НЕНАСИЛИЕ КАК МОРАЛЬНЫЙ ПРИНЦИП

НЕНАСИЛИЕ КАК МОРАЛЬНЫЙ ПРИНЦИП

Р. Холмс

Источник: Этика ненасилия. Материалы международной конф. нояб. 1989 г. Отв. ред. Р.Г.Апресян. Сост. Философское об-во СССР. М., Б. и., 1991, с. 23-35.

Перевод: Р.Г. Апресян

Двадцатый век стал свидетелем развертывания возможностей ненасилия. Модели применения ненасилия появились в различных частях света — Толстой в России, Ганди — в Индии, Мартин Лютер Кинг в США, а в последние время Мубарак Авад на Ближнем Востоке и Далай Лама на Дальнем. Востоке. Но возможности ненасилия отнюдь ни связаны с деятельностью отдельных, пусть и выдающихся людей. Тысячи простых людей обращались к ненасилию: в Скандинавии в годы Второй мировой войны, в США во время движения за гражданские права, на Филиппинах во время революции, а также в Польше, Китае, Восточной Германии в последнее время.

Некоторые из ненасильственных движений родились спонтанно, некоторые были и известной мере подготовлены; в отдельных случаях ненасилие дополнялось насильственными актами, — но за всем этим можно увидеть постепенное освоение перспективных и эффективных форм разрешения острых социальных конфликтов и, более того, — существования в современном мире.

Для понимания ненасилия важно уяснить как практические аспекты этого движения, так и теоретические мировоззренческие его основания. К последнему я бы и хотел обратиться. В частности, я постараюсь проанализировать ненасилие как моральный принцип. Начать я хочу с соотнесения морального взгляда на ненасилие с более широким подходом философии ненасилия.

Философия ненасилия может просто описывать и анализировать теорию и практику ненасилия безотносительно к тому, будет оно применяться или нет, либо же она может рекомендовать и обосновывать это применение. Иными словами, философия ненасилия может быть нормативной или ненормативной, я рассматриваю здесь философию ненасилия именно как нормативную дисциплину.

Ненасилие порой принимается как предмет личного выбора. Как говорят некоторые сторонники ненасилия, их решение действовать ненасильственно не должно влиять на выбор других, и они, таким образом, воздерживаются от того, чтобы предписывать другим ненасилие в качестве принципа практического действия. Однако, я рассматриваю ненасилие именно как моральную позицию, то есть такую, которая признается человеком значимой в равной степени как для других, также и для себя.

Более того, ненасилие как социальная позиция может сообщать нам определенный личностный характер или определенный образ действия, или же и то, и другое. Короче говоря, оно может сообщать вам ненасильственный модус бытия или действия, однако сообщает его либо принципиально, либо прагматически.

Можно сказать, что те, кто отстаивает ненасилие как социальную позицию, считая, что мы не должны применять ненасилие или действовать ненасильственно из принципа, утверждают ненасилие как моральную позицию; а те, кто, отстаивая ненасилие как социальную позицию, говорят, что мы должны действовать ненасильственно лишь из прагматических соображений, утверждают его как неморальную позицию.

Какова же разница между принципиальным и прагматическим ненасилием?

Напрашивается ответ, что прагматическое ненасилие, в отличие от принципиального, касается практических следствий. Но это не обязательно так. Как в этике (например, в утилитаризме) существенное значение может приписываться последствиям, так и принципиальное ненасилие, как моральная позиция может учитывать именно последствия действий. Это зависит от того, является ли моральная позиция, в которую вписывается ненасилие, консеквенциалистской или нет.

Можно также предположить, что в прагматическом ненасилии, в отличие от принципиального, принимается во внимание эффективность достижения социальных и политических целей. Однако здесь нет жесткой зависимости. Думать об эффективности — значит думать о целях намерениях, задачах. Но это может характеризовать ненасилие как моральную, так и прагматическую позицию. Любая из целей прагматического ненасилия может стать, будучи морально обоснованной, целью принципиального ненасилия. Таковы были наиболее известные случаи использования принципа ненасилия Ганди и Кингом.

Наконец, можно предположить, что принципиальное ненасилие отвергает насилие во всех мыслимых обстоятельствах, а прагматическое ненасилие — нет. Но опять-таки это не обязательно так.

