный молебен.

Конечно, нравственный крах высших иерархов ещё не означает гибели всей Церкви. Бог всегда волен сохранить себе «десять тысяч, не поклонившихся Ваалу». Однако, правда и то, что всякая власть – «от Бога», в том числе и церковная, и являет верную результирующую состояния народного духа. «Врата ада» Церковь, конечно, не одолели. Но из всего мирового Христианства быть может лишь горстка парижан (таких как монахиня Мария (Скобцова), кончившая жизненный путь в немецких лагерях) и мученики сталинского ГУЛАГа (а с ними — малый остаток не поклонившихся Ваалу католиков и протестантов) сохранили Христа в своем сердце и ради будущего этого мира. Таким был духовный итог этой войны.

Прежде чем идти дальше, еще раз подчеркнем главное: Сталин и Гитлер были язычниками, и оба они готовили гибель христианскому миру. И для того, и для другого контакты с христианством были лишь тактическим ходом. Для Гитлера, вождя «консервативной революции», христиане (православные, католики, протестанты) были полезными попутчиками. Фюрер с удовольствием играл роль защитника консервативных ценностей и, как всякий консерватор, любил поговорить о защите нравственности (от разлагающей язвы жидо-либерализма), но опираться на христианство (скомпрометированное уже своим неарийским происхождением) вовсе не собирался. Если бы Гитлер победил, он в лучшем случае превратил бы христианскую Церковь в одну из низших (для народа) идеологических консисторий Рейха. Но, скорее всего, просто бы уничтожил ее, как организацию крайне неблагонадежную, претендующую к тому же (как и родовое еврейство) на мировое господство. Планы Гитлера по искоренению христианской ереси (как и планы в отношении неарийских народов вообще) достаточно хорошо известны.

Естественно, когда эти вещи стали проясняться, рвения у православных почитателей борца против иудео-коммунизма, поубавилось. Но что это меняет по существу? Агрессивно-антихристианский характер программы Гитлера был аршинными буквами заявлен в главных пунктах его доктрины. «Несть ни иудея, ни эллина», «Богу Богово, кесарю кесарево», «вы – боги» (каждый человек уникален в глазах Бога и дороже целого мира) – эти лежащие в основании христианства слова слишком ясно аннигилировали с его расистскими идеями. Православные почитатели «христолюбивого Адольфа» именно потому и проглотили, не заметив, слона кесаризма, отцедив комара человечности, что внутренне давно приняли для себя его программу (это хорошо видно по общему настрою эмигрантской полемики того времени). Антисемитизм и антибольшевизм, что оказалось почти идентичным, оказались в сердце веры православных консерваторов, и ради них они готовы были простить Гитлеру все, что угодно.

Как в своё время русские революционеры-идеалисты увидели в царе антихриста, так, после крушения 1917-го года, белые эмигранты увидели в большевистской революции люциферианский бунт против Бога (см., например, писания предстоятеля РПЦЗ митрополита Анастасия (Грибановского)). И в каждом борце против безбожного большевизма готовы были видеть ангела-освободителя.

В сущности, в лице Гитлера Русской Церкви был предложен тот же выбор между кесарем и Христом, что и в 1917-м. И как тогда Священный синод, отдав Николая в руки Временного правительства, вожделея власти, отбросил человека как нечто несущественное, так отбросили его и теперь, приняв Гитлера. Фюреру поклонились добровольно, и поклонились гораздо раньше 1941-го и 1936-го года. Этот выбор оказался лишь логичным, завершающим концом долгого пути. (То же, в сущности, относится и к большинству католиков и протестантов).

Но если Гитлеру христиане нужны были, чтобы подчеркнуть респектабельность его «консервативной революции», то Сталину они не были нужны вовсе. Сталин вынужден был играть на этом поле, разыгрывая «церковную комедию» и церковную карту лишь потому, что ее разыгрывал Гитлер.

