Сойти не с креста, а с трона

Сойти не с креста, а с трона

Яков Кротов

Источник: Кротов Я. К Евангелию /http://krotov.info/yakov/essai_vera/ev_mt

Толкование фрагмента Мф. 5:43-48

Мф. 5:43. «Вы слышали» — это отсылка к Ветхому Завету. В древнем мире читали немногие, большинство предпочитали слушать, как читают. И вот результат: в Ветхом Завете есть слова «люби ближнего», но нет «ненавидь врага». Христос не ошибся, Он просто сжато выразил мысль из книги Сираха: «Всякое животное любит подобное себе, и всякий человек — ближнего своего… Какое общение у волка с ягненком? Так и у грешника — с благочестивым» (Сир. 13:19, 21).

Понятно, что ягненок ненавидит волка. Древний мудрец, сравнивая благочестивого человека с ягненком, а грешника — с волком, даже не призывал благочестивца ненавидеть грешника (хотя в Ветхом Завете есть слова о ненависти к врагам), он принимал как самоочевидное: грешник, богач утесняет праведника, нищего, и между ними — ненависть.

Призывая любить врагов, Иисус не требует ничего сверхчеловеческого, он требует человеческого. Пока мы ненавидим врагов и любим любящих нас, мы не выше уровня простейшей амебы, которая ползет туда, где ей делают хорошо, и убегает оттуда, где ей плохо. И выбор не столько между любовью и ненавистью, сколько между любовью и страхом. Легче, почетнее ненавидеть, чем бояться — ведь ненавидящий проявляет силу духа, а боящийся слабость духа. Но на самом деле всякая ненависть есть всего лишь фасад страха.

Иисус не просто повелевает любить врага. Он ставит слово «враг» во множественное число: «любите врагов ваших». Человек легко соглашается любить врага. Но только своего личного. Врага же народа, врага своей жены, своих детей по-прежнему считается необходимым ненавидеть или, на худой конец, убивать с любовным бесстрастием (извращение Ивана Ильина и его последователей). Иисус, однако, не делает такого различения. Это редкий случай, когда Он обращается ко всему человечеству сразу. Иначе отдельный человек ускользнёт в ненависть к общему врагу. Впрочем, всё равно ускользаем. Разумеется, ускользая от заповеди Бога, мы ускользаем от Бога.

Вере в существование Бога противоположна вера в существование врага — своего, общего с другими людьми или Божьего врага. Вера в Бога открывает, что врагов не существует, существует враждебность. У боящегося врагов только один враг настоящий — Бог, и только один неизменный друг — Враг рода человеческого. Ненависть боится врага, доброта — образа врага. Ненависть боится и сильных, и слабых: одни могут ограбить от жадности, другие от голода. Любовь не боится ни сильных, ни слабых, потому что знает, что люди делятся не на сильных и слабых, а на нуждающихся в нашей силе и нуждающихся в нашей слабости.

Мф. 5:44. Апостол Павел по восходящей перечисляет, к чему призваны христиане, и выше всего: «Благословляйте гонителей ваших» (Рим. 12:14). Благословение здесь — как и прощение — есть освобождение. Не просто забыть, а поделиться силами со своим врагом.

Это противоестественно — во всяком случае, для человека, каким мы его (себя) знаем. «Нормально» — создать будущее, в котором враги бессильны, а мы с друзьями, соответственно, в безопасности. Ненормально — простить, и Иисус поступает ненормально, когда прощает — демонстративно прощает расслабленного. Кто прощает, не созидает будущего. Можно сказать, что прощение созидает того, кто прощает — но ведь это лукавство. Может, прощёный и расчувствуется, но может — и нет. Кто прощает — созидает себя.

Бог прощает, рождаясь в мир. Бог изменяет Себя — не мир. Из предвечного Слова Бог становится совершенно не вечным, очень даже смертным телом. Образ и подобие Божие в человеке состоит в том, что человек изменяет себя, прощая другого. Мы тогда вполне прощаем, когда опускаемся к тому, кто нас обидел. Мы даже можем простить за другого — что иррационально, неправильно, что — чудо. Только прощая — надо идти рядом с тем, кого простил. Чтобы идти рядом с прощёным, нужно спуститься — как Иисус спустился, неся прощения. Кто прощён — уходит, но Иисус невидимо следует за ним. Прощаем — и разделяем с другим его боль, но не его грех.

Увы, чаще мы не прощаем, а причиняем боль — или прощаем так, что прощаемому больно от нашего прощения. Мы делаем другому больно из лучших побуждений — нам кажется, что боль преображает. Мы готовы рассказать, как нам было плохо и больно и как нам это помогло стать лучше. «Вот папаша меня-то в детстве лупил, я и вырос приличный человек». Да неправда. Во-первых, точно ли приличный, но во-вторых, «после этого — не означает вследствие этого». После страдания человек стал лучше? Да не от страдания, а от Духа Божия! Не коснулся бы души Бог — болящий и страдающий только бы озлобился.

Поэтому гонителей надо прощать не потому, что гонения нам на пользу, а потому что и гонители — люди. Нельзя даже мечтать о том, чтобы враг — расслабился, стал паралитиком, обездвижел. Не пойдёт это на пользу ему, да и нам. Бог простил паралитика, прощает нас, чтобы мы шли, никого на своём пути не сбивая, не стреноживая, никого не пытаясь учить болезнью и страданием, и проповедуя весть о спасении через прощение, освобождение, свободу и любовь.