Абсолютное ненасилие отвергает использование насилия во всех мыслимых обстоятельствах. Но этого нельзя сказать об условном ненасилии, согласно которому можно допустить с теоретической точки зрения такие гипотетические обстоятельства, в которых ненасилие будет обосновано. Именно это имеется в виду, когда говорится, что в известном нам мире изредка сталкиваются такие обстоятельства. Очевидно, что Ганди был сторонником условного ненасилия, в этом смысле слова, ведь он утверждал, что если приходится выбирать между насилием и трусостью, то достойнее избрать насилие.

Я думаю, что есть два существенных различия между принципиальным и прагматическим ненасилием. Во-первых, они отличаются широтой использования насилия. Прагматическое ненасилие не нуждается в правилах пользования насилием в случаях, когда ненасилие терпит фиаско. Оно принимает ненасилие лишь в той степени, в какой ненасилие «работает». Таково различие в целях и задачах двух подходов. В то время, когда прагматическое ненасилие может иметь социальные, политические или государственные задачи, принципиальное ненасилие в дополнение к этому или вместо этого может иметь более высокие моральные цели. Можно сказать, с точки зрения принципиального ненасилия, важным является моральная эффективность, а не просто практическая эффективность. Во-вторых, принципиальное ненасилие отличается от прагматического тем, что имеет моральное основание. В обоих случаях ненасилие получает обоснование; но принципиальное ненасилие получает моральное обоснование, а прагматическое — социальное, политическое, экономическое, национально-ограниченное, но только не моральное.

Из этого вытекает важное следствие. Оно заключается в том, что прагматическое ненасилие может быть использовано ради аморальных целей с тем же успехом, как и ради моральных. Ненасилие здесь оказывается всего лишь инструментом, который сам по себе более или менее нейтрален, и к нему могут прибегать люди как с добрыми, так и со злыми намерениями. Принципиальное же ненасилие не может быть использовано ради аморальных целей.

Первая задача, касающаяся содержательного анализа ненасилия заключается в том, что необходимо выяснить более широкий контекст различных нормативных теорий. Этическая теория исследует две сферы поведения. Первая определяется обычными каждодневными взаимодействиями людей, со всеми присущими им перипетиями. Вторая охватывает те отношения, которые возникают у людей вследствие чьего-то неправильного отношения. Первую можно назвать взаимодействием, вторую — противодействием.

Ненасилие в своем социальном измерении больше относится к поведению людей в рамках противодействия. Оно выдвигает альтернативу насилию, когда кто-то сталкивается с угрозой насилия или оказывается объектом какого-то другого дурного действия. Следует добавить и то, как при нормальном течении жизни следует вести себя при взаимодействии с другими людьми. Но для этого необходимо встать на точку зрения принципиального ненасилия. Прагматическое ненасилие, как я его понимаю, не предполагает специального объяснения того, из чего складывается доброе или должное поведение в повседневном опыте. Оно предполагает только, что необходимо продемонстрировать альтернативу при столкновении с насилием, несправедливостью, угнетением. Ненасилие, осуществляемое лишь как исключительно личная позиция, без каких-либо призывов к другим придерживаться ненасилия, может регулировать как взаимодействия, так и противодействия.

Как было в начале отмечено, всякая моральная теория, по сути дела, если она описывает моральное поведение в идеальном мире, является основанием поведения как ненасильственного. За редким исключением все люди считают, что мир становится лучше не от конфликтов и насилия, а от использования отдельными людьми и народами ненасилия. Отсюда можно предположить, что ненасилие проблематично только в том мире, в котором некоторые используют насилие, в то время как другие — нет. В таком случае можно спросить, убедительно ли ненасилие в таком мире (который, конечно, соответствует описанию действительного мира) так же, как и в идеальном мире. Этому можно противопоставить несколько возможных возражений, первое из которых во многом теоретично, остальные же касаются собственно поведения.

Рассмотрим теоретическое возражение. Ненасилие, согласно этому возражению, по определению негативно, поэтому оно не может позитивно направлять поведение людей, а, стало быть, и выступать в качестве моральной позиции. Суть здесь в том, что ненасилие, как предполагается самим термином, есть именно не-насилие, оно определяется негативно через то, что подвергается отрицанию, а не через то, ради чего к нему обращаются. Так что даже если нам следует принять ненасилие, надо помнить, что оно сможет быть руководством к действию довольно в ограниченном смысле. Поэтому остается непонятным, как себя вести в условиях, когда дело просто не доходит до насилия.

