Антимилитаризм в Японии

Диляра Гаджиева

Источник: Гаджиева Г.З. Л.Н. Толстой и Япония. Фрагмент, с. 20-26 / http://bsu-edu.org/images/Metodik%20v%C9%99saitl%C9%99r.pdf

По проблеме «Толстой-Восток» существует обширная литература. Но, пожалуй наибольшее число исследований посвящено вопросам влияния творчества Толстого на японскую литературу и общественные настроения ХIХ – начала ХХ в его личным отношениям с деятелями японской культуры и освободительного движения. А. Шифман подчеркивает, что «всего в Японии вышло собраний сочинений Толстого больше, чем во всех остальных странах Азии и Африки вместе взятых» (46).

Роман Толстого «Война и мир» оказался в числе первых книг, изданных в Японии после войны (июль 1946 г.), когда в стране едва появились признаки возрождения книжно-издательского дела. Уже в декабре 1946г. начало выходить 23-томное собрание сочинений Толстого в переводе Енэкава Иасао. Среди европейских классиков он был единственным, кто удостоился такого внимания со стороны японских издателей и читателей.

Что же побудило японских литераторов обратиться к «Войне и миру» в эти первые послевоенные месяцы, когда страна еще пребывала в состоянии оцепенения, опустошения военной катастрофой? Японский переводчик и исследователь русской литературы Нобори Сему отмечает: «Величие Толстого не ограничивается временем и пространством. Он представляет не одну эпоху, не одно только общество, а много эпох и обществ» (47).

Но, помимо этого признания всемирного авторитета русского писателя на восприятие толстовской эпопеи в послевоенной Японии, свой отпечаток наложил горький опыт военных лет. Во время войны японские писатели Масамунэ Хакуте и Сига Наоя, вынужденные молчать, нашли духовное пристанище, погрузившись в смысл «Войны и мира». Особенно близкими им было толстовское безоговорочное, категорическое отрицание войны.

В разгар тихоокеанской войны Хонда Сюго пишет монографический труд о «Войне и мире». Ему глубоко импонирует толстовское отношение к войне как «противному человеческому разуму и всей человеческой природе событию» (48). В эту работу Хонда, по его собственному признанию, вложил всю свою ненависть к империалистической войне, все свое отвращение и милитаристскому лозунгу создания сферы сопроцветания Азии под эгидой японской империи.

Но «Война и мир» не только обличительная антивоенная книга. В ней поставлены и кардинальные философские проблемы человеческого бытия. С романом Толстого Хонда связывает поиски возрождения человека, опустошенного войной, в нем он находит и пути к собственному возрождению. «Каждая строка моей книги о «Войне и мире», — пишет Хонда, — должна была говорить о поражении личности, натолкнувшейся на стену реальной действительности, о поисках ее возрождения. Таково мое прочтение Бородинского сражения. В нем я видел борьбу между свободой и необходимостью» (49).

Не в проповеди фатальной предопределенности судьбы видит Хонда смысл Толстовской эпопеи. Он указывает, что объективный смысл романа находится в противоречии с теорией исторического фатализма. Так, например, Кутузов, отдающий приказ отступать без боя, вопреки ожиданиям властей и населения города, полностью сознает свою ответственность перед страной. Судьбы истории неотделимы от воли тех, которые участвуют в историческом творчестве.

«Толстой говорит, — читаем у Хонда, — что война 1812 года была неизбежной. И в то же время считает, что она «противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Что это означает? Если подходить к неизбежности только как к неизбежности, тогда ведь не стоит говорить о простом и страшном смысле событий. Когда писатель возомнит, что ему известно все: и законы противоречий, и алогичность истории, — тогда, быть может, он напишет холодное, рассудочное историческое сочинение, вроде «Династье» Томаса Харди, но не «Войну и мир».