И если сегодняшнее прославление «православного Сталина» (и латентные симпатии к Гитлеру) – нонсенс, то весьма показательный, ибо свидетельствует о глубочайшем кризисе исторического христианства. Не таким ли очевидным станет и искушение Антихриста, время которого наступит лишь тогда, когда внутренний выбор человеческих сердец окончательно сложится? Именно в таком эсхатологическом измерении мы вынуждены смотреть на события ХХ века. И потому должны теперь будем вглядеться в самые корни тоталитарных идеологий.

Гитлер и Сталин кажутся отражениями друг друга. Разница между ними лишь в том, что один творил революцию, а второй ее подминал. Но и тот, и другой всходят «на ленинских дрожжах» (так ненависть всегда порождает страх и ответную ненависть). Оба они в этом смысле — птенцы «гнезда Ульянова». (Примат воли над логосом – пафос, прежде всего, большевизма: «Интеллигенция не мозг нации, а г…но нации» (В.И. Ленин)). И явление обоих вовсе не кажется случайным. И Сталин, и Гитлер были совершенно неизбежны, как всякая доведенная до конца мысль.

От обожествления государства (римский идеал закона и гражданина) — один шаг до обожествления нации и ее фюрера (германский идеал индивидуальной воли, где снова начинает звучать торжественные трубы человекобожия). Воля Гитлера была неуклонна, как воля бога, воля фанатика, уверившегося в своей миссии спасителя мира и крайне при том мистически настроенного (известная история с копьем Лонгина для него очень характерна). Гитлер — мистик, как и Иван Грозный и, кстати, Николай II. Он олицетворяет собою такой же неизбежный апогей и конец идеи, каким для русского Средневековья стал Иван Грозный, а для Российской Империи — ее последний государь.

Не здесь ли смысл притчи, рассказанной Христом 2000 лет назад? Христа распяла высшая духовная власть (консерваторы-архиереи) и высшая светская власть (обожествившая себя Империя). Но также и власть толпы, кричавшей «распни, распни», натасканного вождями демоса (фашизм — демократическая идея). Конечно, Пилат уступал не столько толпе (носительницей воли народа лицемерно объявляла себя Империя), сколько страху, внушенному первосвященниками. И Пилат сделал свой выбор. Как сделали свой выбор и архиереи, чьей задачкой был тоже вопрос о власти — духовной власти над народом.

Вопрос о власти (власти Бога и кесаря) разрешала в свое время и Россия, восходя на Голгофу сталинократии…

Муссолини отрицает последовательно либерализм (индивидуализм, ведущий к анархии), социализм и демократию (люди от природы не равны, а культура иерархична). В отличие от «экономизма» марксизма и «разумного эгоизма» либерализма, фашизм – доктрина этическая и метафизическая (школьный учитель Муссолини – прежде всего моралист). Фашизм верит «в святость и героизм, т. е. в. действия, в которых отсутствует всякий — отдаленный или близкий — экономический мотив». При этом высшим мерилом этики оказывается Государство. Второй бог Муссолини – нация, душа государства (не нация создает государства, а государство – нацию), его третье начало – борьба. Борьба есть источник всех вещей … фашизм не верит в возможность и пользу постоянного мира… Только война напрягает до высшей степени все человеческие силы и налагает печать благородства на народы, имеющие смелость предпринять таковую…

Не надо представлять Муссолини таким уж жаждущим крови безумцем (хотя психопатический комплекс налицо, и с самого детства: в возрасте десяти лет Бенито пырнул ножом своего школьного товарища). Муссолини всего лишь реалист и патриот, ужаснувшийся перспективе возможной гибели любимого отечества: «Мир не наступит, пока народы не отдадутся во власть христианской мечты всеобщего братства и не протянут друг другу руки через моря и горы. Я, со своей стороны, не очень верю в эти идеалы, но и не исключаю их, ибо я ничего не исключаю».

То есть, христианские идеалы не пустой звук для фашизма. Но сейчас, когда родина в опасности, востребована иная музыка. Католицизм – это прекрасно, но его главная роль – духовно восполнять государство. Церковь, как любая другая корпорация, должна служить государству – высшей личности. А любовь к ближнему должна быть сурова, разборчива и бдительна. Фашизм не отвергает христианства. Он лишь говорит, что в данный суровый момент истории спасителен корпоративный принцип и воля к сопротивлению, а вовсе не заповеди Христа. В этом трагедия Муссолини и фашистского движения, вознесшего имперского орла выше креста.