Вера в воскресение есть необходимое условие любви к врагам. Вот дети — восторженно глядят на взрослых. О, конечно, не всегда, и менее всего в семье, но в ситуациях, подобных литургии — например, дети на сцене сыграли спектакль, спели, станцевали, паника их прошла, и вот они с лёгким сердцем смотрят в зрительный зал с куда большим восторгом, чем на них — из этого зала. Взрослые смотрят на детей, выделяя своего, только в своём видя ангела. Дети смотрят на взрослых — на всех — с надеждой, что все они такие же добрые и «свои», как мать с отцом.

Так и священник смотрит на стоящих перед ним — даже, в отличие от ребёнка, зная, что они грешные люди, и именно зная, что они грешные, а всё же люди, любимые Богом, любимые Тем, Кому они враги. Так и любой христианин глядит на людей — зная паскудный наш общечеловеческий секрет, но ведая и великую Божию тайну. Глядит с широко раскрытыми глазами, глядит с любовью не потому, что не знает, а потому что знает Воскресение, превосходящее всякое циническое земное знание.

До Христа и помимо Христа вершина человечности — учиться жить и учиться умирать. Во Христе — учиться Воскресению, его подлинности, его всеохватности. Вот почему мы можем и должны благодарить Бога — как во время проскомидии трижды священник благодарит, как в окончание литургии благодарит и благословляет Бога. Ведь за смерть благодарит и за страдания благословляет, причём не за свои — за смерть и за страдания Сына Божия. Если бы не Воскресение, такая благодарность была бы опустошающей и подлой, а благодаря воскресению она — животворит до любви к врагам.

Каждый раз, когда мы делаем добро врагу, мы сораспинаемся Христу и совоскресаем с Ним. Ну, допустим, самое страшное — в ответ на наше добро нас обманули, нам причинили боль, нас убили. Ну, убили — так воскреснем же! Если метафорически убили, как это почти всегда, то метафорически воскреснем, если реально убьют — реально.

Даже не очень разбираясь в психологии (а может, именно потому, что не очень разбираемся), все современные люди знают по трехэтажность естества человека. Есть подвал, мрачное и сырое «оно», откуда исходят всякие беспричинные злые мысли, хаос, распад. Есть крыша с высоким шпилем, «сверх-я», откуда коллективное сознание посылает нам этические нормы, навязывает заповеди, систему координат, и тем самым обуздывает подвал, позволяет жить в мире, пусть относительном, друг с другом. Собственное «я» тогда — как тоненький кусочек сыра между этими толстыми-толстыми и довольно чёрствыми от древности кусищами мироздания. Ещё хорошо, если хотя бы тоненький кусочек есть, а то иногда кажется, что «я» всего лишь граница между верхом и низом.

Такое деление лишь воспроизводит древнее деление человека на дух, душу и тело, где тело это такой обезьяний субстрат, непокорный носитель высших идеалов, брыкающийся и ржущий, а душа всего лишь седло для высшего.

Когда Иисус говорит о любви к врагам и о любви к друзьям, это легче понять, сравнив врагов — с подвалом своей жизни, а друзей — с крышей. В каждом из нас есть враждебная, ночная часть, затаившийся мистер Хайд. Мы ненавидим его в себе, мы боимся его. Впрочем, не только в себе, но и в других. Только о себе мы знаем, что вражье в нас — лишь часть, а о другом полагаем, что он — враг насквозь, враг и более ничего. Мы ценим в себе и высшее начало, дружелюбного и сострадательного мистера Джекила, который всегда готов прийти на помощь нуждающемуся — только вот вражина Хайд мешает. Тем выше мы ценим друзей, готовых всегда прийти на помощь, и расстраиваемся, когда друг оказался вдруг врагом, а то и просто «так» — то есть, просто личность, человек, не помогальник и не вредильник, а просто живой, то есть — непохожий на нас.

Ровно о том же и всё послание апостола Павла. Оно вовсе не о законе и благодати, оно всё о том же Джекиле и Хайде, аде и рае, подвале и крыше, и о том, что человек не там и не там, не то и не то, а Бог, вместившийся в тиски свободы и необходимости. Грехопадение и есть появление свободы и рабства, милости и справедливости, овладение добром и злом — овладение ими и порабощение им. Бог в ужасе изгоняет человека, но остаётся внутри изгнанника, и поэтому человек остаётся человеком, а не рабом обстоятельств или падшим ангелом. Наша низшая часть знает зло, наша высшая знает зло, но они не знают Бога и не могут знать — Бога знает наше сердце.

Сравнение Бога с Солнцем, которое светит добрым и злым, кажется тривиальным от долгого употребления, но ведь это всё тот же вопль: «Почему?! Доколе, Господи?!!!» Почему всё нужное для жизни — и добрым, и злым?! Что за неразборчивость? Богу безразлично, что за грех совершит человек, им созданный и обеспеченный теплом, воздухом, водой? В нас просыпается Друг Народа и говорит: «Нет, нельзя так! Надо с разбором!! Посылаем гуманитарную помощь только гуманным гуманистам, а нечистым трубочистам не посылаем!!!»

Бог посылает свет и жизнь не друзьям Своим и не врагам, а — людям. Не духам платоническим и не скотским телам, а — людям, тому неуловимому в нас, что и есть человек. Бог обращается не к той нашей части, которая умеет дружить или, напротив, враждовать, а к нашему целому — которое умеет любить и творить.

Того же просит Бог от людей: обращаться и к самым любимым, к самым любящим нас, твёрдо зная, что и в любящем есть подвалы, есть шпили, колокольни и катакомбы. В любимом есть дружественное нам и враждебное нам, но любим мы не друга и не врага — или, точнее, любим и друга, и врага, потому что любим целое, любим сердцевину, любим не хорошее или плохое, а Божие. И нас любит не друг и не враг, а Бог — нас любит лёгкость, неуловимость, прозрачность, Дух.