Это возражение действенно против определенного понимания ненасилия. В самом деле, если ненасилие понимается именно как принципиальный отказ от физического насилия, тогда оно действительно оставляет неясным вопрос, как нам следует вести себя на протяжении всей нашей жизни. И при этом подразумевается, что мы можем быть сторонниками ненасилия и все же относиться к людям плохо. Это потому, что физическое насилие представляет собой лишь один вид насилия. Теория, запрещающая только физическое насилие, в лучшем случае может представлять часть моральной позиции, но не позицию в целом.

Более полная концепция ненасилия распространяется и на другие типы поведения. Даже понимая ненасилие негативно, только как оппозицию насилию, мы все же должны различать психологическое и физическое насилие. Если кто-то хочет посвятить себя ненасилию в более полном смысле, он должен отказаться от всех явных, так и неявных способов причинения психологического ущерба людям. Более того, как выше я отметил, принцип ненасилия может требовать, чтобы мы прилагали усилия не только к тому, чтобы поступать определенным образом, но и чтобы быть людьми определенного характера. Так что хотя бы в какой-то мере ненасилие может быть понято как этика добродетели, но не только как этика поведения.

В свете сказанного целесообразно выделить две различные формы принципиального ненасилия: минимальное ненасилие, которое предполагает отказ только от физического насилия, и максимальное ненасилие, которое предполагает отказ от насилия как физического, так и психологического. Максимальное ненасилие при таком понимании представляет как этику поведения, так и этику добродетелей, в зависимости от того, требует ли оно от нас следовать ненасилию только в поведении или обладать также соответствующим принципу ненасилия характером.

Так что возражение, что ненасилие является достаточным моральным принципом, поскольку оно может руководить нами только в ситуациях, в которых возникает опасность выбора насилия, — действенно лишь против минимального ненасилия, но не максимального ненасилия, так как сторонники ненасилия могут ответить, что они соблюдают ненасилие во всем, что они делают (т. е. в ситуациях, относящихся как к физическому, так и к психологическому насилию). В частности, поскольку они стараются избегать насилия в мыслях и словах в равной мере, как и в поступках, поскольку приемлемым будет все, что они совершают в отношении других людей. С максималистской точки зрения, ненасилие, если оно правильно понято, является руководством во всех областях нашей жизни, и в той мере, в какой мы реализуем требования ненасилия, мы можем действовать в отношении других так, как мы считаем нужным.

Критики ненасилия еще обвиняют сторонников ненасилия в том, что они просто не хотят запачкать свои руки, что они более пекутся о своей моральной чистоте, нежели о жизни и благополучии других людей. Они удовлетворяются уже тем только, что отказываются убивать или использовать насилие, пусть это даже означает продолжение чужих страданий и новые жертвы. Но руки в таком случае сохраняются чистыми за счет чужих страданий и чужих жизней.

Это возражение состоит в том, что нечестно, несправедливо отказываться от использования насилия при необходимости помочь другим, что воздержание от этого только из нежелания совершить убийство или применить насилие свидетельствует лишь о слабости характера. Но это возражение может быть истолковано и по-другому, а именно таким образом, что в отказе от насилия преследуется не только желание сохранять свои руки чистыми, человек таким образом просто воздерживается от совершения недостойных поступков. Иными словами, здесь косвенно признается, что непозволительно убивать и применять насилие даже при защите других, но в то же время утверждается, что иногда приходится совершать недостойные поступки по необходимости; иногда просто противоречит долгу делать то, что считается подобающим.

Но так понятое это возражение и внутренне противоречиво, и аморально. Если признается, что иногда морально позволительно совершать морально недопустимые поступки, это не может не быть внутренне противоречивым. Если считается, что всегда недостойно прибегать к насилию, а кто-то обращается к нему ради спасения других то это нельзя признать достойным. Однако если это так, что действительно убивать аморально даже ради защиты невинного, но вместе с тем иногда как будто необходимо убить во что бы то ни стало, — то эта позиция аморальна и она оправдывает недостойные поступки.

