Дети одного Бога

Дети одного Бога

Лактанций

Источник: Божественные установления. Кн. 5. О справедливости, главы 8-23 / Лактанций. Творения. СПб., 1848. В 2-х частях. Цит. по: http://predanie.ru/laktanciy/book/69367-laktanciy-tvoreniya/#description

8.5. Поймите же, если у вас еще есть ум, что люда потому злы и несправедливы, что почитают [ложных] богов. И потому изо дня в день зло обременяет дела человеческие, что оставлен Бог, Творец и Управитель этого мира; потому что были приняты, вопреки всему, нечестивые религии; наконец потому, что вы даже немногим не позволяете чтить [Всевышнего] Бога.

6. Ибо если бы почитался только один Бог, не было бы раздоров и войн, поскольку люди знали бы, что они дети одного Бога и потому связаны узами и неразрывной нитью божественного родства. Не было бы никаких интриг, поскольку [люди] знали бы, какого рода кары приготовил убийцам Бог, Который видит тайные преступления и даже помыслы.

7. Не было бы обманов, грабежей, если бы учились наставлениям Бога и довольствовались бы своим и немногим, предпочитая слабым и тленным [выгодам] прочные и вечные. Не было бы разврата, прелюбодеяний и растления женщин, если бы всем было известно, что Бог осуждает любую страсть, направленную не на рождение детей. Необходимость не толкала бы женщину осквернять честь свою, добывая себе пропитание непристойнейшим образом, поскольку мужчины сдерживали бы свою страсть, да и благочестивая и религиозная жертвенность имущих помогала бы неимущим.

8. Итак, не было бы, как я сказал, на земле всего этого зла, если бы все были связаны законом Божиим, если бы все поступали так, как поступает только наш народ [христиан]. Сколь благостным, сколь [воистину] золотым было бы состояние человеческих дел, если бы на всей земле пребывали кротость, милосердие, мир, бескорыстие, равенство, умеренность и верность!

9. Наконец, для управления людьми не нужны были бы столь многочисленные и столь разнообразные законы, когда бы для сохранения честности было бы достаточно одного единственного закона — Божия. Не нужно было бы ни тюрем, ни мечей охранников, ни страха наказания, когда целебность небесных предписаний, поселенная в человеческих сердцах, сама по себе наставляла бы людей на праведные поступки.

10. Теперь же на незнании добра и правды зиждется зло. Это увидел и Цицерон. Ибо, рассуждая о законах, он сказал: «Как одна и та же природа связывает и уравновешивает все согласующиеся между собой части мира, так и все люди, объединенные между собой одной природой, живут в раздоре из за пороков. Они не сознают себя единокровными [братьями], пребывающими под одной и той же опекой. Если бы они осознали это, люди, конечно же, жили бы жизнью богов».[531]

11. Итак, все злодеяния, из за которых род человеческий сам себя раздирает на части, порождены неправедным и нечестивым культом богов. Ибо не смогли сохранить благочестия те, кто презрели, словно непокорные и строптивые дети, Бога, общего для всех Отца.

9.1. Подчас они все таки понимают, что злы, и восхваляют состояние ушедших веков и по своим нравам и проступкам догадываются, что справедливости нет. Ее, стоящую у них перед глазами, они не только не замечают и не принимают, но и ненавидят, преследуют и стремятся уничтожить.

2. Предположим, что той справедливости, которой мы следуем, нет. Но если бы пришла та справедливость, которую они считают истинной, то каким же образом они бы ей следовали? Они терзают и убивают тех, кого сами признают последователями праведности, за то, что те вершат добро и поступают благочестиво. Но если бы они убивали только злодеев, то все равно справедливость не пришла бы к ним. Ведь у нее не было никакой другой причины покидать землю, кроме чрезмерного пролития крови.

3. И уж тем более [справедливость не придет к ним], когда они истребляют набожных людей и считают врагами последователей справедливости. Даже больше, чем врагами. Тех все таки, хотя предают души их, имущество и детей огню и мечу, побежденных, щадят; и даже на поле брани есть место милосердию. И ненависть к врагам ограничивается лишь тем, что их либо убивают, либо уводят в рабство.

4. Однако же невыразимо то, что совершается против тех, кто не в состоянии причинить зла, когда никто не считается более виноватым, чем те, кто вовсе невинен. И вот нечестивые люди смеют говорить о справедливости, сами, превосходя по лютости диких зверей, опустошая мирную паству Божию… «точно хищные волки в черном тумане, когда ненасытной голод утробы Стаю слепую ведет»).

5. Однако их не голод утробы, но [голод] сердца приводит в бешенство, не в черном тумане, но при свете дня они действуют. Никогда сознание преступления не удерживало их от того, чтобы не бесчестить святое и благочестивое имя справедливости устами своими, которые обагрены кровью невинных, словно пасти хищников.

6. Какую мы можем назвать причину такой столь непримиримой их ненависти? Неужели, как говорит поэт, словно одаренный божественным духом, правда порождает ненависть?[532] Или они стыдятся присутствия верных и добрых? Или, скорее, [следует называть] обе причины? Действительно, правда потому всегда ненавистна, что тот, кто совершает грех, хочет иметь свободу для совершения греха и считает, что он с большим спокойствием мог бы совершать злодеяния, нежели в присутствии кого то, кому преступления ненавистны.

7. Вот поэтому то они стремятся полностью извести и уничтожить свидетелей преступлений своих и злобы и считают их для себя опасными, так как те осуждают жизнь их.

8. Ведь зачем нужны беспокойные добрые люди, если они своей добродетельной жизнью вызывают только негодование испорченного народа? Почему все они, подобно другим, не злы, не алчны, не распутны, не развратны, не лживы, не жадны и не коварны? Почему же не избавиться от тех, перед кем стыдно дурно проводить жизнь, от тех, кто разит и бьет грешащих людей, но не словами, ибо молчат, а самим несхожим образом жизни? Ибо кажется, что всякий, кто не похож, порицает.

9. Но не следует слишком удивляться тому, что на людей восстают эти [язычники], когда по той же причине против Самого Бога поднялся даже народ, сопричастный надежде и знающий Его. Верующих постигает та же участь, что выпала на долю и Самого Учителя справедливости.