Мф. 5:45. Иисус говорит о том, что солнце и дождь посылаются праведным и злым (Мф. 5:45), но «солнце», «дождь» тут не означают «счастье», «несчастье». Для крестьянина и солнце, и дождь одинаково необходимы. Поэтому крестьянин становится превосходным христианином, если осознает, что зло есть отнюдь не пара добру, но тем не менее — и зло в руке Божией. И солнце, и дождь могут оказаться проклятием и погубить урожай, но и тут — благодарение Богу, потому что «не хлебом единым жив человек».

В мире городском, где человек относится к слову так же, как крестьянин — к хлебу, может быть, нужно перефразировать: не словом единым жив человек, но Хлебом Божиим. Интеллектуалу легче поверить, что Иисус — Слово, чем в то, что Иисус — Хлеб, что не только неурожай неважен, но что и интеллектуальный ступор, потеря интереса к слову и способности писать и говорить, — тоже не так уж важны.

Призыв Спасителя благотворить и грешным, и злым, в православной традиции соединён с чтением того места из послания апостола Павла, где он, издеваясь над своими хвастливыми противниками, саркастически хвалится слабостями. Абсолютно юмористический текст, построенный на обыгрывании противоположности верха и низа. Противники задираются? Возносятся? Пожалуйста — Павел, как протопоп Аввакум на суде архиереев, валится на пол и валяется. Гордитесь тем, до чего дотянулись? Своим величием? Я буду хвалиться тем, как я падал, своими провалами.

Павел рассказывает, как бежал из Дамаска — его из окна спускали в кошелке из канатов, словно цыпленка… Кто привык видеть в Павле икону, не оценит самоуничижения: это действительно не подвиг, это провал в самом прямом смысле слова. Павел хвалится тем, что он опущенный. Современные русские зэки, оберегающие свою гордыню, поскольку более у них ничего нет, от него бы шарахнулись. И тут же Павел приводит в пример того, кто мог бы гордиться — некто, вознесённый в рай. Очень возможно, что он имеет в виду и не себя — ему главное уесть оппонента, показать, что их достижения отнюдь не главные в хозяйстве. После чего он опять опускает себя — мол, я кажусь уродом (неясно, что он имел в виду, может, просто заикание), ну так я буду гордиться уродством.

Сила Божия достигает предела в человеческой слабости. Наш низ — Его верх. Что-то налить даже Бог может лишь туда, где пусто. Причём тут делание добра врагу? Потому что любовь к врагу это, с одной стороны, снисхождение — всякий думает, что враг ниже его. Враг — низкий человек, потому и враг, что одни низости делает. Пожалуйста, соглашается Иисус, считай врага низким — и именно поэтому снизойди. С креста сойти нельзя, а с трона — запросто. А то спустят в авоське!

Кроме того, не стоит считать себя выше врага. Вспомните притчу о милосердном самарянине: Иисус-то требует вообразить себя не милосердным самарянином, а лежачим, бессильным евреем. Вот в этой слабости и совершится Божья сила: будешь добрым, когда не будет сил на зло. Если, конечно, опомнишься ещё тогда, когда силы есть. И не случайно Иисус, умывая Петру ноги, отказывается помыть ему голову, как от избытка чувств просит Пётр. Чтобы помыть ноги, надо быть ниже другого, чтобы задать головомойку — выше.

И главный образ Нагорной проповеди: Солнце, лучи которого спускаются на землю — к тем, кто ниже, дождь — он падает вниз, а не вверх. Подобие Солнцу не в том, чтобы сиять вверху, а в том, чтобы упасть светом вниз. Единственное — можно возвыситься над другим, дав себя распять. Вот тогда, пожалуйста, глядите на окружающих сверху вниз.

Любовь избирательна; для человека падшего свобода есть выбор — любить или ненавидеть. Мы выбираем, как именно любить и как именно ненавидеть. Но мы же знаем, что мы несвободны в этом выборе! К счастью, ибо только та любовь настоящая, которая не по своему выбору. А ненависть является ненастоящей всегда. Подобие Богу в человеке есть способность любить всех Божией любовью, любить не для восполнения себя (Богу не нужно восполнение), любить не для становления, не для развития, не для счастья, а просто — любить.

Любовь тогда разнообразна, когда не избирательна. Если мы сосредоточены на выборе, то мы одно и то же пошлое чувство предлагаем разным людям. Когда же мы даем в себе место любви ко всем, любви без разбору, тогда мы видим, как неодинакова любовь — именно любовь, не дружба или влюбленность. Любовь к одному и тому же человеку в разное время может отличаться так же, как солнце от дождя — и так же плодородна, ибо иная любовь во время сева, иная — во время созревая.

Историк иудаизма Давид Флуссер отмечал, что изречение Иисуса о любви к врагам (Мф. 5, 45) cходно с более древними изречениями иудейских мудрецов и с более поздними. Например, в «Послании Аристея» (II в. до Р.Х.) есть совет царю, который хочет избавиться от гневливости: «Следует знать, что Бог управляет миром милосердно, без всякого гнева; потому и тебе надо поступать так же, царь!» Почти так же звучат слова Лк. 6:36 (“Будьте милосердны, ибо милосерден Бог”). Правда, в 227 параграфе Аристей объясняет, почему надо так поступать: «Следует поступать великодушно и милостиво также и по отношению к нашим противникам, дабы тем самым склонить их к правильному поведению, полезному для них самих». Но есть существенное отличие: Иисус останавливается, не приводит объяснения, не обещает, что любовь к врагам поможет «склонить их к правильному поведению». Бог любит вопреки надежде и безнадежно. Так что безответная любовь, возможно, дает больше опыта любви, чем любая другая, хотя лучше, конечно, прожить без такого опыта.