Конечно, с теоретической точки зрения можно сказать, что насилие в таком случае необходимо вытекает из других соображений, например, связанных с общественными интересами или личным интересом, или с симпатией, сочувствием, заботой и любовью. Тогда невысказанное предположение будет заключаться в том, что когда соображения такого рода конфликтуют с моралью, они опровергают мораль. И как таковое оно представляет проблематичное метаэтическое предположение. Здесь нет возможности проанализировать, насколько это предположение правдоподобно. Но возражение все ещё заключается в рекомендации, что в таких конфликтных ситуациях нам следует поступать морально. Таким образом, оно не представляет собой возражения ненасилию, которое, как предполагается, заявляет, что морально правильно избегать насилия.

Вернемся к первому возражению. В нем не говорится о том, что с моральной точки зрения недостойно применять насилие от имени невинных. Наоборот, здесь говорится о том, что недостойно не делать этого. Сторонники ненасилия оставляют свои руки чистыми, не отказываясь использовать насилие, но оказывая помощь невинным, даже если это означает обагрение своих рук кровью своей вины.

В поддержку такого взгляда иногда говорят, что те самые соображения, которые запрещают насилие, оправдывают его в обстоятельствах, когда оно необходимо для защиты невинных. Сила моего отказа делать что-то (будь то отказ от алкоголя или употреблении мяса, или от убийства, или от применения насилия) зависит от того, насколько последовательно воздерживаюсь я от совершения действий, которые я принципиально отвергаю. Если я уверен, что другие люди должны поступать так же (т.е. если я принципиально заявляю об этом, а не высказываю личное мнение), тогда мой изначальный отказ (я должен воздерживаться от совершения таких-то действий) кладет ограничения на то, что я могу сделать, желая воспрепятствовать другим в совершении тех же самых действий.

Следует далее отметить, что принявшему принцип ненасилия нет надобности пассивно наблюдать, как невинные люди подвергаются нападению или как осуществляется агрессия против его страны. У него всегда есть возможность использовать ненасильственные средства, чтобы постараться предотвратить нанесение ущерба. В свое время, когда столкновение между индусами и мусульманами обернулась кровопролитием, последователи Ганди встали между экстремистами и их жертвами и приняли удар на себя.

Сегодня во многих странах ширится движение в поддержку ненасилия в масштабах общества, когда речь идет об обороне без оружия. Иными словами, ненасилие, как оно в последнее время понимается большинством его сторонников, не пассивно, но активно. Нельзя не признать, что в различных обстоятельствах, в которые сторонник ненасилия может вмешаться с целью предотвратить насилие в отношении невинных, ненасильственные методы будут столь же, если не более, эффективны, чем насильственные.

Л.Н. Толстой однажды подробно рассмотрел ситуацию, в которой насилие угрожало ребенку. Он показал, что такого рода ситуации нередко крайне неопределенны: нельзя точно знать, что угроза выльется в насилие, нельзя быть уверенным в успехе при попытке отразить нападение и т.д. Еще труднее определить линию действий перед лицом национальной угрозы: приведет ли, скажем, сопротивление захватчику с помощью силы (а на агрессии, как правило, отвечают военными действиями) именно к тем результатам, которые наиболее предпочтительны для жертвы. Итак, в реальной ситуации всегда будет вставать практический вопрос о том, является ли данная ситуация как раз такой, в. которой насилие и только насилие будет действенным средством в защите невинных людей. Но будучи так поставленным, этот вопрос, я уверен, не имеет решения или же он может получить какое угодно произвольное решение.

Но стоит встать на путь, подобный этому, как возникает риск оказаться в плену примеров, по отношению к которым не возникает никаких вопросов, и это, безусловно, приведет именно к тем выводам, которых ждут критики. Как бы ни был подобран пример, он будет охарактеризован таким образом, чтобы полностью исключить обстоятельства, в которых следовало бы воздержаться от насилия ради спасения невинных. А значит не будет оснований опровергать по крайней мере тех приверженцев ненасилия, которые выражают свою позицию в абсолютной форме, т.е. отрицают допустимость каких-либо обстоятельств, в которых насилие могло бы быть оправдано. Я говорю «по крайней мере», потому что даже это не опровергает сторонников абсолютистской морали, которые упорно настаивают на том, что убийство безнравственно в любых мыслимых обстоятельствах, ибо оно просто игнорирует какие-либо дополнительные соображения, которые представят критики, как бы ни старались.