10. И вот [гонители] терзают и истязают [праведных] изощренными пытками и считают, что мало убивать тех, кого они ненавидят, но необходимы еще и телесные страдания.

11. Если же кто то [из христиан] либо под страхом пыток или смерти, или по собственной неблагочестивости отказывается от клятвы, данной Богу, и соглашается на нечестивые жертвоприношения, таких восхваляют и одаривают почестями, чтобы их примером соблазнить остальных.

12. В отношении же тех, кто высоко ценит веру и не отрицает, что он почитатель [Всевышнего] Бога, [гонители] обращают всю мощь своих пыток, словно жаждут крови, и называют отчаянными, ибо те совсем не берегут своего тела: словно что то может быть отчаяннее, чем истязать и терзать то, что ты признаешь невиновным.

13. До такой степени не осталось никакого стыда у тех, кто лишен всякого человеколюбия, что всю ту брань, которой достойны сами, они обращают на праведных.

14. Ведь они называют нечестивцами тех, кто, конечно же, благочестив и отворачивается от человеческой крови. Если бы они рассмотрели поступки свои и тех, кого осуждают как нечестивых, то поняли бы, сколь лживы и насколько сами достойны всего того, что говорят и делают в отношении добрых людей.

15. Ведь не из нашего, но из их числа постоянно появляются те, кто выходит с оружием на дороги, кто разбойничает на море, а если не хотят действовать открыто, то пользуются ядом. Это они, [язычники], убивают жен, чтобы завладеть их приданым, и мужей, чтобы уйти к любовнику, это они рожденных детей или душат, или, если бывают сердобольны, подкидывают.

16. Это они не сдерживают своего кровосмесительного сладострастия ни от дочери, ни от сестры, ни от матери, ни от весталки. Это они составляют заговоры против сограждан своих и против родины и не боятся наказания.

17. Наконец, это они совершают святотатства и грабят храмы богов, которых сами же и почитают. И, что назвали бы мы менее значительным и обычным, это они домогаются наследства и совершают подлоги завещаний, а истинных наследников либо убивают, либо устраняют. Это они торгуют телами своими. Это они, забыв, кем рождены, состязаются в разврате с женщинами; это они, попирая все природные законы, оскверняют и срамят священнейшие части своего тела. Это они оскопляют железом мужские члены и, что еще преступнее, делают это, чтобы стать жрецами. Они не щадят даже жизней своих, но, публично убивая себя, продают свои души [демонам]. Это они, исполняя обязанности судей, будучи подкупленными, либо губят невинных, либо отпускают без наказания виновных. Это они травят ядами, [т. е. воскурениями], даже само небо, словно земля уже не приемлет их.

18. Эти и многие другие преступления, я утверждаю, совершаются теми, кто почитают богов. Среди стольких и таких злодеяний где место для справедливости? Я перечислил лишь немногие из большого количества [преступлений] не для того, чтобы полностью изобличить их, но для примера.

19. Кто хочет узнать их все, пусть возьмет в руки книги Сенеки, который был как правдивейшим изобразителем, так и горячим обвинителем общественных нравов и пороков.

20. Также и Луцилий довольно четко и емко изобразил в следующих строках эту мрачную жизнь:
Нынче с утра и до ночи, и в праздничный день и в обычный,
Целый день напролет все, кто знатен, и все, кто не знатен,
Бродят по форуму взад и вперед, ни на шаг не уходят,
Все единой заботой полны и единым стараньем —
Если болтать, то с оглядкою, если бороться — коварно,
Льстить — так взапуски льстить, и все притворяясь хорошим,
Строить подвохи — да так, словно каждый каждому недруг

21. В чем из этого можно упрекнуть наш народ, вся религия которого состоит в том, чтобы жить без преступлений и без позорных поступков?

22. И вот когда они увидят, что сами они и их [единоверцы] совершают то, что мы перечислили, а наши [единоверцы] не совершают ничего, кроме справедливого и доброго, они смогут уразуметь, если способны хоть что то понять, что те, кто вершат добро, благочестивы, и что сами они нечестивы, ибо творят гнусности.

23. Ведь не может быть так, чтобы те, кто не ошибаются во всяком своем поступке, заблуждались бы в самой сути [in ipsa summa], а именно в религии, которая является главой всего. Ибо нечестие рождается в том, что является сутью, и распространяется потом на все остальное.

24. Равно не может быть так, чтобы сами те, кто ошибаются во всей жизни, не обманывались в религии? Ибо благочестие, заключаясь в сути, сохраняется и во всем остальном. Так и получается, что в отношении той и другой партии по поступкам можно определить, какова у них сущность.

10.1. Полезно познакомиться с благочестием тех [язычников], чтобы можно было понять, что из того, чего они совершают добродетельно и благочестиво, [как им это кажется], совершается вопреки закону благочестия.

2. И чтобы не показалось кому то, будто я беспощаден в своих обличениях, возьму для примера некую весьма благочестивую личность, которая была образцом благочестия.

3. У Марона знаменитый царь [Эней] был таков: Справедливостью, храбростью в битвах И благочестьем никто не мог с ним сравниться…[533]Копья он шлет и коней, у врага захваченных в битве, Руки связав за спиной, отправляет пленных для жертвы Манам, чтоб кровью залить костра погребального пламя?

4. Что может быть милостивее того «благочестия», когда мертвецам приносятся человеческие жертвы и когда в огонь подливают кровь людей, словно масло?

5. Но, пожалуй, виноват не царь, а поэт, который мужа, благочестием славного,[534] ославил страшным преступлением? Где же, о поэт, то благочестие, которое ты весьма часто прославляешь? Смотри, вот «благочестивый» Эней… Рожденных в Сульмоне Юных бойцов четверых и вспоённых Уфентом столько ж В плен живыми берет, чтобы в жертву манам принесть их, Вражеской кровью залить костра погребального пламя.[535]

6. Почему он, в то время как отправлял побежденных на заклание, сказал:
…мир и живым я дал бы охотно[536] — хотя, имея тех живыми в своей власти, приказал их убить вместо скота?