Солнце конечно, и воздух, и вода заканчиваются, но нескончаема способность человека любить. Человек есть дырочка в бесконечность, но дырочка, просверленная не для того, чтобы подглядывать за Богом, а чтобы получать от Бога любовь, милосердие, прощение, мир и передавать другим.

В тексте Лк. 6:35 этому соответствуют слова: «Будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым». Тут, между прочим, сказана весьма неприятная вещь: те, кто любят людей и щедры к врагам, будут святыми (речь именно об этом) не потому, что они любвеобильны и щедры, а потому что Бог спасает и сволочей. Значит, и щедрые — сволочи? Ну, конечно же! Иисус из деликатности не говорит прямо, что, сколько мы ни давай людям, Богу мы свой долг отдать не можем — не напечатано еще столько денег, не согнется столько раз позвоночник в поклонах. Щедрость — щедростью, любовь — любовью, но и самые праведные люди — всего лишь люди, гордиться нам нечем, зато есть на что надеяться — на то, что Бог простит нам наш долг Ему.

Мф. 5:46. Вполне возможно, что слушатели Иисуса улыбались, когда Он произнёс: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?» Заметьте, «мытари». В любом языке есть пласты, которые не перемешиваются между собою, а если короткое замыкание всё же происходит, это производит комическое впечатление. «Любовь» — слово одного пласта, с ним не сочетаются слова «процессор», «сантехник», «парадигма». «Налоговая полиция», «фининспектор», «мытарь» тоже, мягко говоря, не романтическая профессия. Фраза «он любил её, как налоговый инспектор» — юмористична. «Он светил как гнилушка».

Люди, конечно, способны совершить революцию и слить два пласта языка воедино. Так в XVIII веке совершил революцию Руссо, сделав эталоном любви пастухов и пастушек. Пропахшие навозом, чумазые, усталые, они вообще-то, скорее, эталон неспособности любить. Разве что на любовь к овцам время у них есть, но разве это любовь – это забота о товаре. А как прижилось!

Впрочем, во фразе Иисуса юмор двойной – а это уже остроумие. Тут комбинируется «макароничность» (так называют соединение несоединимого в память об итальянских гарнирах к спагетти) с довольно язвительным выпадом как против мытарей, так и против эгоистов вообще. Потому что под вопросом оказывается любовь вообще. Налоговик любит тех, кто его любит – но кто, извините, его любит? Да никто! Ну, мама, если она идише… Ну, может быть, жена… Хотя за налоговиков выходят ли по любви? Никто их не любит, потому что они бессердечные – во всяком случае, налоговый инспектор как типаж фольклора бессердечен и никем не любим. Сиротка…

Когда мы любим любящих нас, мы никого не любим – «на самом деле» или, что то же, с точки зрения Творца. Человек, который лишь откликается на любовь – всего лишь эхо, каверна, пустота, отражающие внешние импульсы. Любовь всегда – опережающий процесс (кстати, как и её уродливый пересмешник – ненависть, которая ненавидит, хотя причины для ненависти нет). Просто в одних случаях зазор велик, в других ничтожен.
Когда «вспыхивает любовь» между мужчиной и женщиной, зазор почти нулевой, его невозможно и ненужно измерять. Но очень часто «один целует, другой подставляет щёку». К тому же, вспыхнуть любовь может одновременно в двух сердцах, но всё равно в течение жизни то один будет вырываться вперёд, то другой, так что всё равно любовь включает в себя искусство любить тех, кто нас не любит или любит меньше, чем мы, или даже ненавидит нас.

Речь, очевидно, вовсе не о какой-то возвышенной любви, а о совершенно других отношениях — ведь в качестве образца любящего указан налоговый полицейский. Мытарь кого любит? Того, кто даёт ему взятки, видимо. Во всяком случае, мытарь как фольклорная фигура любит эгоистически. С современной точки зрения это вообще не любовь, это манипуляция.

Две тысячи лет христианства, следовательно, не прошли бесследно. Представление о любви изменились, а вот количество любви изменилось не сильно. В конце концов, вполне достаточно любить любящих тебя — по-настоящему любить, до готовности к самопожертвованию (что дело нехитрое, поскольку не поддающееся проверке) и, главное, до умения быть таким, чтобы другой был счастлив. Если бы мы все умели по-настоящему любить любящих нас, не надо было бы заботиться о любви к врагам, ибо нет человека, который бы родился врагом кому бы то ни было. Есть разлюбившие, есть те, чью любовь предали, отвергли, не заметили, высмеяли.

«Любить любящих нас» — основа даже не нравственности, а просто жизни. Это не закон, а суть этики. У палки прежде всего должно быть два конца, а уже потом можно устанавливать какие-то законы: когда, как и почему можно бить палкой. Человек начинается, когда отвечает на любовь любовью; кто на любовь отвечает ненавистью или хотя бы равнодушием — уже противо-человек.

И Спаситель, начавший Нагорную проповедь призывом освоить «праведность книжников и фарисеев» и превзойти ее, в этом именно месте вдруг ссылается вовсе не на героев нравственности, а на подонков: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?» Ответ на любовь любовью — это здравый смысл, это человеческий смысл, это смысл жизни.