_______________
46 Шифман А.И. Лев Толстой и Восток. М., 1971, с.306
47 Набори Сему. История русской и современной литературы. Токио, 1958, с.288
48 Хонда Сюго. О смысле моего трактата о «Войне и мире». – Гундзо, 1961. No2, с.155
49 Хонда Сюго. О Толстом. Токио, 1960, с.378
Толстой пишет: «Для человеческого ума недостаточна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложены в душу человека». Признавая, что причины явлений недоступны человеку, Толстой в то же время упорно стремится к их разгадке. С одной стороны, примирение с судьбой и подчинение ей, а с другой – желание объяснять историю. Борьба этих двух начал и движет роман «Война и мир».

В основе такого прочтения «Войны и мира» лежит, несомненно, нелегкий опыт японской интеллигенции, пронесший веру в жизнь через все ужасы военных лет. В книге о Толстом Хонда как бы вступает в полемику с теми японскими интеллигентами, которые перед лицом гигантской военной машины с ее разрушительной силой впадают в мистику, перестают верить в собственные силы, считая, что над человеком властвует некая роковая, жестокая необходимость и он ничтожен и беспомощен перед этой безликой силой. Вот почему Хонда особо акцентирует познаваемость законов истории, к чему приводит читателя, по убеждению японского критика, объективный смысл «Войны и мира» (50)…

Роман «Война и мир» стал любимой книгой во всем мире именно благодаря тому, что в нем с огромной силой поставлены проблемы, волнующие человечество. Окадзава Хидэтора в предисловии к своей книге о Толстом приводит, к примеру, письмо японского студента: «Моему нигилизму были близки одиночество Рильке и тревога Кафки. Я жил без надежд, без всяких жизненных принципов. И сами эти понятия – надежда, принципы – казались мне тогда смешными. Жизнь стала для меня тяжким бременем. Совсем иной мир открылся передо мной, когда я впервые причитал «Войну и мир». Книга восхищала меня своей жизненной мощью. В ней не было философии отчаяния, с которой я постоянно встречался в книгах, прочитанных до сих пор. Роман Толстого поколебал до основания мои прежние взгляды на жизнь» (52).

В этой силе нравственного воздействия толстовского романа Окадзава Хидэтора видит непреходящую ценность «Войны и мира», ставшего спутником всей жизни для миллионов читателей во всех странах. «Демократическая литература, — пишет Миямото Юрико, — представляет собой не что иное, как поющие голоса тех людей, которые, не жалея своих сил, содействуют более разумному с исторической точки зрения развитию общества и собственной личности и правдиво отражают в своем творчестве закономерный ход истории» (53).

Однако в 60-х гг. в демократическом литературном движении Японии наблюдается тенденция отхода от реализма. Художественным методом в Японии стал неоавангардизм, теоретиком которого выступил Ханада Киетэру. В теоретических построениях Хамада Киетэру нет места критическому реализму, напротив, критик не скрывает своей враждебности к нему, как якобы исчерпавшему свои возможности в наши дни: «При каждом удобном случае я подчеркивал, что художник не может перейти на позиции социалистического реализма, не избавившись от чар «Анны Карениной» Толстого. До тех пор, пока он не отвернется от «Анны Карениной» и не будет в состоянии осмыслить проблемы, поднятые авангардизмом, безнадежно и говорить о каком-либо создании произведений социалистического реализма» (54)…
___________________
50 Хонда Сюго. «О Толстом», с.133
51 Есимото Рюмей. «Конец лжи». Токио, 1964, с. 288
52 Окадзава Хидэтора. Изучение Толстого. Токио, 1963, с.2
53 Миямото Юрико. Дзенсю. (Полное собр. соч.) т.11. Токио, 1952, с.10
54 Хамада Киетэру. «Искусство авангардизма». Токио, 1958, с.86

Писательница Хирабаяси Тайко считает, что по многообразию средств художественного изображения и точности их использования «Анна Каренина» относится к лучшим созданиям мировой литературы. Так, сцена скачек, отличающаяся тончайшим психологическим рисунком, может послужить хорошей школой мастерства для современных романистов. Критик Саэки Сëити называет «Войну и мир» молодым романом, имея в виду непреходящую ценность и актуальность творчества русского писателя: «Пускай там спорят самовлюбленные критики о романах XIX и ХХ вв. о реализме прошлого, а я забываюсь, читая «Войну и мир», переносясь в мир живых образов толстовского романа. Это знаменитое описание неба над Аустерлицем…Князь Андрей, истекающий кровью, а над ним высокое небо, плывущие пепельные облака… Под лучами осеннего солнца я читаю «Войну и мир» и ощущаю радость содержательной жизни» (55).