7. Но в этом, как я сказал, вина не того, кто, пожалуй, и грамоты не ведал, но твоя. Хотя ты и образован, все же понятия не имеешь, в чем заключается благочестие: то, что тот царь совершал преступного и отвратительного, ты счел благочестивым. Вероятно, по той лишь единственной причине Эней был назван благочестивым, что почитал отца своего.

8. Но что же сказать тогда по поводу того, что добрый Эней, мольбы презрев, смерти предал просящих?[537] Ведь заклинали его тенью отца и надеждами Юла,[538] но тот вовсе не смилостивился, но кричал, загораясь яростью грозной.[539]

9. Разве хоть кто нибудь может счесть, что тот, кто от ярости загорается, словно солома, и кто, забыв о тени отца, именем которого его молили о [пощаде], не мог обуздать гнев, имел в себе хоть что то доблестное? Итак, вовсе не благочестив тот, кто лишал жизни не только тех, кто не сопротивлялись, но и кто молили о пощаде.

10. Кто нибудь скажет здесь: так что же есть благочестие, где оно и каково? Конечно же, [оно] у тех, кто не приемлет войны, кто хранит со всеми мир, у кого друзьями являются даже враги, кто считает всех людей за братьев, кто умеет сдерживать гнев и усмирять сдержанностью любое душевное негодование.

11. Какая же мгла, какие тучи мрака и заблуждений покрыли души людей, которые считают себя весьма благочестивыми именно тогда, когда поступают особенно нечестиво! Ибо чем набожнее они почитают тех земных идолов, тем большими преступниками они становятся по отношению к истинному Богу.

12. Поэтому заслуженно за нечестие свое они часто сурово наказываются. Но поскольку они не знают причины этих бед, всю вину возлагают на Фортуну или обращаются к философии Эпикура, который полагал, что от богов ничего не зависит, что они ни милости не оказывают, ни гнева не проявляют, ибо часто оказывается, что презирающие богов счастливы, а их почитатели несчастны.

13. Случается так, что [почитатели богов], хотя и кажутся себе религиозными и по природе добрыми, ощущают, что не заслужили всего того, что часто претерпевают. Тогда они утешают себя тем, что во всем виновата Фортуна, и не понимают, что если бы она действительно существовала, никогда бы не причинила вреда своим почитателям.

14. В действительности же заслуженно наказывается такого рода благочестие, и заслуженно Бог, рассерженный на преступления суеверных людей, подвергает их тяжелым карам. Ведь они, пусть даже чисты нравами и живут свято веря и не совершая преступлений, все же, поскольку почитают богов, чьи нечестивые и кощунственные культы ненавистны истинному Богу, далеки от справедливости и от истинного благочестия.

15. Не сложно доказать, почему почитатели [ложных] богов не могут быть ни добрыми, ни справедливыми.

16. Ибо каким образом могут воздержаться от крови те, кто поклоняются кровожадным богам Марсу и Беллоне? Каким образом могут почитать родителей те, кто чтят Юпитера, изгнавшего своего отца? Или каким образом могут жалеть своих детей те, кто почитают Сатурна? Каким образом могут сохранять целомудренность те, кто почитают обнаженную богиню–прелюбодейку [Венеру], развратницу среди богов? Каким образом могут удержаться от грабежей и обманов те, кто допускают воровство Меркурия, который уверяет, что пользуется не обманом, а хитростью? Каким образом могут удержаться от сладострастия те, кто поклоняются Юпитеру, Геркулесу, Либеру, Аполлону и другим, чьи прелюбодеяния и разврат известны не только образованным людям, но и выставляются и прославляются в театрах, чтобы они стали известны всем?

17. Разве могут среди этого быть праведные люди: даже если кто то добр от природы, самими богами увлекается к неправедной жизни. Ибо для задабривания бога, которого ты почитаешь, ты должен делать то, что ему приятно и близко. 18. В итоге получается, что бог строит жизнь своего почитателя по своему подобию, ибо наилучшим служением оказывается подражание.

11. 1. И вот те люди, которые нравами своими уподобляются своим богам, поскольку справедливость тяжела и трудна, то самое нечестие свое, которое проявляют они при прочих обстоятельствах, направляют против праведных. Справедливо пророки называют таких людей зверями.[540]

2. Прекрасно сказал Марк Туллий: «Ведь если нет человека, который не предпочел бы смерть превращению в некое подобие зверя, то насколько несчастнее иметь в образе человека дикую душу, пусть даже у него и оставался бы ум человека? Мне кажется это настолько же бедственным, насколько душа превосходит тело».[541]

3. И вот они гнушаются телом зверей, хотя сами гораздо свирепее их, и восхищаются тем, что рождены людьми, хотя ничего от человека не имеют, кроме внешности и прямой фигуры.

4. Какой Кавказ, какая Индия, какая Гиркания порождали когда нибудь столь свирепых, столь кровожадных животных? Ведь ярость всякого зверя бушует только до пресыщения чрева, когда же утоляется голод, она сразу же исчезает.

5. Тот истинно зверь, по чьему приказу
Черная кровь повсюду течет…[542]
Всюду ужас, и скорбь, и смерть многоликая всюду)

6. Никто не в состоянии описать свирепость того зверя, который, пребывая в одном месте, зубами своими не только по всей земле раздирает тела человеческие, но и крушит даже кости, обращая их в прах, чтобы не оставить возможности предать земле останки. Как будто бы те, кто исповедуют Бога, стремятся к тому, чтобы люди приходили на их могилы, а не к Богу.

7. Какая же ярость, какая свирепость, какое исступление, когда живым отказывают в свете, а мертвым — в земле! И я утверждаю, что нет несчастнее тех людей, кого необходимость заставила стать прислужниками чужой свирепости и исполнителями нечестивого приказания.

8. Ведь это было не почестью, не повышением в должности, но осуждением человека на муки, на вечную казнь Божию.

9. Невозможно обстоятельно поведать, что каждый [из гонителей] совершал по всей земле. Ибо какое число томов способно вместить столь бесчисленные, столь разнообразные виды жестокости? Ведь каждый, получив власть, свирепствовал сообразно своим нравам.