Не так все просто и с марксизмом. Марксизм – материалистическая идеология, говорящая о борьбе классов, смене экономических формаций и т.д. Но у марксизма тоже есть своя метафизическая утопия: вера в будущий мир, счастье и братство народов.

Революционность марксизма (как и всякая революционность Нового времени) – лишь отголосок великой революции Христа. В самом марксизме немало христианских аллюзий. Знаменитая диалектика Гегеля, положенная Марксом в основание его философии истории, опирается на христианскую мистику. Пролетарий Маркса – тоже своего рода «христианин» Нового времени. Вышедший из среды старого мира, внутренне свободный от его догм, он потому и «новый человек», благонадежный для царства социализма, что у него нет ничего своего и ему больше нечего терять. Этот (христианский по духу) пафос марксизма оказался близок сердцу русского правдоискателя.

«Борьба!» – вот основа беспокойного духа марксизма, где он вступает в принципиальное противоречие с христианским духом «мира, вся ум преимущего»  (который, правда, едва ли где встретишь в реальности), и где он смыкается с фашизмом. «Не могу я жить в покое, Если вся душа в огне, Не могу я жить без боя И без бури в полусне…», — писал молодой Маркс (впрочем, то же мог бы написать и Муссолини).

От картезианского «света разума», через гегельянство, закружившего мир в динамике «восходящего мирового духа», марксизм переходит к философии прямого действия («прежние философы объясняли мир, мы изменим его»). Так на смену «мировому духу» приходит воля к жизни самого прогрессивного класса. Воля к жизни и историческая борьба – вот метафизическая основа марксизма (и фашизма тоже). Вызывая «бурю», марксизм провоцирует ответный «железный кулак» фашистской реакции.

Несомненный узловой момент истории Нового времени – философия Гегеля. Заслуга Гегеля, этого Бонапарта философии, в том, что он устранил трансцендентного Бога, заменив его саморазвивающимся Духом (по сути – сверхчеловеческим). Весь мир после Гегеля стал посюсторонним. История и природа оказались возведены в абсолют, государство признано «природным богом». Гегеля с полным правом можно назвать крестным отцом тоталитарных идеологий нового времени. От левого и правого гегельянства берут начало марксистские и фашистские доктрины (то есть фашизм со всем его антимодернистским пафосом – такое же дитя Просвещения, как и марксизм, и либерализм, пусть и самое «непослушное»).

Начиная с Гегеля, просвещенческий разум заворожен историей. И марксизм, и либерализм, и фашизм целиком погружены в историю. Разница между ними (и существенная) – в тех «субъектах истории», которым они импонируют. Для марксизма это – стихийные «народные массы», «классы»; для либерализма – свободный индивидуум и «гражданское общество»; для фашизма – мистическая личность Государства. «Кто говорит либерализм, говорит «индивид»; кто говорит «фашизм», тот говорит «государство», – утверждает Муссолини, и уточняет: «Фашистское государство не реакционно, но революционно и универсально в решении политических, экономических и моральных проблем».

Маркс вульгаризировал Гегеля, опрокидывая «мировой Дух» в эмпирическую пыль истории. Экстремист Ленин вульгаризировал Маркса, мешая его философию истории в грязь сиюминутной политики. Но и он, основательно потрясая здание Просвещения (объявляя, например, разум и его носителей г…ном нации, или заявляя что-нибудь вроде: «Нельзя гладить по головке никого: могут откусить руку. Следует разить наповал без пощады»), вдохновлялся универсальными идеалами.