Но этот минимальный минимум постоянно отвергается человечеством. Когда Господь призывает любить врагов, Он перечисляет, из чего состоит любовь к врагам: «Благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас» (5:44). Но грех человеческий — в том, что мы и любящих нас не благословляем, не благотворим им, не молимся за них. Хуже того, мы еще и активно злы к любящим нас, мы психически извращены, ибо обижаемся на любящих нас, используя малейшую зацепку — злословим их, мы платим неблагодарностью и претензиями тем, кто делает нам добро, мы не только не молимся о милости Божией к ним, но не прочь пожелать им и зла — в глубине сердца, разумеется, не вслух. Впрочем, можно и вслух пожелать зла любящим нас: некоторые решаются делать это. Думая, что подражают Творцу, говорят, что человеку было бы недурно пережить большое горе — это бы помогло-де ему в духовной жизни.

Евангелист Лука сохранил эти слова Спасителя в более полном и ясном виде: «Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего; ибо Он благ и к неблагодарным и злым» (Лк. 6:35). Призыв «взаймы давайте» переводит разговор о самом казалось бы, нематериальном, возвышенном предмете — любви на язык самый что ни на есть материальный: на язык денег. Любовь, будь то чувства, или дела, или мысли — может быть приравнена к деньгам. И тогда самый сложный вопрос о том, как это: «любить врага» — получает очень ясный ответ: так, чтобы суметь одолжить ему деньги без отдачи. Не подарить демонстративно, не швырнуть пачку в лицо, а официально-вежливо, любезно одолжить под расписку — и, когда враг уйдет, разорвать эту расписку и выкинуть клочки в мусорное ведро.

Нам трудно понять, что такое любовь к врагу в эмоциональном плане? Господь предлагает и не пытаться «понять», «почувствовать». Просто осознайте — без всяких эмоций — что такое любовь к врагу в финансовом отношении. Это не подарок — подарки мы делаем любящим — это заем. Без отдачи. Тем и необычна любовь к врагу, что она заранее знает, что ничего взамен не будет: ни эмоций, ни прощения, ни процентов, ни самих одолженных денег. Враг останется врагом, деньги и чувства будут потеряны.

Приобретена будет — награда от Бога, награда Его дружбой. Мы станем не просто друзьями, но коллегами Божьими: ибо профессия Бога заключается именно в том, чтобы давать без отдачи. Он дает нам Сына Своего — как вообще, хотя бы умозрительно, можно отдать подобный долг? А ведь мы возвращаем Ему — замученного покойника…

Эти строки Евангелия от Матфея читаются в субботу 8 недели после Пасхи, в неделю Пятидесятницы — и к ним присоединяется чтение из ап. Павла о том, что он всегда молится за римлян (Рим. 1:7-12). Казалось бы, неожиданная и дерзкая связь — он ведь молится за «своих», за христиан, а не за врагов. Но, между тем, все Послание к римлянам — полемично, и в этом смысле адресовано все-таки врагам, пусть и собратьям по вере, адресовано тем, кто является противником Павла в вопросе о месте Закона в Церкви. Нам трудно поверить, но это, действительно — письмо врагам, изобилующее братской любовью, молитвой за противников, не ожидающее, кстати, никакой отдачи.

В восемнадцатое же после Пятидесятницы воскресенье читается аналогичное место Евангелия от Луки, и к нему в качестве пояснения иногда присоединяется в высшей степени финансовый призыв апостола Павла к коринфянам (2 Кор. 9:6-11). Это не просто призыв к щедрости. Это сложнейшее рассуждение — сложнейшее, ибо оно проводит несгибаемый евангельский принцип через изгибы человеческой души без ущерба и для принципиальности, и для душевности.

Апостол призывает коринфян жертвовать в пользу святых Иерусалима. Этот призыв следует за в высшей степени высоким богословским рассуждением о том, что Господь Иисус «будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились Его нищетою» (8:9). И вдруг — вниз, резко и глубоко вниз, на донышко кошелька и на донышко души. Апостолу нужны и деньги, и тем, чтобы эти деньги были готовы «как благословение, а не как побор» (9:5). Он начинает с простого: «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет» (9:6). Обычная крестьянская поговорка, простая, как дважды два.

«Каждый уделяй по расположению сердца» — очень приятно. «Не с огорчением и не с принуждением» — а вот это уже поворот мысли, и поворот довольно крутой. Ибо мысль апостола поворачивается от «нормальных людей» — которые, видимо, не существуют вообще в природе — к людям скупым, дающим милостыню с огорчением. Или — любопытное подразделение — «с принуждением». Это — принуждение тщеславия, гордыни, снобизма, когда милостыня дается для того, чтобы выглядить не хуже других.

«Доброхотно дающего любит Бог» — апостол опять выворачивает на прямую дорогу, приглашая всех следовать за ним, и потому он умалчивает о том, о чем смело сказал Иисус: Бог любит всех, в том числе и недоброхотно дающих. Откровение о Божией любви, повелевающей «солнце Своему восходить над злыми и добрыми» — ведь сколько людей толкуют его как разрешение быть злыми!

«Бог же силен обогатить вас», «чтобы вы всегда и во всем имели всякое довольство, были богаты» — все это утешения, адресованные скупцам. Щедрый человек в подобных подбадриваниях не нуждается. И эти простые поучения осложнены вставочками: «обогатить вас» — «всякою благодатью», не деньгами; «были богаты» — «на всякое доброе дело». За мыслью апостола здесь трудно поспевать, потому что после пяти слов, адресованных нашей скупости, следует пара слов, адресованных христианству в нас, — и еще раз десяток слов к скупости и три словца к благородству. Так иголка делает стежки: вниз, к невидимой изнанке души — вверх, короткий взлет к лучшей нашей части. Только мы успокоимся, что Бог нас обогатит — и сразу апостол кольнет: обогатит на добро, не на жизнь во дворце.