Жизненность и актуальность творчества Толстого для современной японской литературы не ограничивается приведенными высказываниями писателей и критиков. Подтверждением их служит прежде всего сама творческая практика японских писателей.

С реализмом Толстого, утверждающим объективную мощь жизни, во многом связано развитие эпических тенденций в послевоенном японском романе. В разгар русско-японской войны поэтесса Есано Акико написала стихотворение «Не отдавай, любимый, жизнь свою!» Это замечательное произведение, ставшее бессмертным памятником антивоенной японской поэзии, было написано под непосредственным воздействием толстовского памфлета «Одумайтесь!» Толстой стоял у истоков антивоенной литературы Японии, формировавшейся после японо-китайской войны. Она развивалась в острой борьбе с апологической тенденцией прославления войны, с идеологией пресловутого «японизма».

Доморощенным филистерам, «занимающимся словесным торгом» насчет справедливости и мира, Сайто Синсаку противопоставляет Толстого, называя его «властителем душ человека ХХ столетия». Сайто видит всемирную миссию Толстого в том, чтобы вернуть человечеству утраченную духовность и таким образом восстановить величие человека (56).

Для Сайто Синсаку голос Толстого – это «стон простых людей всего мира, придавленных итогом государства». Именно за это, говорит Сато, ученые-филистеры нападают на Толстого, обвиняя его даже в безнравственности и в антипатриотизме. Величие нации, подчеркивает Сайто, измеряется не мощью меча, не размерами завоеванных земель. Истинное величие России заключается, по его мнению, в том, что она имеет Толстого – мужественного правдоискателя. И с горечью добавляет, что Япония, опьяненная военными успехами, не имеет своего «пророка», который воплотил бы в себе вечную справедливость человека, страстно бичующего пороки современного мира, каким является Толстой.

_____________
55 Саэки Сенти. Молодой роман «Война и мир». – Приложение к т. 38 «Библиотеки всемирной литературы». Токио, 1959, декабрь, с.2-3.
56 Литературное наследство. Т.75, кн.1, с.106
В трактате «Одумайтесь!» есть знаменательные слова. Заклеймив позором, как царское самодержавие, так и японских милитаристов, Толстой пишет: «Еще с большим рвением, вследствие своих побед, набрасываются на убийство подражающие всему скверному в Европе, заблудшие японцы. Так же делают парады, награждает Микадо. Так же храбрятся разные генералы, воображая себе, что о ни, научившись убивать, на учились просвещению» (57).

Такаяма Тегю выступает с требованием создать национальную литературу, отвечающую духу времени. Он упрекал японских писателей за то, что они слишком долго пребывают в сфере утонченной красоты, а время требует масштабных произведений, воспевающих национальных героев. Один за другим стали появляться низкопробные романы и повести, сборники стихов и пьесы, воспевающие «романтику войны». Все они были глубоко чужды традициям высокой поэзии Востока, и настоящие писатели Японии не вняли милитаристскому призыву создать «литературу тигра и меча». И если Такаяма Тегю в поисках «образца» не поднялся выше второразрядных немецких «патриотических» писателей, то антивоенная литература Японии с первых же шагов обращается к великому наследию мировой классики – Гомеру, Ду Фу, Ли Бо и Льву Толстому.