Большевистская партия, по мысли Ленина и Троцкого, должна была возглавить (или, лучше сказать, заменить собой) несуществующий в России пролетариат, сыграв роль детонатора мировой революции. Фашистская мистика государства также стремилась к универсальности «всемирной империи духа»: «Для фашизма стремление к империи, т. е. к национальному распространению является жизненным проявлением; обратное, «сидение дома», есть признаки упадка» (Муссолини)

Большевизм был близок фашизму и своей непосредственной демократической «этикой кулака». Так, по извечной демократической экспоненте «респектабельный» марксизм съезжал к большевизму, а классический фашизм – к национал-социализму. Приняв главный посыл марксизма как философии действия, Ленин обращался не к «экономическим законам», а был прямо нацелен на захват власти (чем оказался близок и Гитлеру). Большевизм был при том явлением партийным (что также Гитлеру, вероятно, импонировало).

Ленинизм есть, в сущности, политический бандитизм, вооруженный демагогией – прообраз всех будущих режимов ХХ века. И первым из них по праву оказывается национал-социализм. Как большевизм рождался из ненависти к царизму, так в сердце национал-социализма – бюргерское отвращение ко всяким «проходимцам»: либералам, жидам, революционерам, размывающим «традиционные устои». Фашизм в своих демократических началах есть охранительное народное движение. Его прямым идеологическим аналогом в России была, конечно, Черная сотня.

Мережковский прозорливо писал: у Грядущего Хама три лица: «Первое… – лицо самодержавия, мёртвый позитивизм казёнщины… Второе… – лицо православия, воздающего кесарю Божие… Третье… – лицо хамства, идущего снизу — хулиганства, босячества, чёрной сотни — самое страшное из всех трёх».

Нетрудно убедиться, что сегодня мы переживаем настоящий ренессанс фашизма во всех сферах российской жизни. Фашистскими идеями заражены и народ, и власть, «новые лавочники» и новые люмпены. Большие и маленькие кандидаты в фюреры суетятся на телевидении и СМИ, движениях типа «Наши», ДПНИ, рядятся в «православные дружинники» и прочее в том же духе. Сегодняшний фашизм так же точно любит разглагольствовать о христианстве и защите традиционных ценностей, при этом христианство для него – часть традиционного уклада, национальная религия. Универсальный, всечеловеческий свет христианства ему непонятен и ненавистен. Но где же, в таком случае, христианство?

Подлинным носителем христианского духа в России всегда были святость и культура. Подлинным христианским духом дышала пушкинская «милость к падшим», Церковь же, по слову Достоевского, находилась «в параличе». Серафим Саровский, Оптинские старцы стали сияющими островами святости. Но церковное возрождение, едва начавшись (Филарет Московский, Феофан Затворник), захлебнулось в мутных водах традиционного мракобесия и черносотенства.

Христианский огонь в сердцах еще поддерживали идеалисты-славянофилы и революционеры-народники. Но первые вскоре съехали в безнадежный национализм, вторые – покатились к экстремизму. И все же, именно революционное движение, рождавшееся из горестных вздохов совестливой души от царящей вокруг несправедливости (Радищев), имеет бóльшее право называться христианским. Неслучайно первые русские революционеры выходят из священнических семей. Неслучайно через искушение марксизма прошли и лучшие представители русского религиозного ренессанса.

О трагедии революционного движения в свое время хорошо писал Георгий Федотов:

«В течение столетия точнее, с 30-х годов русская интеллигенция жила, как в Вавилонской печи, охраняемая Христом, в накаленной атмосфере нравственного подвижничества. В жертву морали она принесла все: религию, искусство, культуру, государство — и, наконец, и самую мораль… Грех интеллигенции в том, что она поместила весь свой нравственный капитал в политику, поставила все на карту, в азартной игре, и проиграла. Грех не в политике, конечно, а в вампиризме политики… Политика есть прикладная этика. Когда она потребовала для себя суверенитета и объявила войну самой этике, которая произвела ее на свет, все было кончено. Политика стала практическим делом, а этика умерла, была сброшена, как змеиная шкурка, никому не нужная» («В защиту этики»). И как русская литература (глубоко христианская по духу) кончается с Чеховым и декадентами, так интеллигенция кончается с Лениным, – заключает Федотов.