Рассуждение Павла замедляется — следует поэтическая цитата из псалма. Казалось бы, отдых, но в этой цитате — тоже огромное противоречие. Начало: «Расточил, роздал нищим» противоречит окончанию: «правда его пребывает в век». Это противоречие между щедростью Бога, Его истощанием Себя, достигшим предела в отдании Сына Своего, и Его вечным величием с глубокой древности иллюстрировалось притчей о солнце, расточающем свой свет и пребывающем благодаря этому неизменно солнцем. Яркий образ, утешающий зримо, показывающий, что значит совершенство Бога, которым и мы должны быть совершенны, показывающий, что это противоречие — лишь логическое, и что можно раздавать, богатея.

«Дающий же семя сеющему и хлеб в пищу» — еще одно имя Божие, открытое походя — «подаст обилие посеянному вами и умножит плоды» — опять утешение нашей скупости и опять крутой поворот: «умножит плоды правды вашей». Не «дел рук ваших»! И на этом крутом повороте апостол уже не удерживается и выходит на прямую — к Богу — дорогу: «так чтобы вы всем богаты были на всякую щедрость», богаты бедностью и нищетой, «которая через нас производит благодарение Богу» — в тех, кто получил щедрые наши дары. Вот конец всех извивов: благодарение, таинство, из которого рождается Евхаристия, Сам Христос, причем благодарение не в нас — в нас может быть сожаление и принуждение, но в других, кому мы дали.

Здесь мы возвращаемся к Евангелию. Ибо все увещание Павла потому так усиленно, что он собирает деньги для своих врагов. Этого не надо бояться и не надо замазывать этот факт. Наоборот, это надо подчеркнуть: христиане Иерусалима в целом были противниками тех способов, которыми проповедовал Павел. Они были его врагами в самом простом смысле слова — и он знал это, но любил их и собирал деньги для них. Этот акт, который кажется нам вершиной любви к врагам, для него был подошвой, основанием, наименьшей частью его любви. И это были не чужие, а враги именно среди своих, враги в Церкви. Церковь уже была разделена, с первых же лет своего существования — и пример апостолов не в единстве без проблем, в медовой взаимной приязни, а в единстве поверх реальных проблем и осязаемой враждебности. Проходя через горнило любви к врагам, мы поднимаемся к любви чистой, незамутненной, любви радостной и преизобилующей, троичной любви Отца, и Сына, и Святаго.

Мф. 5:47. Хороший пример формальной противоречивости Евангелия: Иисус тут обязывает здороваться со всеми, а в тексте Лк. 10:4 приказывает ни с кем в пути не здороваться, а вот придя в место, где собираемся проповедовать, здороваться опять со всеми подряд, не разбирая. Понятно, что тут речь идёт не о вежливости, а о набожности, которая ведёт к своего рода юродству.

Вера — это экстремальный спорт, путешествие в крайности. Тот, кто сосредоточился на Боге, видит либо всех, либо никого. Кто летит в самолёте, может выбирать, смотреть ему на соседа спереди или на соседа сбоку, но не может выбирать, разглядывать ему на земле только высотные дома или только одноэтажные. Он либо видит все дома под крылом самолёта, либо вообще не смотрит в иллюминатор и не видит ничего. Женатый человек либо хранит верность жене, либо изменяет жене — середины не существует, хотя существует масса способов убедить себя в безобидности флирта. Себя — не жену.

Мф. 5:48. Лука, передавая Нагорную проповедь (которая у него, кстати, произносится под горой), говорит о том, что человек может сравняться с Богом в милосердии. Матфей в этой же фразе говорит о совершенстве. Оба имеют в виду нечто, очень далёкое от наших представлений и о милосердии, и о совершенстве: прощение. Это очевидно, прежде всего, из примеров.

То, что русский язык имеет в виду под милосердием, соответствует, скорее, «милости», «милостыни». Разница большая. Прощают тех, кто сильнее меня, кто равен мне. Прощают того, кто дал мне по шее. Милостыню дают тому, кто просит. Различие идеально описано Пушкиным в «Дубровском». Вот мстители поджигают избу с приезжими судьями, те гибнут. Кузнец, помогающий Дубровскому, видит: «Кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть — со всех сторон окружало ее пламя. Бедное животное жалким мяуканием призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на ее отчаяние. — Чему смеетеся, бесенята, — сказал им сердито кузнец. — Бога вы не боитесь — божия тварь погибает, а вы с дуру радуетесь — и поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз. — Ну, ребята, прощайте, — сказал он смущенной дворне, — мне здесь делать нечего. Счастливо, не поминайте меня лихом».

Схожий случай описывали в 1990-е годы журналисты: молодой танкист, уничтожив чеченский дом с детьми и женщинами, вылезает из танка и подбирает уцелевшего чудом.
В одичавшей России только такое милосердие и допускается, хотя лишь в ограниченных размерах. Помогают лишь тем, кто ниже и слабее, кто неопасен: детям, старикам, больным.

Все попытки демократизации упираются в нежелание жителей (которых трудно назвать гражданами) давать деньги политическим деятелям, настоящим, а не подставным, конечно. Что бы сейчас было с миром, если бы в XVII-XVIII веках англичане, французы, американцы ждали, когда монархи подобреют, а не помогали бы деньгами — часто и жизнью, но уж этого требовать нельзя — тем, кто выступал за свободу? Где были бы христиане, если бы самые первые верующие не жертвовали деньги для организации богослужения? В современной же России люди пошли в храм только, когда им чиновники предоставили бесплатно землю, здания. Да и то ещё жалуются — мол, их заставляют архиерею что-то платить, журналы ненужные патриархийные покупать. Что все эти «откупа» не покрывают и тысячной доли того, что они имеют «на халяву», в голову не приходит.