Котоку Сюсуй, выступая против милитаризации литературы, вновь обращается к творчеству Толстого «С древнейших времен, — пишет он, — произведения писателей становились бессмертными не потому, что они прославляли зверство, а напротив, потому, что стремились к Истине, Добру и Красоте. Мы почитаем Гомера не за то, что он превосходно изобразил гнев Ахилла и его триумфальное возвращение с поля битвы, а за изображение страданий и гибели Гектора. Творчество великих китайских поэтов Ду Фу и Ли Бо бессмертно потому, что они писали о бедствиях войны, желая мира народам. И кто скажет, что их творчество лишено возвышенного начала, что в их стихах нет патетики… Нашей литературе сегодня не нужны сотни «киплингов», она ждет не дождется своего Толстого» (58).

Одним из лучших произведений ранней антивоенной прозы Японии является роман Киносита Наоэ «Огненный столп». Киносита Наоэ был не только известным писателем, но и видным политическим деятелем японского освободительного движения. С творчеством Толстого он познакомился рано и всю жизнь остался его последователем.

Статья его «Оборотная сторона войны» отражает не только антивоенные позиции «хеймин симбун», но и идейную перекличку японского писателя с Толстым. «Мы, писатели, — писал Киносита, — должны смело противостоять воинственным крикам и употребить все усилия на то, чтобы в условиях духовного климата нашего современного общества распространять свои идеи пером и словом. Никакие бешеные восторги по поводу морских побед Японии не могут поколебать нашего отношения к войне… Разве не верно то, что эта война приносит огромные выгоды лишь горстке капиталистов, а для пролетариата – это самое ужасное событие» (59).

Роман Киносита Наоэ отличается многоплановостью: в нем представлены высшие военные касты, раскрывается коррупция правящих кругов, лицемерие церкви. Показана забастовка шахтеров острова Кюсю и т.д., но главная его идея – протест против войны, главная задача – показать войну так, чтобы народ возненавидел ее. В романе есть запоминающийся эпизод: во время японо-китайской войны погиб на фронте парень из деревни. Сочтя это честью для деревни, односельчане построили ему памятник, на открытие памятника съехались многие чиновники, устроили шумное празднество. А старики, потерявшие единственного кормильца – сына, уже не могли обрабатывать арендованную землю, и помещик отобрал ее. За неуплату налогов забрали их скудный скарб и, наконец, выгнали их из хижины, напоминавшей конюшню. Оставшись без средств к существованию, старики повесились у каменного надгробия памятника.

_______________
57 Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т.36, с.141.
58 «Антивоенная литература». Токио, 1975, т.13.
59 Гольберг Д.И. Очерк истории рабочего и социалистического движения в Японии в 1868-1908 гг. М., 1976, с.122.

Критика Киносита носит не частный характер, она направлена против абсолютизма, порождающего войну. И в этом японский писатель близок к Толстому, который утверждал: «Деспотизм производит войну, и война поддерживает деспотизм. Те, которые хотят бороться с войной, должны бороться только с деспотизмом» (60).

Устами главного героя романа Синота Тедзи автор высказывает мысль о том, что грабеж, война, ставшие основными принципами японской жизни, обусловлены самим социальным строем, где человек обкрадывает человека, государство грабит государство.

Грабеж, совершаемый именем бога, узаконивается, а так называемый патриотизм только содействует этому. Автор страстно обрушивается на святая святых частной собственности и всеобщую воинскую повинность, называя их «условными знаками», обозначающими грабеж.

Однако Синота – молодой пастор, приверженец христианского социализма, следует принципу непротивления злу насилием. Как видим, в романе «Огненный столп» отразились как пафос толстовского разоблачения войны, так и черты пацифизма русского писателя. Антивоенные традиции Толстого оказали глубокое воздействие на сознание японцев не только в начале, но и в 20-30-х годах – в годы «пятнадцатилетней войны», когда японцы вновь опираются на Толстого в своей антимилитаристской борьбе.