10. Одни совершали больше, чем им было приказано, из за излишней боязливости; другие из за собственной ненависти к праведным; некоторые — по природной дикости их характера; иные — чтобы понравиться и такой службой проложить себе дорогу к более высокому положению. Кто то был склонен к убийствам, как один человек во Фригии, который сжег весь народ вместе с домом собраний.

11. Но тот был более жесток, кто хотел выглядеть более милосердным. Тот воистину является самым дурным человеком, кто скрывает свой облик под личиной мнимой кротости. Тот более опасный и более жестокий мучитель, кто решил никого не убивать.

12. Так вот, нельзя высказать, какие и насколько тяжелые виды пыток выдумали судьи такого рода, чтобы воплотить свой замысел.

13. Впрочем, они совершают это не столько для того, чтобы можно было похвалиться, что они не убили никого из числа безвинных (ибо я сам слышал, как некоторые похвалялись, что их участие в этом деле было бескровным), но и чтобы не оказаться побежденными, когда бы те [христиане] стяжали добродетели своей славу.

14. И вот, придумывая виды пыток, они не думали ни о чем другом, кроме как о победе. И действительно, они считают это войной и сражением.

15. Я видел в Вифинии наместника, охваченного удивительной радостью, словно бы он одержал верх над неким варварским народом: ибо увидел, что умер наконец один [христианин], после того как тот держался в течение двух лет [per biennium], с великой доблестью противостоя истязаниям.

16. И вот они сражаются, чтобы победить, и причиняют телам исключительные муки, не гнушаясь ничем, лишь бы истязаемые не умерли, как если бы только смерть делает [христиан] счастливыми, и будто бы чем более тяжелыми оказываются пытки, тем большую славу добродетели они приносят.

17. И вот эти упрямые в своей глупости люди приказывают тщательно заботиться об истязаемых, чтобы их тела восстанавливались для новых мучений и кровь пополнялась для нового пролития. Что может быть столь благочестивым, столь добродетельным, столь человечным? Столько заботы они не проявляют даже в отношении тех, кого любят.

18. Таково учение [их ложных] богов, на такие дела они толкают своих почитателей, таких священнодействий требуют, чтобы страшные человекоубийцы вели нечестивые судилища против благочестивых. Ведь составлены и святотатственные законы, и несправедливые сочинения юристов.

19. Домиций собрал в семи книгах О службе проконсула нечестивые постановления императоров, чтобы было известно, каким пыткам подлежит подвергать тех, кто исповедуют себя почитателями [Всевышнего] Бога.

12.1. Что делать с теми, кто страдания, которые приносили древние тираны невинным, называют правом? И хотя они были учителями несправедливости и жестокости, все же хотели казаться справедливыми и благоразумными, — слепцы, тупоумные и не знающие ни сути, ни истины!

2. Неужели до такой степени не видна вам справедливость, о пропащие души, что вы приравниваете ее к ужасным преступлениям? Неужели до такой степени у вас исчезла невинность, что вы осуждаете ее на простую смерть? Выше всех подвигов — не совершать ни одного преступления и оберегать чистое сердце от всякого общения с преступлением.

3. И поскольку мы ведем разговор с почитателями богов, пусть будет дозволено оказать вам добрую услугу с вашей же помощью. Ибо в этом состоит наш закон, наша обязанность, наша религия. Если мы покажемся вам мудрыми, подражайте нам; если же глупыми — презирайте и даже осмеивайте, если угодно. Ведь нам и глупость наша послужит на пользу.

4. Зачем вы осмеиваете нас? Зачем унижаете? Мы не завидуем вашей мудрости, мы предпочитаем нашу глупость и ценим ее. Мы полагаем, что нам будет полезно прислушаться к вам и обратить все против вас, тех, кто нас ненавидит.

5. У Цицерона в том споре, который Фурий[543] вел против справедливости, есть место, которое не противоречит истине: «Предположим, что есть два человека, один из которых порядочный, милосердный, весьма справедливый и исключительно честный, а другой злой и дерзкий. И вот если государство впадет в такое заблуждение, что того доброго мужа сочтут преступником, негодяем и злодеем, а второго, который негодяй, напротив, посчитают человеком честным и справедливым, и вследствие этого предубеждения все граждане начнут того доброго мужа хватать, тащить, отсекать ему руки, выкалывать глаза, осуждать, вязать, жечь огнем, изгонять, лишая всего, и, наконец, с полным правом сочтут его самым негодным человеком,

6. а того негодяя, напротив, станут восхвалять, славить, уважать, станут воздавать ему всякие почести, отдавать власть и богатство, и, наконец, сочтут его лучшим из всех, достойным всякого блага мужем, то кто бы был столь глуп, чтобы сомневаться, на чьем месте он предпочел бы оказаться?»[544]

7. Цицерон, в самом деле, привел этот пример, словно бы предчувствуя, какие на нас обрушатся несчастья и что случиться со справедливостью. Ведь все это из за превратности заблудших терпит наш народ.

8. Смотрите, в каком заблуждении оказалось государство или даже весь мир, что преследует, истязает и лишает жизни добрых и праведных людей, как если бы они были злы и нечестивы.

9. Ведь он, [Цицерон], говорит, что нет никого столь глупого, кто бы стал сомневаться, чье место предпочтительнее, чтобы тот, кто рассуждал против справедливости, понял, что мудрый предпочитает быть злым с хорошей репутацией, нежели добрым с плохой.

10. В нас же нет того безумия, чтобы предпочитать ложное. Или наше представление о добре зависит от заблуждений народа, а не от совести нашей или суждения Божьего? Или нас соблазнит когда нибудь какое то счастье, так что мы истинному благу со всеми несчастьями станем предпочитать ложное со всевозможным благоденствием?

11. Пусть цари сохраняют царства свои, пусть богатые сберегают богатства свои, как говорил Плавт.[545] Пусть берегут благоразумие свое умные, нам же оставят глупость нашу, которая есть мудрость, что ясно даже из того, что мудрецы завидуют нам из за нее.