На тех, кто платит за свою веру сам, косятся как на ненормальных, «сектантов». Свобода и самостоятельность оказываются ересью. Это ересь здоровья. Большинство «советских жителей» считают себя слабыми, больными, несчастненькими мизераблями, которые имеют полное право и получить что-то на халяву, да и украсть при случае, как у государства, так и у ближнего. Ближний всегда кажется здоровее и благополучнее себя.
Это не означает, что не надо проявлять милостыни к больным и нуждающимся. Иисус не призывал к милостыне, а лишь объяснял, что ею не надо щеголять, потому что жизнь была нормальная и милостыня была нормой. Вот милосердие как прощение и тогда было редкостью.

Люди боятся совершенства не потому, что оно невозможно, а потому, что оно возможно и дано в опыте, и данность эта неприятна. «Совершенный механизм»… «Совершенно прямая линия»… Совершенство — это законченность, а законченность это, прежде всего, конец. Смерть. Совершенство — нечто мертвенное. Законченности не любили всегда, было суеверие: хотя кусочек работы должен остаться недоделанным. Правда, это суеверие годится лишь для мастеров высокого класса, а большинство людей такое делает, что доделано или недоделано — не очень-то и разница заметна. С развитием индустрии именно неспособные к совершенству люди получили возможность изготавливать совершенные вещи. Компьютер дает возможность изобразить на листе бумаге совершенный курсив. Тут уже совершенство стало пороком, цениться стала ручная работа — разумеется, если руки растут из нужного места.

Совершенство — это гладкость, с которой соскальзывает все — не только грязь, а вообще все. Совершенство — это бездушное взирание на несовершенное. Спасибо машинам: своим совершенством они помогли понять, каково совершенство Бога — оно абсолютно другое. Богу не нужны совершенные люди, люди, какими их изображают изготовители рекламы. Были бы нужны такие — настругал бы, точнее, обстругал бы. Херувим — это человек, обточенный до совершенства. Но Богу более нужны люди, совершенные не как твари, а как Творец — совершенные до того, что от них не отскакивает, не отчуждается, а, наоборот, к ним льнет жизнь, даже враждебная, даже нечистая, даже греховная, льнет — и не может запачкать совершенства, но может спастись постольку, поскольку выдерживает соприкосновение с Духом Божиим. Лучше несовершенство с Богом, чем совершенство без него — вот и вся притча о том, как блудный сын ушел из мытарей…

Одна из главных помех милосердию — неуверенность в том, что другой нуждается «действительно». Скупость может дольше любого немецкого философа обсуждать вопрос о том, что такое эта «действительность». Если человек просит денег на операцию, а у него дача есть? Он её не продаёт, хотя продал бы — и хватило бы на операцию. А если дачи нет, но есть квартира? А если квартира двухкомнатная, почему ему не сдать комнату?
В начале 1990-х годов в России многие люди «наверху», не краснея, говорили в мгновение обнищавшим учителям и профессорам, что им следует продать квартиру в центре и уехать… в Чертаново, а то и подальше.

Пределов этой логике нет. Допустим, человек продал дачу, машину, квартиру, и вот бездомный бродяга просит на хлеб — но ведь у него ещё не все зубы выпали, ещё какие-то мускулы видны… Пусть грузчиком поработает! Беспредел начинается, когда человека, у которого сейчас «действительно» ничего нет, начинают попрекать прошлым. «Ты всё пела…» Ходил по ресторанам, спускал все свои тысячи долларов на пейнтбол и поездки в Турцию? А теперь просишь двести тысяч на операцию? Иди с Богом!

Впрочем, один предел жестокости существует — своё «я». Тут, конечно, начинаются совсем другие рассуждения… На этом стоит вся система грантов для учёных, кредитов для бизнесменов: именно потому, мол, что я уже образованный — дайте ещё образовываться; раз я уже заработал — дайте ещё заработать.

Справедливость и милосердие, закон и вера, ненависть и любовь, — не полюса жизни, не диалектическое какое-то единство. Они соотносятся как игровое и подлинное, закрытое и бесконечное. Есть детский аттракцион: на площадке ездить в автомобильчиках. Главное удовольствие дети получают не от езды, а от столкновений. Правила не запрещают сталкиваться, они лишь поддерживают порядок, при котором столкновения не убийственны. Закон и есть способ поддержания порядка внутри беспорядка, смысла внутри бессмыслицы, дружелюбия внутри ненависти. Столкновение ведь есть символическое убийство и не совсем символическое удовлетворение ненависти.

Трагедия справедливости в том, что она возможна лишь на ограниченном пространстве, на автодроме. Там, где пространство разомкнуто и человек идёт к цели, справедливость никогда не может быть полной. В конце концов, на улице двигаются и к цели, и от цели. Каждый волен сам определять себе цель. Такая свобода страшно ценится для себя и с трудом принимается, когда она у другого. На улице выше справедливости стоит милосердие — готовность уступить другому, решимость ни в коем случае, никогда не пользоваться правилами, разрешающими обгон, не рисковать чужой жизнью.

Замкнутое пространство ослепляет человека. Тут буквально «нет выхода» — основной мотив греха. «У меня не было другого выхода», — говорит человек, который решил, что жизнь замкнута и ограничена. Ограничения каждый придумывает разные, но смысл их один: всё конечно, кругом стенка, толкай другого, пока он не толкнул первым. Наиболее утончённые натуры толкают другого под предлогом защиты слабых. Танком слезинки утирают.