Истоком христианства, в свою очередь, был еврейский мессианизм. Отсюда понятна и роль (мистическая) в русской революции евреев (вливающихся в революционное движение уже на его завершающих стадиях). Еврейство – это сама история, дух истории, через который неизбежно проходят самые магистральные, высоковольтные ее токи. Из еврейского мессианизма и христианского идеализма черпала духовные силы и русская революция, пока не докатилась до большевизма. И большевизм разбудил народную стихию, искусив ее все той же всечеловеческой мечтой (товарищи, мы будем братья!), столь близкой русскому сердцу.

Фашизм устрашился этой безумной всечеловечности, ибо увидел ее печальные плоды. А отвратившись и отвергнув идеалы Просвещения, обратился к средневековью (корпоративный дух!), погрузился в родовые глубины римского язычества, а затем и в архаику арийского духа. И там нашел свои собственные магические основания — Зороастризм с его извечным дуализмом, огненными богами и неутихающей борьбой добра и зла (дэвы и асуры).

Здесь, кажется, открываются и самые глубинные различия духа большевизма и фашизма. Большевизм в своем мессианском уповании – всечеловечен. Фашизм, как инстинктивная реакция самосохранения, – дуалистичен. Нацистская идея, по большому счету, — лишь новое манихейство. И как таковая глубже порывает с христианством, нежели большевизм.

Отбрасывая христианство как прогрессивно преодоленное учение, марксизм имманентно несет в себе его мистические и универсалистские идеалы. Фашизм же, будучи на словах комплиментарен христианству, обрушивается на его глубинные основания, незаметно подменяя универсализм корпоративизмом, логос – волей, а личность – сверхличностью Государства.

То же можно сказать о большевизме и национал-социализме. Большевизм нападает на христианство открыто и злобно, но почти бессознательно, как разбушевавшаяся стихия взрывает плотину, стоящую на ее пути. Фашизм же, видимо поддерживая христианство, на деле радикально порывает с христианским духом. Большевизм как партия – в сущности, типичная организованная преступная группировка (ОПГ), нацизм – герметичная, эзотерическая секта. Потому вернуться к христианству из большевизма оказывается проще, чем из нацизма.

Сторонники жидо-масонского заговора начнут, конечно, говорить о талмудических истоках и масонских символах большевизма. Но какими бы причинами ни руководствовался Троцкий, выбирая символом своей революции каббалистическую звезду (скорей всего, вполне случайными или, лучше сказать, интуитивными), никаких оснований подозревать его и других большевиков в симпатиях к иудейской мистике нет.

Все они были, прежде всего, убежденными марксистами. Если какие-то «тайные общества» внутри большевистской элиты и существовали, они никак не коррелировали с официальной доктриной (а саму русскую революцию финансировали не только Ротшильды, но и германское правительство, и старообрядческие промышленники-капиталисты). В то же время гностические, теософские упражнения Гитлера хорошо известны.

О приключениях «масонской звезды» и индуистской свастики, порой весьма любопытных, можно говорить много. Известно, что пятиконечные звезды на эполетах офицеров и генералов русской армии появились еще в 1827-м, при Николае I; и что подобные звезды со вписанными в них двуглавыми орлами красовались на вагонах русских поездов, воевавших в Манчьжурии в 1904-м. Можно вспомнить свастики на дензнаках Временного правительства. Некоторое время свастики и звезды соседствовали и на советских документах.

Как будто Дух Нового мира носился над мятущимися «водами», пока новые смыслы не устоялись. Но, в конечном счете, вавилонский пентакль большевиков и индуистская свастика Гитлера как нельзя лучше выразили сущности обоих доктрин. Не хочется уходить в мистические спекуляции (каждый желающий может справиться хотя бы с Википедией и выбрать значение себе по вкусу). Скажу только о своем эстетическом впечатлении от этих символов. В большевистском символе видится мессианский дух революции. Звезда как бы поглощает христианский крест, растворяет его своим всемирным струящимся «люциферианским» светом. Нацистская свастика как бы ломает крест, закручивая его в динамике вечного похода, «вечного возвращения»…