12. Ведь кто завидует глупцу, если не тот, кто еще безумнее? Эти же [язычники] не столь глупы, чтобы завидовать глупцам, но, наоборот: тем, что усердно и истово нас преследуют, они признают, что мы не безумцы.

13. Ведь почему они столь жестоко нас преследуют, если не потому, что боятся, как бы в дни, когда окрепнет справедливость, они не были бы забыты вместе со своими гнилыми богами? Если же почитатели богов мудры, а мы глупы, то зачем бояться, что безумные увлекут за собой мудрых?

13. 1. Число наше постоянно возрастает за счет почитателей богов и никогда, даже во время гонения, не уменьшалось, поскольку хотя люди и могут ошибаться, все же не могут отвернуться от Бога, ибо крепка истина силой своей. Кто же столь неразумен и столь слеп, чтобы не увидеть после этого, на чьей стороне находится мудрость?

2. Но язычники, ослепленные злобой и бешенством, не видят этого и считают безумцами тех, кто, хотя и могут избежать мучений, все же предпочитают пытки и смерть. Между тем из этого они могли бы понять, что не является глупостью та религия, к которой со всего мира с единодушием стекается такое множество народа.

3. Если женщины по слабости могут поколебаться [в вере] (ведь иногда язычники зовут [христианство] женским или старушечьим суеверием), то мужчины вполне разумны. Если дети и юноши беспечны из за возраста, то взрослые и старики обладают твердым суждением. Если один город безрассуден, то бесчисленное множество остальных, как бы то ни было, не может быть безумно.

4. Если одна провинция, один народ лишены благоразумия, то все остальные неизбежно имеют рассудок.

5. И вот поскольку Божественный закон принимается от востока до запада, и поскольку всякий пол, всякий возраст, всякий народ и область единодушно служат Богу с одинаковым терпением, с одинаковым пренебрежением к смерти, то [язычникам] следует понять, что есть в той религии некий смысл, ибо не без причины ее защищают до самой смерти, понять, что она обладает неким фундаментом и прочностью, ибо эта религия не только не рушится под пытками и мучениями, но, напротив, постоянно возрастает и становится более крепкой.

6. Этим изобличается также и злоба тех, кто полагают, что они полностью ниспровергнут религию [истинного] Бога, если опорочат людей. Но ведь перед Богом можно покаяться, и нет ни одного столь скверного почитателя Бога, который бы, имея возможность, не вернулся к милости Божией, к тому же с еще большим благоговением.

7. Ибо сознание греха и страх наказания делают человека более религиозным, и вера более прочна, если укрепляется раскаянием.

8. Если же сами [язычники] считают, что когда боги гневаются на них, их все же можно умилостивить подарками, жертвами и благовониями, так что же, почему же они считают нашего Бога столь жестоким и столь непримиримым, что им кажется, будто тот уже не может быть христианином, кто по принуждению поклонится богам их? Неужели они думают, что замаравшие однажды душу станут совершать по собственной воле то, что сделали под пыткой?

9. Кто добровольно станет исполнять то, что сделал по несправедливому принуждению? Кто, увидев раны на теле своем, не возненавидит еще больше богов, из за которых несет на себе печать долгих мучений и следы увечий?

10. Случилось так, что, когда был Богом дан мир, все, кто спаслись бегством, возвратились, и к ним прибавился новый народ, увлеченный чудесной добродетелью.

11. В самом деле, когда народ увидит, что люди были истерзаны различными пытками, но среди утомленных мучителей торжествует непобежденная терпеливость, все поймут, в чем дело, поймут, что ни единодушие столь многих людей, ни стойкость умирающих не бессмысленны, что одно терпение не могло преодолеть такие мучения без участия Бога.

12. Разбойники и крепкие телом мужи не могут переносить такие истязания, они кричат и издают стоны, ибо не хватает им терпения, вдохновленного [Богом]. Наши же, да умолчу я о мужчинах, дети и женщины побеждают палачей своих молчанием, заставить застонать их не может даже огонь.

13. Римляне гордятся Муцием [Сцеволой] и Регулом.[546] Один из них, [Регул], предал себя врагам на растерзание, поскольку считал позорным жить в плену. Другой, [Муций], будучи захвачен врагами, когда увидел, что не избежать ему смерти, положил руку в очаг, так что поступком своим умилостивил врага, которого хотел убить, и этой мукой обрел снисхождение, которого не заслуживал.

14. Смотри же, как слабые женщины и незрелые возрастом дети терпят приносимые телам их муки и терзания, причем переносят их не по необходимости, ибо этого можно было избежать, если бы они захотели, а добровольно, ибо уповают на Бога.

15. Это и есть истинная добродетель, которую кичливые философы превозносят не делом, а пустословием, рассуждая, будто ничто так не соответствует значимости и твердости мудрого мужа, как его постоянство в собственном мнении вопреки всем страхам, когда он готов скорее быть мучимым и убитым, нежели нарушить слово, отказаться от [праведного] дела или совершить, под страхом ли смерти или сильной боли, что то несправедливое.

16. Пожалуй, им покажется, что Флакк [Гораций] безумствовал, когда говорил в лирических песнях:
Кто прав и к цели твердо идет, того
Ни гнев народа, правду забывшего,
Ни взор грозящего тирана
Ввек не откинут с пути[547]

17. Ничего не может быть справедливее этих слов, если отнести их к тем людям, кто не избегает ни пыток, ни даже смерти, лишь бы не изменить вере и истине, кто не боится ни тиранических предписаний, ни мечей наместников, лишь бы твердостью сердца отстоять истинную и подлинную свободу, в чем и заключается [настоящая] мудрость.

18. В самом деле, кто столь заносчив и столь надменен, что запретит мне поднимать к небу глаза? Кто заставит меня почитать то, что я не хочу, или не почитать того, что я хочу?

19. Что же со мной станет, если даже то, что исходит от моей воли, будет зависеть от чужого желания? Никто не принудит нас к этому, если у нас будет мужество презреть смерть и страдания. Если мы сохраняем такую твердость, то почему нас считают безумными, когда мы следуем тому, что славят философы?