Что здесь не получится, так это опровергнуть условного сторонника ненасилия, который признает, что могут быть гипотетические случаи, в которых насилие будет оправдано, но вместе с тем утверждать, что реально не бывает таких случаев, а если бывают, то очень редко. И если они настаивают, что они признают ненасилие как принцип, направляющий наше поведение в известном нам мире, то критические доводы бессильны перед такой позицией.

Именно так понятое ненасилие я предлагаю рассматривать как наиболее подходящую основу для моральной позиции. Сформулированный как принцип оно гласит: «Во всех случаях действуй ненасильственно». Такое понимание ненасилия исключает как физическое, так и психологическое насилие. Но оно может быть воспринято и как обращенное к каждому требование преобразовывать свой характер, что предполагает овладение ненасилием не только в действиях, но и в словах, и в мыслях. Как говорил Аристотель, добродетель требует не только совершения достойного поступка, но и сознательный их выбор, причем выбор должен быть не случайным, но твердым и неизменным. Стало быть, мы можем продолжить, быть сторонником ненасилия значит не только совершать ненасильственные действия, но совершать их, потому что они ненасильственны, а не потому лишь, что они целесообразны в достижении определенного результата, совершать их таким образом, который наиболее соответствует духу ненасилия. Другими словами, ненасилие как принцип, относящийся к этике поведения, предписывает воспитание характера, отвечающего этике добродетели.

Так понятая отличительная черта ненасилия, как она обнаруживается в свете анализа критических возражений, связана с признанием границ нашего знания, касающегося отношений с другими людьми в конфликтных ситуациях. Это то, на что указывал Ганди в учении о сатъяграхе: ненасилие — для непогрешимых. Это такой путь отношений с другими, который, будучи обоснован, предполагает, что человек знает, что он имеет дело с сознательным нарушителем принципов морали и справедливости и что его собственная позиция справедлива. Мы редко понимаем это в сложных социальных, политических, международных ситуациях, в которые вовлечено большое количество людей. Здесь мы можем судить в лучшем случае о различной степени вероятности того, где лежит истина.

Обреченные на неполноту своего знания о правильном и неправильном в ситуациях даже относительно сложных мы стоим перед двумя возможностями. С одной стороны, мы можем допустить, что, поскольку нам трудно с уверенностью определить, в чем заключается истина, нам следует действовать в соответствии с предположением, что лучший путь связан с конвенциональной моралью. Нам следует поэтому исполнять законы государства и придерживаться обычаев и нравов, насколько они могут быть нам известны.

По сути это путь, избранный Блаженным Августином, который признавал, что коль скоро грех представляет собой испорченность души, а мы никогда не можем судить по поступкам человека, греховен он или нет (знать это может только Бог), — лучшее, что мы можем сделать, это придерживаться тех правил, которые гарантируют поддержание и сохранение общественного порядка. Это — консервативная позиция, и она способствует сохранению «статус кво». Со своей стороны Ганди, а до него отчасти и Толстой, а позже и Мартин Лютер Кинг считали, что это эпистемологическое условие требует выработки методологии, позволяющей полностью осмыслить это ограничение. Нам недостает не просто знания того, как строить с людьми отношения, но такого знания, которое, показывая нам несправедливость действий нашего противника, вместе с тем позволяло допустить, что и наши убеждения могут бить ошибочными. Остается искать истину. Человек стремится понять другого человека таким образом, чтобы это понимание содержало в себе истину, какой бы они ни была.

Именно это диктует необходимость принятия ненасилия. Вы ведь не можете убить другого человека на законном основании в то самое время, как вы признаете возможность того, что другой действует в соответствии с истиной, к реализации которой стремитесь и вы. Оппонентов следует понимать только так, как того требует истина. Таким образом, у сторонника ненасилия есть другой путь, чем тот, который предлагал Августин и большинство христианских мыслителей после него. Ибо это означает, что часто, если не сказать, очень часто, приходится идти не просто против обычаев, против общепринятого, но против самого закона. Это неизбежно приводит сторонника ненасилия в конфликт с государством. Не удивительно, что Толстого наиболее бескомпромиссного сторонника ненасилия, какого только можно найти в западной традиции, тянуло к анархизму; в этом же правлении развивался Ганди. Ведь государство совершенно определенно представляет собой институт, созданный для регуляции поведем с помощью принуждения и насилия.