Большевизм взрывает стены старого мира, сметая Церковь как одну из его сторожевых башен, и несется дальше слепым потоком народной стихии, завороженной всечеловеческой мечтой о преображении мира. Фашистский «кулачный человек» разбивает «гробовую плиту» Просвещения (а с ним и христианства), чтобы, погрузившись в глубины арийского духа, подняться к сверхчеловеческому откровению в холодном мерцании волшебной вагнеровской Валгаллы…

Возможно, ко всему этому безумию действительно привели полвека горделивого шествия позитивизма с его убогим всезнайством и безнадежным духовным сном разума… И, быть может, именно либерализм своими эгоистическими капризами и самодовольством разбудил спящие на дне человеческой души хтонические силы, потревожил античный ужас… И вот, освобожденные заклинаниями Гегеля, Маркса, Ницше, Фрейда, Ленина, Гитлера (этих великих «махатм» Нового мира), великие демоны Востока и Запада поднялись из глубин человеческой природы, и, взломав оболочки культуры, вырвались на свободу, сея смерть, хаос и разрушение…

Удивительно: та всечеловеческая стихия, то мессианское вдохновение, которыми дышали первые годы русской революции (все эти «сны земли» о грядущем коммунистическом царстве), укрощённые, обузданные бетонными стяжками государства воплотились в итоге в нечто, почти неотличимое от классического фашизма. А на другом полюсе Европы тот самый консервативный фашизм, что ещё недавно заключал конкордат с Ватиканом, стал на глазах превращаться в герметическую оккультную секту.

Восток и Запад стремительно двигались к какой-то кульминации. Перед самой войной лишь полулегендарные марксистские догмы и интернационалистская демагогия напоминали о революционных основаниях советского строя (на деле энергия революции, загнанная в модернизацию, стала топливом бюрократической машины и великих строек социализма). А германский национал-социализм, достигнув консистенции дистиллированного нацизма, вспыхнул на своих аристократических вершинах черным бриллиантом чистейшей магии.

Интересно, что сегодня у нас преобладают симпатии именно к такому радикальному типу тоталитаризма. Причем в сталинизме православных вдохновляет именно его государственнический, антиуниверсалистский (то есть, по сути, антихристианский) пафос. Плюс герметизм, бюрократизм, отрицание всечеловечности, да и человечности тоже.

Протоиерей Всеволод Чаплин, например, прямо говорит, что Сталин лучше Ленина, поскольку при нем «навсегда ушли в прошлое бредни о мировой революции как центральном элементе государственной политики… Почти прекратились репрессии против Церкви. Восторжествовала вовсе не та система, которая сложилась после октября 1917-го года».

В той же примерно мысленной парадигме существуют и манихейский, настоенный на жгучей ненависти к Западу дуализм архимандрита Тихона (Шевкунова), и реанимированный нацистский оккультизм Александра Дугина, и историософский антисемитизм Константина Душенова, и тоталитарные байки для народа протоиерея Димитрия Смирнова. Всё это – метафизическое ядро сегодняшней нашей религиозности, её мейнстрим. Всем этим начиняются пористые или вовсе полые народные мозги, в которых за двадцать лет перестройки и перепрограммирования не осталось ничего, кроме гуляющего ветра, эгоистических вожделений и традиционного векового язычества.

О христианском универсализме и всемирном братстве народов вспоминают сегодня разве что коммунисты (да и те всё больше напирают на национализм). А идеалисты-народники ХIХ века и вовсе причтены к злодеям. Но ведь если и было в русской революции нечто христианское, то именно здесь – в их всечеловечности, жертвенности, идеализме. Ленин подорвал последние этические основания русской революции, Сталин погасил её мессианский свет. И вот сегодня именно этот, налитый зрелым черным ядом, апофеоз антихристианства вызывает истинный восторг православных. Не правда ли, есть о чём задуматься?