20. Правильно все таки сказал Сенека, обличая непоследовательность людей: «Высшей добродетелью им кажется великий дух, а между тем они считают безумцем того, кто презирает смерть. В этом как раз и заключается высшая превратность».[548]

21. Но эти почитатели пустых религий считают все это безумием, ибо не ведают они истинного Бога. Эритрейская Сивилла называет их глухими и безумными,[549] ибо не слышат они и не ведают божественного, а страшатся и почитают глину, их же руками выделанную.

14. 1. То обстоятельство, что [язычники] считают тех, кто [поистине] мудры, безумцами, имеет серьезную причину, ибо не без оснований они заблуждаются. Нам следует это раскрыть со всем старанием, чтобы они, если это возможно, признали наконец свои заблуждения.

2. Справедливость по природе своей имеет некоторый вид безумия, что я могу подтвердить свидетельствами как божественными, так и человеческими. Но, пожалуй, ничего мы не добьемся в этом плане, если только не докажем на основании их же авторов того, что нельзя быть справедливым и, следовательно, истинно мудрым, чтобы не казаться глупцом.

3. Кто не знает, какова сила доводов Карнеада, философа школы академиков, каково его красноречие, каково остроумие, тот может узнать это из высказывания Цицерона или Луцилия, у которого Нептун, рассуждая о труднейшем вопросе, говорит, что он не сможет в нем разобраться, если Орк не отпустит к нему Карнеада. Будучи послан афинянами в Рим в качестве посла, Карнеад в присутствии Гальбы и Като–на Цензора, великих в то время ораторов, произнес пространную речь о справедливости.[550]

4. На следующий же день он опроверг свои положения противоположными утверждениями, и справедливость, которую днем раньше он столь прославлял, ниспроверг, и притом не доказательной речью философа, чьи убеждения должны быть прочными, а суждения отличаться постоянством, но как бы ораторским упражнением, при котором защищается как та, так и другая сторона. Обычно он поступал так, чтобы опровергать мнения других людей, отстаивающих любое положение.

5. Эту речь, в которой ниспровергалась справедливость, у Цицерона вспоминает Фурий, для того, я думаю, чтобы, поскольку он рассуждал о государстве, защитить и восславить справедливость, без которой государство обойтись не может. Карнеад же, чтобы опровергнуть Аристотеля и Платона, поборников справедливости, в той первой своей речи собрал все, что они говорили в защиту справедливости, чтобы можно было это [позднее] ниспровергать, как он и поступил.

6. Ибо легко было поколебать справедливость, не имевшую корней, поскольку не было тогда на земле никакой справедливости: если бы она существовала, то философы определили бы, что она собой представляет и какова она.

7. О, если бы столь многие и столь великие мужи имели бы столько же знания для защиты высшей добродетели, начало которой в религии, а итог в равенстве [in aequitate], сколько у них было красноречия и силы духа! Но те, кто не знает первого, не могут постичь и второго.

8. Я прежде хочу четко и кратко представить, в чем состоит справедливость, чтобы стало ясно, что философы не знали справедливости, [а значит] и не могли защищать то, чего они совершенно не ведали.

9. Хотя справедливость заключает в себе все добродетели, две из них все же являются важнейшими, поскольку не могут быть ни оторваны от нее, ни отделены. Это благочестие и равенство. Ибо верность, умеренность, честность, невинность, непорочность и прочие подобные им [добродетели] могут благодаря природе или наставлениям родителей оказаться и у тех людей, которые [вовсе] не ведают справедливости, как [это] постоянно и было.

10. Ведь древние римляне, которые обычно славились справедливостью, прославлялись все же именно этими добродетелями, которые, как я сказал, могут происходить от справедливости, а могут быть отделены от этого источника.

11. Благочестие же и равенство являются как бы венами ее, ибо справедливость питается из этих двух источников. Благочестие является головой ее, а равенство — ее силой и итогом. Благочестие — это не что иное, как познание Бога, как весьма точно определил [Гермес] Трисмегист, о чем мы говорили в другом месте.[551]

12. Итак, если благочестие есть постижение Бога, а итог этого постижения в том, чтобы почитать Его, следовательно, тот не ведает справедливости, кто не держится религии [истинного] Бога. Ибо каким образом может знать справедливость тот, кто не знает, откуда она берет начало?

13. Платон, хотя и много говорил о едином Боге, Который, как он утверждал, сотворил мир, все же ничего не говорил о религии, ибо только проразумевал Бога, а не знал о Нем. Ведь если бы он сам или кто то другой захотел встать на защиту справедливости, то должен был бы отвергнуть религии [ложных] богов, поскольку они противны благочестию.

14. Сократ, поскольку попытался это сделать, был брошен в тюрьму, чем уже тогда показал, что случится с теми людьми, которые станут защищать истинную справедливость и служить единственному Богу.

15. Второй же [неотъемлемой] частью справедливости является равенство [aequitas]. При этом я говорю не о беспристрастии, какое бывает в хорошем суде, это качество само по себе похвально в справедливом человеке, но об уравнивании себя с другими людьми, что Цицерон и называл равенством [aequibilitatem].[552]

16. Ведь Бог, Который сотворил людей и вдохнул в них жизнь, хотел, чтобы все были равными, т. е. одинаковыми. Он и установил такое состояние жизни для всех: всех родил открытыми мудрости, обещал всем бессмертие; и никто не удален от Его небесных милостей.

17. Ибо как Он дал равным образом для всех весь Свой свет, как наделил всех водой, снабдил пищей, подарил сладчайший покой для сна, так всем Он даровал равенство и добродетель. Никто у Него не является рабом и никто не является господином [над другими]. Ибо если Он приходится всем Отцом, то все мы с равным правом являемся детьми Его.

18. Нет у Бога бедных, кроме лишенных справедливости, нет богатых, кроме преисполненных добродетелей. Нет высокочтимых, кроме добрых и безвинных. Нет светлейших, кроме часто совершающих милосердные поступки. Нет совершеннейших,[553] кроме лишь тех, кто прошел все степени добродетели.

19. А потому ни римляне, ни греки не могли держаться справедливости, так как люди у них были разделены на многочисленные степени, от беднейших до самых богатых, от ничтожнейших до самых могущественных, от частных лиц до обладающих высочайшей властью царей.