Под влиянием идей Толстого в Японии участились случаи отказа от службы в армии, от участия в захватнической войне. И это уже нельзя рассматривать как выступления одиночек. Хара Хисаитиро, которому принадлежит исключительная заслуга в распространении произведений Толстого в Японии, он же является и единоличным переводчиком 47-томного Собрания сочинений Толстого на японский язык, изданного в 1949-1955 годах, вспоминал уже после войны о том, как часто поступали письма от молодых людей призывного возраста в адрес «Общества распространения Толстого», основанного им в 1933 г. Один из них писал: «Ради тех, которые будут жить после нас, я хочу заявить во всеуслышание об отказе от воинской повинности, о своей ненависти к войне. Я знаю, что за это меня ожидает смертная казнь. В этой связи хочу спросить, какого мнения придерживается Общество распространения Толстого?»

«Таких писем было не пять, не десять, а гораздо больше, я отвечал им однозначно: в современных условиях это безрассудство. У нас нет другого выхода, как отправляться на войну. Но стрелять в воздух. Не только к военнопленным, но и ко всем народам оккупированных территорий необходимо относиться с душой Толстого… Я до сих пор с болью в душе вспоминаю эту свою нерешительность в ответах на письма молодых людей. Но тогда я не смог дать другого ответа. Ответить иначе – означало бы погнать их на собачью смерть. Это было бы слишком очевидно».

Это написано в 1966 году и чтобы понять Хара Хисантиро, необходимо перенестись мысленно в ту атмосферу шовинистического угара, в которой проходила его деятельность в «Обществе распространения Толстого». В декабре 1931 г. японские газеты сообщали о «патриотическом поступке» японки-фанатички под крупным заголовком: «В праздничном наряде молодая женщина совершила самоубийство, сделав подарок отправляющемуся на фронт мужу – поручику». И далее подробности: комната украшена фотографией императора и императрицы, пол покрыт белой хлопчатобумажной тканью. Тиеко – жена поручика Иноуэ, 21 года от роду, оделась в праздничное платье, напудрилась и перерезала себе ножом сонную артерию. На кухне для мужа был приготовлен рис с красной фасолью, на тарелке жареный окунь, что подается в особо радостных случаях.

На столе оставлено предсмертное письмо Тиеко мужу: «Мой господин! Радостью наполнилось мое сердце, право не знаю, как выразить эту радость. Завтра Ваш отъезд на фронт, и я с радостью расстаюсь с этим миром. Пожалуйста, о нас не беспокойтесь. И прошу Вас, отдавайте все силы без остатка родине. Это моя единственная просьба… На этом свете, не знаю через сколько лет, увижу Вас, но буду ждать Вас. Я слышала, что в Маньчжурии очень холодно. Меня тревожит Ваш больной желудок, будьте внимательны и не простуживайтесь. В конверт вложила 40 иен, отдайте их Вашим солдатам. Молю, чтобы вы преданно служили. Жена» (61).

_____________________
60 Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. Т.36, с.12
Через год, в октябре 1932 г., в печати появилось сообщение, что капитан – командир японского гарнизона, стоявшего в местечке Фушунь, собственноручно расстрелял из пулемета всех женщин, детей и стариков деревни, заподозрив их в укрытии партизан. Этим капитаном был муж той самой фанатички, которая собственной кровью и смертью вдохновляла его на ратные подвиги… (62).

Фанатическое самоуничтожение «матери-патриотки» во время русско-японской войны и кровавое жертвоприношение «патриотки-жены» во время японо-китайской войны… Невольно вспоминается самурайское ритуальное самоубийство писателя Масима Юкио, совершенное теперь, в наше время, в ноябре 1970 г. в центре Токио. Масима с членами созданной им ультраправой организации «Общество щита» напал на штаб Сил самообороны, чтобы спровоцировать путч солдат с целью пересмотра конституции, провозглашающей отказ Японии от войны. Когда попытка не удалась, Масима обнажил меч и совершил харакири. Тут же тем же способом покончил с собой еще один член Общества щита… Четыре смерти обнажают то цепкое и страшное зло, которое посеял японский милитаризм в сознании японцев. Срывать беспощадно маски лицемерия и лжепатриотизма всех форм – в этом, несомненно, главный урок Толстого для нашей современности.