Ларчик, как видно, открывается просто. Дело во всё более нетерпеливом ожидании Вождя, вечной русской тоске по Ивану Грозному и Иосифу Сталину, которые покажут «всем этим», излечат нанесённые национальному самолюбию раны, отомстят за все обиды, наведут железный порядок и восстановят, на зависть врагам, нашу красоту и мощь… И, наконец (чего уж там), бросят к нашим святым ногам все царства мира…

Сегодня наши власти лезут из кожи вон, чтобы доказать старушке-Европе, что сталинизм был лучше гитлеризма, но объективно гораздо проще доказать обратное. Гитлеризм с его свободой вероисповедания и частной собственности был гораздо «либеральнее» сталинизма. Да и демократии, и социализма у Гитлера с Муссолини (при всем к ним отвращении последнего) было побольше, чем у отца народов.

По масштабам репрессий сталинский режим также далеко оставил позади гитлеровский. Не всё просто и с началом войны (в разжигании которой Гитлер не без убедительности винил Запад). Ждать неприятностей от добродушных немецких парней из регулярных частей Абвера (стоящих вместе с русскими во вновь открываемых православных храмах) поводов у мирного населения было меньше чем от большевиков. Да и жить при немцах, которые, заняв очередной населенный пункт и расстреляв горстку коммунистов, как правило, больше не терроризировали народ (ситуация несколько изменилась с началом партизанской войны), зачастую действительно становилось «лучше и веселее»…

Правда, оставались спецподразделения СС, совершающие свою рутинную, неприятную, но столь необходимую для будущего кристального арийского человечества работу… Это и была единственная, в сущности, заковыка: «еврейский вопрос» – вечный камень преткновения и соблазна. На нём и споткнулся фашизм. Основанный на духовности и культуре, славящий Вагнера и Гёте, нацизм проиграл антинациональной и антикультурной «социальности» марксизма и демократической «цивилизации» либерализма, уравнивающего толпы «независимой сволочи»  (определение народа по Шопенгауэру), лишь в одном маленьком пункте. Том самом, который Пушкин обозначил как «милость к падшим»…

И как бы высоко ни возвышался блистательный арийский дух над морем дикой орды немытого большевизма, но одно дело, когда каждый ходит «под Богом» и может в любую минуту ждать над собой расправы, и нечто иное – эта методичная, рациональная до жути машина уничтожения.

У Венедикта Ерофеева в записных книжках есть рассказ об одной такой «акции», когда из горстки приговоренных к расстрелу пациентов психбольницы, на которых наставлены дула шмайсеров, вдруг доносится: Что вы делаете, сумасшедшие? – что называется не в бровь, а в глаз.

Думается, что русского человека ужаснула именно эта сверхрациональность нацизма, эти методичные, как завтрак, обед и ужин, расстрелы евреев, цыган, пациентов психлечебниц… Они обнажили природу фашизма, вызвав неописуемый ужас и отвращение русской души – да, дикой, темной и беззаконной, но и софийной, космичной, всечеловечной… Свою роль, конечно, сыграла и многолетняя, овеянная революционной романтикой, интернациональная пропаганда большевиков. И, в конце концов, от уважительного «Герман идет», которым (особенно, на Украине и Белоруссии) встречали в первые дни войны освободителей от большевизма, не осталось и следа.

Когда-то эта дикая русская всечеловечность принесла победу большевикам в гражданской войне (дело не в «предательстве» Антанты и не в беспринципности Ленина (подлинного змея-искусителя, соблазнившего народ несбыточными мечтами); белым просто оказалось нечего противопоставить духовной силе большевистской идеи). Теперь она же побеждала «белокурую бестию» нацизма во Второй Мировой.

Поскольку актуальность вещей, которых мы коснулись, как никогда велика, ещё раз попробуем внимательно взглянуть на них с христианской точки зрения.

Как истинные «дети модерна», большевизм и национал-социализм не могли существовать иначе как в контексте «мирового зла» (истоком идеологии модерна является, конечно, христианство). Но если большевизм объявлял врагом, стоявшим на пути к всечеловеческому счастью, класс «эксплуататоров», то нацизм ставил под подозрение саму человеческую природу.

Конечно, уже сама принадлежность к классу, рождение в семье дворянина или священника делала «буржуя» неблагонадежным для царства социализма. И всё же врагом делал его, прежде всего, «злой выбор», пусть и обусловленный природой, но не предопределенный ей. Преступлением был грех личности, но не природы. И если враг принимал «истинную веру», он становился другом.