20. Ибо где не все одинаковы, там нет равенства. Само же неравенство исключает справедливость, вся сила которой в том и состоит, чтобы сохранять равенство среди тех, кто родились для этой жизни, имея равную долю.

15.1. И вот когда эти два источника справедливости были извращены, исчезла всякая добродетель и всякая истина, а сама справедливость удалилась на небо. Потому как раз и не истинно то благо, которое столь искали философы, что не знали они, ни откуда оно происходит, ни как действует. Это не открыто ни одному другому, но только нашему народу.

2. Кто то скажет: неужели у вас нет ни бедных, ни богатых, ни рабов, ни господ? неужели у вас нет различий между людьми? Нет. Нет другой причины, почему в отношении всех мы используем имя братьев, кроме той, что считаем всех нас равными.

3. Ведь поскольку все человеческое мы судим не по телу, но по духу, то, хотя тела у нас у всех разные, все же у нас нет рабов, но мы их считаем и называем братьями по духу и товарищами в религиозном служении [religione conservos].

4. Богатство же не делает людей выдающимися, если их не могут прославить добрые поступки. Ибо богаты не те, кто имеют богатство, но те, кто употребляют его на дело справедливости. И тот, кто кажется бедным, все же богат тем, что совершает [благие поступки] и ничего не жаждет.

5. И вот, хотя по смиренности души мы все равны: свободные с рабами, богатые с бедными, — у Бога мы различаемся добродетелью. Каждый тем более возвышен, чем более справедлив.

6. Ибо если справедливость заключается в том, чтобы, [будучи сильным], делать себя равным с более слабыми, то тот себя еще больше возвышает, кто равняет себя с более низшими. Но если кто то ведет себя с другими не только как равный, но и как более низший, то по суду Божьему он обретает гораздо более высокое положение.

7. Ведь в самом деле, поскольку в этой земной жизни все кратко и тленно, люди превозносят себя перед другими и спорят о высоком положении. Нет ничего отвратительнее этого, нет ничего надменнее, нет ничего более далекого от смысла мудрости, ибо небесным вещам противно все земное.

8. Ибо как людская мудрость является высшей глупостью перед Богом, а глупость, как я доказывал, высшей мудростью, так для Бога тот подл и низок, кто на земле знаменит и возвышен.

9. Я не говорю уже о том, что те земные блага, которым воздается огромная честь, противны [истинной] добродетели и ослабляют душу. Может ли быть прочной знатность, прочной власть, могущество, когда Бог даже царей может сделать ничтожными и слабыми? И потому Бог, заботясь о нас, среди божественных предписаний дал нам также следующее: «Ибо всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий сам себя возвысится».[554]

10. Спасительное это предписание учит, что тот, кто перед людьми прост и низок, тот у Бога превосходен и достоин славы.

11. И в самом деле, не лживо то высказывание, которое у Еврипида звучит следующим образом: «То, что здесь считают злом, то на небе благо».

16.1. Я открыл причину того, почему философы не могли ни найти, ни защитить справедливость. Теперь я возвращаюсь к тому, чего [ранее] лишь коснулся.

2. Итак, Карнеад, поскольку доводы, которые приводили философы, были слабы, дерзнул оспорить их, ибо понимал, что их можно опровергнуть. Его рассуждения были таковы:

3. «Люди для пользы своей установили нормы права, которые, разумеется, различались сообразно обычаям и часто менялись в зависимости от времени. Но никакого естественного права не существует. Все люди и прочие животные, движимые природой, поступают исходя из собственной выгоды. Поэтому справедливости либо не существует вообще, либо — если какая нибудь и существует — она является полным безумием, так как она сама себе вредит, заботясь о чужих выгодах».

4. И приводил такие доводы: «Все народы, достигшие власти, и даже сами римляне, которые овладели всем миром, если бы захотели быть справедливыми, т. е. если бы возвратили чужое, вынуждены были бы вернуться в лачуги и жить в нужде и бедности».[555]

5. Затем, оставив общие рассуждения, он перешел к частным: «Если порядочный человек имеет раба, склонного к побегам, или дом в нездоровой местности, порождающей болезни, причем эти недостатки известны только ему одному, и по той причине объявляет о продаже дома или раба, чтобы сбыть [их], то заявит ли он открыто, что раб склонен к побегам, а дом порождает болезни, или утаит это от покупателя?

6. Если он откроет это, то хотя он и прослывет порядочным человеком, поскольку не обманывает, но все же глупцом, поскольку продаст свое имущество дешево или вообще не продаст. Если же утаит, то хотя и прослывет благоразумным, так как позаботится о своей выгоде, но все же дурным человеком, ибо солжет.

7. Опять же, если этот человек найдет кого то, кто бы считал, что продает желтую медь, хотя это было бы золото, или свинец, хотя это — серебро, то умолчит ли он об этом, чтобы купить это по низкой цене, или скажет об этом, чтобы купить по высокой? Он будет выглядеть полным глупцом, если предпочтет купить по высокой цене».[556]

8. Карнеад хотел, чтобы из этого стало понятно, что тот, кто справедлив и честен, глупец, а тот, кто благоразумен, — дурной человек; но все же возможно, что существуют люди, которые довольны своей бедностью и при этом не чувствуют себя обиженными.

9. Затем он перешел к более важным вопросам, что никто не может оставаться справедливым, не подвергая при этом своей жизни опасностям. В самом деле, он говорит: «Справедливость, конечно, состоит в том, чтобы человек не убивал и не брал вообще чужого.

10. Как поступит справедливый муж, если вдруг случится кораблекрушение и кто нибудь более слабый, чем он, ухватится за доску? Неужели он не отнимет доску, чтобы ухватиться самому и с ее помощью спастись, тем более что в открытом море нет ни единого свидетеля? Если он благоразумен, то он так и сделает, ибо в противном случае ему самому придется погибнуть. Если же он предпочтет умереть, лишь бы не совершать над другим насилие, то окажется справедливым, но глупым, ибо спасая чужую жизнь, пренебрежет своей.