Наконец, нужно отметить еще один аспект ненасилия. Он также условлен эпистемологическими условиями нашего ограниченного знания в конфликтных ситуациях и требует ответить на вопрос, какой вред мы хотим избежать, обращаясь к ненасилию. Я уже говорил о телесном и психическом ущербе, наносимом физическим и психологическим насилием. Человек стремится уменьшить, насколько можно, страдания других, которые оказываются объектом принуждения и насилия, и это осуществляется таким же образом, каким можно уменьшить вред другим людям, который человек наносит своими собственными действиями (поскольку, как я выше отметил, отказ только от физического насилия можно сравнить с причинением огромного вреда; бойкоты и забастовки, даже если они носят ненасильственный характер, могут принести огромный ущерб, страдания и даже смерть, если из-за них начался голод).

Но, может быть, более важно отметить моральный ущерб или, если так можно сказать, разложение, которое связано с угнетением, с намеренным убийством людей, о расстройством их собственности ради достижения чьих-то корыстных целей. Сторонники ненасилия стремятся показать людям, преступившим моральные принципы и закон, в чем заключается моральное, и физическое, и психологическое благо их и их жертв, и посредством этого обратить их и даже вовлечь в свое движение.

Когда последователи Ганди вставали между экстремистами и их жертвами в конфликтах мусульман и индусов, они шли на это во многом с целью предотвратить превращение экстремистов в убийц, предотвратить оскорбление и унижение жертв. В истории философии есть большая традиция, идущая от стоиков через Августина к Канту, согласно которой единственный реальный ущерб (или, по Канту, наибольший ущерб), который человек может нанести себе, заключается в искажении воли. Другие могут лишить тебя собственности, части тела или даже жизни, но только ты сам можешь сделать себя морально ущербным, и это гораздо хуже, чем страдания, которые могут принести тебе другие.

Благодаря ненасилию появляется возможность противостоять безнравственности и преступлениям, одновременно выражая приверженность к поискам истины в каждой ситуации и увеличивая возможности того, чтобы другие не пропали в пучине морального разложения. Так, когда мы по праву осуждаем несправедливость апартеида в Южной Африке, нам подобает это делать скорее потому, что мы воздействуем таким образом на угнетающее белое меньшинство, нежели на угнетаемое негритянское большинство. Или когда мы выражаем озабоченность по поводу отношения израильтян к палестинцам на оккупированных территориях, возможно, следует это делать скорее в виду того отвратительного эффекта, который оккупация оказывает на молодых израильских солдат, осуществляющих ее, нежели ради палестинцев, которые страдают от оккупации и погибают из-за нее. Когда мы оплакиваем трагедии Вьетнама и Афганистана, нам следует это делать, наверное, ради выживших американских и советских солдат, нежели ради вьетнамцев или афганцев.

Насилие может иногда положить конец преступлениям путем убийства преступников или выведения их из строя каким-то иным образом, или посредством их устрашения; но нельзя ожидать, что оно создало условия, в которых преступник осознает истинную природу своих действий и свободно решит отказаться от них (если же порой так происходит, то происходит случайно, но не вследствие поставленной цели в отношении преступников). Принципиальному ненасилию это под силу. Оно не всегда достигает успеха. Но стремясь к лучшему разрешению каждой конфликтной ситуации, оно принимает во внимание физическое, психологическое и моральное благополучие всех, кто вовлечен в конфликт.

Так понимаемый принцип ненасилия отличается от большинства обычных этических теорий в одном отношении, а именно: последние (такие, как кантианство, утилитаризм, эгоизм и др.) практически не обращаются к фундаментальным структурам общества — полиции, суду, тюрьмам, хозяйству, армии и военным системам современных государств. Ненасилие призывает нас осознать все это, требует проанализировать, в какой мере они препятствуют и в какой способствуют нашему продвижению вперед, к более высокому уровню морального поведения. Ненасилие призывает нас к поиску и созиданию новых форм отношений с другими. Ненасилие призывает нас понять, что наиболее важным является то, что мы разделяем со всеми людьми — способность к добру и моральному совершенствованию, и менее всего важны различия по расе, полу, классу, религии, национальности. Короче говоря, ненасилие является предпосылкой нового взгляд на мир и призывает нас, объединившись, сделать все, чтобы построить его.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s