Национал-социализм такую возможность перерождения исключал в принципе.

Классово чуждый «эксплуататор» большевиков мог «перековаться», исправиться (чему и был посвящен грандиозный проект строек социализма). «Бывший» (ветхий человек) мог покаяться, стать новым человеком и войти в обетованную землю – социалистическую семью счастливых народов. Еврей, сумасшедший, расово неполноценный, был такой возможности лишен в принципе. Он был приговорен своим происхождением.

Богоборческая доктрина большевизма, питавшаяся псевдобиблейским и псевдохристианским хилиазмом, всё же утверждала любовь (пусть и только в будущем, в грядущей «эре милосердия»), объявляя её концом (как и Православие, кстати). Отрицая Бога, она всё же утверждала человечество – икону Бога. Национал-социализм исправлял ошибку Бога, создавшего еврея – евреем, цыгана – цыганом, славянина – славянином, и был, таким образом, откровенной хулой на Духа.

Правда, классический итальянский фашизм, обожествлявший государство, но не нацию, был этого лишен. Но и Муссолини, в конце концов, пришлось принять гитлеровскую ревизию фашизма. И не потому только, что «так обстоятельства сложились», а потому, что имманентно она уже содержалась в его «фашистской доктрине».

Фашизм объявлял богом государство, национал-социализм – нацию, коммунизм – класс. Народной же русской стихии, совращенной большевиками и Лениным, грезилась там, в светлом будущем, Святая София – преображённое человечество. (Неслучайно на революционные годы приходится расцвет символизма и русского космизма: Вл. Соловьев, А. Блок, Н. Федоров, К. Циолковский, В. Вернадский).

Русская революция решала не только вопрос «социальной справедливости», но, прежде всего, вопрос: что есть истина? И брат шел на брата за «истинную веру», отличную от природной, родственной связи (ибо: «враги человеку домашние его»). И даже в пресловутом Павлике Морозове, тысячу раз охаянном, звучал пафос почти христианский (с почти антихристовым, естественно, искушением), утверждающий примат истины, которая выше всякого плотского родства.

Здесь ставился выбор поистине экзистенциальный. Вспомним Достоевского с его: если мне докажут, что истина и Христос – не одно и то же, я предпочту остаться с Христом. Только если у Достоевского побеждала «любовь», то у большевиков – «истина», т.е. идеология. И нельзя не согласиться с Х.Ортегой-и-Гассетом: «Какова бы ни была суть большевизма, это грандиозный пример человеческого замысла. Люди взяли на себя судьбу переустройства, и напряженная жизнь их – подвижничество, внушенное верой».

Даже задушенная сталинской деспотией, эта вера не умерла, продолжая дышать под бетонным спудом государственной машины. Потому что в своих природных глубинах большевизм оставался все тем же еврейским мессианизмом – чудом Моисея, ведущего «избранный народ» к обетованной земле – светлому коммунистическому завтра.

«Сумрачный германский гений» эту веру в чудо, в преображение жизни отверг, заменив теософией, оккультным орденом избранных сверхчеловеков, отменив человека как принцип. Вот против чего, в конечном счете, восстало русское сердце.

Итак, скажем ещё раз: оккультную машину гитлеризма победил не Сталин, не коммунизм, не заградотряды, не русские морозы, не пафос Государства и даже не «Православие» (как уже пытаются представить новейшие идеологи), а русская всечеловечность, воспитанная пушкинской «милостью к падшим».

Верно, как говорит Виктор Астафьев, что гитлеровская военная машина захлебнулась в русской крови, которой не жалел Сталин (такое же «воплощение мирового духа» как Ленин, Николай II, Иван Грозный, Наполеон, Гегель, Ницше). Нацизм проиграл раньше, когда явил свою нечеловеческую сущность, когда его солнцеликого, самоутверждающегося сверхчеловека отвергла и поглотила всечеловеческая стихия русского сердца.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s