Милосердие открывает мир, каков он есть. В этом мире есть множество противников — людей, которые движутся не к той цели, которую ты считаешь верной. Это не повод выезжать на встречную полосу, и уж вовсе не повод превращать жизнь в улицу с односторонним движением. Именно к этому стремится фанатизм, согласный разве что терпеть правых и левых среди тех, кто едет в одном направлении. Впрочем, такая терпимость поддельная и тяготеет к превращению жизни в царскую дорогу, по которой рабы несут паланкин с самым умным.

Любовь способна нарушать правила. Прежде всего, она отказывается колесить по замкнутому пространству. Однако, и на дороге милосердие нарушает правила — притормаживает. Часто такое нарушение доставляет окружающим неудобства, но они мирятся с ними, если видят, что это по любви. Ведь любовь случается с каждым, любви хочет каждый. В конце концов, само существование дороги — проявление не закона, а любви. Закон создал бы трубу, по которой можно лезть в одном-единственном направлении. Любовь создаёт бесконечность, паутину, сеть — но такую сеть, которая не пленяет, а освобождает.

Растасканный на лозунг призыв завершает собой призывы, которые как положены Христом, так и лежат, никто к ним не прикасается: подставлять щёку, делать врагам добро, отвечать на зло добром. Лозунг кажется тривиальным, пока мы не спросим себя, могут ли быть у Бога враги. Хорош ли Бог, справедлив ли Бог, если Он всерьёз считает Своими врагами тех, кого Сам и сотворил? Враги ли программисту программы его?

«Враги человеку домашние его», а Богу враги — люди (и только люди), следовательно, люди — домашние Бога. Мы Его семья. Это означает, что либо Бог — крайне далёкий от совершенства шизофреник, который не отличает созданный им воображаемый мир от реальности, либо Бог даже выше совершенства, способный творить так, что творение оказывается совершенным, родным Богу, хотя и остаётся «ниже» Его во всех отношениях.

Теодицея — оправдание Бога — есть всего лишь отражение вопрошания человека о самом себе, скептическое: «А точно ли есть зло как реальность? Реальности-то, кажись, вовсе и нет». Человек подобен Пигмалиону, который превращает себя в мраморную статую и думает, что это проявление любви. Бог есть Пигмалион, который любит до того, как сотворит, любит не за красоту, а за реальность и жизненность.

Человек без Бога запутан в иерархии. Творение менее совершенно, чем творец? Или создатель не только может, но и должен быть лишь ступенькой в эволюционной лестнице, так что подлинное созидание всегда ведёт к появлению чего-то высшего, превосходящего созидателя? Оба варианта пессимистичны. Если творение ниже творца, то мир обречён на гниение. Если выше, то обречён творец — обречён стать мусором, обречён на непонимание, на растерянное смотрение вслед возносящемуся сверхчеловеку (или сверхмашине, тут уже есть лишь «сверх», а сущность непостижима). В обоих случаях — какая уж тут любовь-морковь!

Открытие Бога всё ставит на места. Человек подобен Богу тем, может быть совершенен, может любить и, кстати, может быть любим. Не «должен быть любим», как подсказывает эгоизм, а именно «может». Человек создан для бесконечного возрастания в совершенстве — причём, все люди таковы. Человек создан Богом, чтобы быть подобным Богу — не стать, а именно быть, легко, естественно, непринуждённо. Трудно быть подобным Богу только, когда хочешь быть им, ибо Богу несвойственно хотеть быть Богом. Бог хочет, чтобы другие имели всё, что имеет Он, включая свободу и творческие возможности. Всех окружающих Он воспринимает не как марионеток, а как равных Себе — в отличие от человека, который даже Бога пытается сделать марионеткой, не говоря уж о близких, дальних (да и сам охотно становится марионеткой, инфантилизма ведь никто не отменял).

Религиозный опыт должен изумлять, подавлять, заставлять трепетать, чувствовать свою малость. Бога нужно превозносить, прославлять, перед ним Нужно поклоняться. Человек не есть Бог, люди не боги. Так должен говорить человек себе и другим людям. Только надо внимательно слушать и исполнять заповедь Божию и превозносить Бога, чтобы возносить с Ним других людей. Не потому, что люди — боги, а именно потому, что люди — не боги, а всё-таки стоят на бесконечном пути, который Бог проложил внутри Самого Себя.

БИБЛИОГРАФИЯ
Broshi, M., “Hatred: An Essene Religious Principle and its Christian Consequences,” in: Idem, Bread, Wine, Walls and Scrolls (Journal for the Study of the Pseudepigrapha, Supplement Series 36; Sheffield: Sheffield Academic Press, 2001), 274-283.
Neudecker, R., “’And You Shall Love Your Neighbor as Yourself — I Am the Lord’ (Lev 19,18) in Jewish Interpretation,” Biblica 73:4 (1992), 496-517.
Reiser, M., “Love of Enemies in the Context of Antiquity,” New Testament Studies 47 (2001), 411-427.
Ruzer, S., “From «Love Your Neighbour» to «Love Your Enemy»: Trajectories in Early Jewish Exegesis,” Revue Biblique 109:3 (2002), 371-389.
Smith, M., “Mt. 5:43: ‘Hate thine enemy’,” Harvard Theological Review 45 (1952), 71-73.
Stendahl, K., “Hate, Non-Retaliation, and Love (1 QS x, 17-20 and Rom. 12:19-21),” Harvard Theological Review 55:4 (1962), 343-355.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s