Перед лицом глубокой тайны жизни и смерти

Перед лицом глубокой тайны жизни и смерти

Владимир Марцинковский

Источник: Марцинковский Вл. Евангелие для Соловья-разбойника // Гость, № 2, 2008, С. 28-29.

«Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение» (Притч. 24:11).

Весной 1921 года меня за религиозную деятельность, в особенности за публичные лекции о Боге и христианстве, арестовали и отправили вначале на Лубянку, а затем в Таганскую тюрьму. Находясь в этой тюрьме более восьми месяцев, я имел возможность свидетельствовать о спасении в Иисусе Христе как надзирателям, так и заключенным. Особенно остались в памяти беседы со смертниками.

Был в тюрьме один коридор, в котором царило безмолвие. Здесь находились смертники, то есть осужденные на смертную казнь. Обыкновенно их приводили из зала суда и помещали в эти изоляторы вплоть до исполнения приговора.

Камеры были весь день закрыты; посещать их никому не позволялось. Когда после поверки всех арестованных запирали, из канцелярии приходили «брать смертников». «Брали» со всеми предосторожностями, ибо очень опасались людей, готовых в последние минуты на все. Им связывали руки назад и клали на пол грузовика. Вокруг сидели чекисты с винтовками.

Обычно казнь совершалась в течение двадцати четырех часов по объявлении приговора, иногда через несколько дней. Но были и такие смертники, которым давалась неопределенная отсрочка – она тянулась месяцами. Вот эти страдали особенно, постоянно и длительно находясь между жизнью и смертью. Один из них, измученный долгим ожиданием, объявил голодовку, требуя или помиловать его, или казнить и тем прекратить его бесконечную муку. Смертниками обычно были обвиненные в убийствах или крупных хищениях.

Когда я узнал, что о таких соседях в тюрьме, я испытал какое-то тревожное чувство. В первую ночь я не мог спокойно спать. За стеной сидит человек, который проводит, может быть, последние часы на этой земле – и не пойти к нему, не сказать ему слова о спасении!

На другой день, помолясь, я пошел просить разрешения проведать смертников. У стола стоял старший надзиратель, коммунист. Я обращаюсь к нему:
— Разрешите посетить камеры смертников.
— Не полагается, – сурово отвечает он. – Зачем это вам?
— Я хочу передать Евангелие.
— Ну вот еще! Сказки все это!
— Все-таки позвольте, – тихо настаиваю я.
Начальник уступил:
— Ну ладно, идите. Но только этот раз.

И я пошел. Даже эта дверь открылась для Слова Божьего!
Вскоре этот начальник уехал в отпуск, а надзиратель в коридоре смертников был расположен ко мне. Он даже давал мне ключи, не желая подниматься с насиженного места, и негромко ворчал: «Ну вот, пошел поп по приходу!»

С тех пор я получил возможность регулярно посещать камеры смертников. Мне сообщали, когда привозили новых смертников, и я приходил к ним, читал Евангелие, приносил некоторые брошюры (тогда еще была такая возможность в большевистских тюрьмах).

Вот три железнодорожника, обвиненных в продаже казенного продовольствия. Они расхитили 160 пудов риса, и вина их усугубилась тем, что время было голодное, катастрофическое. Один из них – полный господин, лежит без пиджака на койке и рассказывает мне всю их историю. У окна лицом к двери сидит юноша лет двадцати, он не может говорить, смотрит так жалостно, и слезы струятся непрерывно по его щекам…

Однажды мне сказали:
— Сегодня привезли известного Соловья-разбойника! Это страшный человек: у него в приговоре двадцать три убийства.
Фамилия осужденного была Соловьев, но народ дал ему кличку «Соловей-разбойник», взятую из былин об Илье Муромце.

Я осторожно отворяю дверь. Соловьев сидит на койке, опустив голову. Это мужчина лет сорока, с широкой костью, бледным мясистым лицом, с неправильными, типично русскими чертами; волосы темно-русые. В глазах усталость, как бывает после бессонной ночи.

Подняв на меня глаза он спрашивает:
— Вы кто?
Он думает, что я из тюремной канцелярии. Но я говорю:
— Нет, я тоже заключенный.
— Так Вы тоже смертник?
Я пытаюсь ответить шуткой:
— Да, смертник, но только с отсрочкой…
— Как, разве Вы в нашем коридоре?
— Нет… Но это правда: я осужден на смерть с самого рождения, только не знаю, когда умру, а вот Вы знаете…

— Ах, вот что, – подобие улыбки появляется на его лице, и эта улыбка отворяет дверь общения. Он протягивает мне бумагу, густо написанную на пишущей машинке:
— Вот принесли из трибунала. Не поможете ли написать прошение о помиловании?
Я читаю этот страшный документ. Двадцать три убийства! Конечно, положение безнадежное, резолюция категоричная… Но я все же исполняю его просьбу и пишу прошение.

— А Вы боитесь смерти? – обращаюсь я к нему.
— Что? – в его голосе явно презрение. – А чего бояться? Пуф – и готово! Да и то сказать… я смерть заслужил. Не все там в бумаге правда, но я убивал, и меня убьют…
— А жизни Вы боитесь?
— Какой жизни?
— Той, которая после смерти!
— Ну, какая там еще жизнь… Зароют, как собаку, и дело с концом.
— Но Иисус Христос говорит, что есть жизнь души и после смерти тела. В Евагелии написано.
— Этого я не знаю. Но вы письменный человек, я вам верю. Стало быть, так, — и он замолчал, угрюмо и сосредоточено.

Я почувствовал, что надо говорить прямо, без «подхода», тем языком, который понятен человеку перед лицом глубокой тайны жизни и смерти, языком Евангелия, словами Святого Духа. И он все слушал, не перебивая и не возражая.

Я прочитал ему из Евангелия о разбойнике, висящем на кресте рядом со Христом. Он понял, что и о нем говорит Божественное Слово. Как хорошо, что и такой исключительный и страшный случай предвидит Книга Жизни, и мне было что сказать этому закоренелому преступнику от имени Самого Господа, некогда висевшего на кресте рядом с разбойником!

И этот сидевший передо мной убийца признал вместе с евангельским разбойником: «И мы осуждены справедливо, потому что достойное по нашим делам приняли…» Он сокрушенно сказал:
— Да, я заслужил смерть.

Я видел, как отозвались в глубине его жестокой души, теперь расплавленной скорбью, слова евангельского грешника: «Помяни меня, Господи, когда придешь в Царство Твое!» Верю, что и слова вечной Божественной любви, сказанные в ответ Христом, достигли сердца моего собеседника: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю».

На следующий день я посетил его опять. Он был задумчив и печален. На этот раз я принес ему небольшую картинку, на которой был изображен Христос, к груди Которого припал кающийся блудный сын. Спаситель в прощающей любви обнимает юношу.

— Кто это? – спросил я Соловьева.
— Это Иисус Христос! – сразу ответил он.
— А кто другой?
— Не знаю…
— Это Вы – Соловьев! – сказал я ему.
И вдруг он схватил бумажку, сжал ее в руке, засверкал глазами и воскликнул:
— Вот мой мандат, с которым я пойду завтра на смерть!

На другой день в восемь часов вечера за ним пришли.
Заключенные противоположных камер видели его и рассказали мне об этом.
Соловьев шел бодро и улыбался. Я же в это время молился за него.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s