В период «темного ущелья», как называют японские историки военное пятнадцатилетие (1931-1945), когда подавлялась в зародыше всякая свободная мысль, японцы вынуждены были молчать, а Хара Хисаитиро с болью в сердце советовал молодым призывникам, ненавидящим войну, стрелять в воздух, чтобы оградить их от «собачьей смерти». И даже в эти черные годы японцы не расставались с Толстым. Еще в 1941 г. Екэмура Еситаро писал: «Нельзя забывать, что есть сотни и тысячи читателей, которые отдают свои последние 50 сэн, чтобы приобрести книги Толстого…» (63).

В 70-80 годы в связи с возрождением милитаризма в Японии забываются уроки прошлого. Утрачивается чувство национальной вины, которое испытали японцы после второй мировой войны. Все чаще стали появляться произведения, апеллирующие к патриотическим чувствам читателя, в том числе биографическое повествование об офицере Хиросе Такэо, отличившимся в годы русско-японской войны. В мае 1984 г. были организованы пышные торжества в честь адмирала Того, командовавшего японской эскадрой в цусимском сражении 1905 г.

Особый шум был поднят вокруг полнометражного фильма «Высота 203» — об осаде Порт-Артура. В кадре – русский офицер, убивающий выстрелом в упор японца, которому только что дал напиться из своей фляги. Японцы опять отравляют шовинистическим дурманом. Во время русско-японской войны Толстой решительно опровергал измышления казенной печати об агрессивности и воинственности как чертах национального характера японцев. Ему очень понравился рассказ Н.Т. Русанова, вернувшегося из японского плена: он заверял, что «японские крестьяне, рабочие, интеллигенты не питают ненависти к русским; когда пленных русских солдат и матросов вели по улицам Токио, простые японцы выражали им сочувствие, давали хлеб и одежду» (64).

____________________
61 Хисантиро Хара. Л.Н.Толстой. Токио, 1966, с. 83
62 Дзюмпей Гомикава. «Война и люди». Кн.4. Токио, 1957, с. 285
63 Антология современной японской литературы. т. 94, Токио, 1954, с.390
64 Шифман А. Лев Толстой и Восток. М.,1960, с.356
С такой же решительностью Толстой опровергал ложные измышления о «кровожадности» русских, об их якобы стремлении «стереть с лица земли желтую расу». Вместо воинствующей проповеди шовинизма и расовой ненависти официальной пропаганды Толстой провозглашает идею братства и вечного мира между народами. В этом нестареющее, современное значение антивоенного наследия Толстого.

Примечательно, что еще в 1957 г. критик Кавамори Есидзо размышляя о значении переводной литературы, писал: «Если бы идеи и произведения Толстого вошли в плоть и кровь японцев, Япония, может быть, не развязала эту скверную войну» (65). Чтобы Япония не повторила ошибку прошлого, Кавамори Есидзо считает необходимым заново осмыслить толстовское предостережение «одуматься».

И сегодня набатом звучат слова из стихотворения Ямагути Кокэна «Толстой», написанного в разгар русско-японской войны: «Этот драгоценный крест Охраняют пушки Крупа. На священной горе Будды колокол любви. Призывает к битве кровавой.

Дикий вопль заглушил культуру,
Люди с животными побратались.
Близится конец света!
Не ошибся ли наш язык?
Неужели мы все погибнем?
Надо вытравить слово «война»,
Это украшение дьявольского словаря.
Нитью слез выткана книга любви.
Ее священным огнем охвачено небо.
Взгляните! Осень печали покрыла Европу,
Бледен закатный свет,
Желтая мгла гложет крутой берег,
Скала перерезала застывшее озеро,
Кнут занес великий седобородый старец
И слышен его призыв:
«Одумайтесь! Люди!».

Слово Толстого сохраняет свое значение и в наше время потому, что «он, как писала
Анна Зегерс, говорил языком борца за мир», и за это его чтут «белые, и желтые, и черные
люди».