11. Опять же, если враги, обратив войско, [в рядах которого находится справедливый муж], в бегство, начнут преследовать его, и тот справедливый муж увидит кого то из раненых сидящим на коне, пожалеет ли он его, чтобы погибнуть самому, или сбросит его с коня, чтобы самому ускользнуть от неприятеля? Если он это сделает, то он, конечно, благоразумный, но дурной человек; если не сделает, то он, конечно, человек справедливый, но глупый».[557]

12. И вот когда Карнеад разделил справедливость на две части, утверждая, что одна из них является гражданской, а другая естественной, он ниспроверг [поочередно] и ту и другую. Ибо та гражданская хотя и представляет собой благоразумие, но не является справедливостью; естественная же, хотя и является справедливостью, однако не является благоразумием.

13. Все эти [доводы] весьма хитроумны и пропитаны ядом, так что их не смог изобличить даже Марк Туллий. Ибо хотя он сделал ответчиком Фурия и защитником справедливости Лелия,[558] тот неопровержимые эти доводы обошел, словно яму, стороной, так что Лелий, как кажется, защищал не естественную справедливость, которая получила упрек в глупости, а ту гражданскую, которую Фурий считал благоразумием, но не считал справедливостью.

17.1. Что касается существующего спора, то я объяснил, каким образом справедливость стала уподобляться глупости, чтобы стало ясно, что не без основания заблуждаются те, кто считают людей нашей религии безумцами за то, что они поступают так, как показал тот Карнеад.

2. Теперь, я полагаю, мне предстоит более важное дело: показать, почему Бог захотел удалить от глаз людских справедливость, скрытую под облачением глупости. И прежде всего я отвечу Фурию, поскольку Лелий ответил ему недостаточно. Пусть Лелий и был мудрецом, как он именуется, но никак не мог защитить истинную справедливость, ибо не постиг сущности и источника справедливости.

3. Нам же легче провести эту защиту, ибо милостью небесной справедливость нам близка и вполне известна, мы ее знаем не только по имени, но и в деле.

4. Ведь и Платон, и Аристотель с достойным похвалы стремлением жаждали защитить справедливость, и достигли бы некоторых [успехов], если бы их благие усилия, их красноречие и дарования ума поддерживало бы еще знание божественных вопросов.

5. И вот труд их оказался пустым и бесполезным, ибо не могли они ни единого человека убедить, чтобы тот жил по их предписанию, поскольку учение это было лишено небесных оснований.

6. Нас же труд безусловно вернее, ибо нас учил [Сам] Бог. Ведь те описывали и изображали словами справедливость, которая не была видна. Они не могли подтвердить очевидными примерами то, что защищали.

7. Ведь они могли получить от слушателей в ответ, что нельзя [им] жить так, как они предписывают в своих рассуждениях; [это очевидно] настолько, что до сих пор не появилось ни одного человека, кто бы следовал подобному образу жизни.

8. Мы же не только словами, но и на очевидных примерах доказываем, что истинно то, что мы говорим.

9. Итак, Карнеад понимал, что существует природа справедливости, только он не проник глубоко, [не понял], что она не является глупостью. Впрочем, мне кажется очевидным, с каким намерением он это сделал. Ведь он неправильно считал глупцом того, кто справедлив. Хотя сам он и знал, что тот не глупец, все же не открыл причину, почему так у него оказалось. Он хотел убедить в том, что истина глубоко сокрыта, для того, чтобы соблюдалось правило его учения, главный принцип которого состоит в том, что ничего нельзя постичь.

10. Так посмотрим же, может ли справедливость иметь нечто общее с глупостью. «Если справедливый муж, — говорит он, — не отнимет коня у раненого или доску у тонущего, чтобы спасти свою душу, то он глупец».

11. Я же прежде всего утверждаю, что никоим образом не может случиться так, чтобы с человеком, который действительно справедлив, случилось бы нечто подобное. Ибо справедливый человек никому не враг и никогда не берет ничего чужого.

12. Ведь зачем станет отправляться в плаванье и что то искать в чужой земле тот, кому достаточно своего? Зачем станет воевать и бесноваться вместе с другими тот, в чьей душе царит вечный мир с людьми?

13. В самом деле, чужеземным товарам и крови человеческой не радуется тот, кто не стремится к наживе, кому достаточно [насущного] пропитания и кто считает беззаконием не только совершение убийства, но и присутствие при нем. Но я умолчу об этом, Поскольку может случиться так, что человек вынужден совершать это вопреки желанию.

14. Неужели ты, о Фурий, или, скорее, о Карнеад, автор всей этой речи, считаешь справедливость настолько пустой, настолько бесполезной и настолько презираемой Богом, что полагаешь, будто в ней нет и не может быть ничего, что послужило бы для ее собственной защиты?

15. Конечно, те, кто не знают предназначения человека и все вершат ради этой временной жизни, не могут знать, какова сила [истинной] справедливости.

16. Ибо когда те рассуждают о добродетели, они, хотя и считают, что она обременена тяготами и муками, все же подтверждают, что она по–своему желанна. Но наград ее, которые вечны и бессмертны, они совершенно не видят. Обращая все поступки во благо этой текущей жизни, они низводят добродетель до глупости, ибо оказывается, что она совершает величайшие в этой жизни усилия понапрасну и без [видимой] пользы.

17. Однако об этом полнее [мы скажем] в другом месте,[559] между тем [поговорим] об [истинной] справедливости, как [мы уже и] начали, чья сила такова, что когда она поднимает глаза к небу, все обретает от Бога.

18. Справедливо ведь сказал Флакк, что такая сила у невинности, что для защиты своей она не нуждается ни в оружии, ни в воинах, где бы ни прокладывала себе путь:
Для того, кто чист и не тронут жизнью, Ни к чему, мой Фукс, мавританский дротик, Ни к чему колчан, отягченный грузом Стрел ядовитых, Держит ли он путь по кипящим Сиртам, Или на Кавказ негостеприимный, В сказочный ли край, где о берег плещут Воды Гидаспа.[560]

19. Итак, не может случиться, чтобы справедливого человека среди опасностей непогоды и войны не защитил оплот небес. И даже если он будет плыть со злодеями и убийцами, не может случиться так, чтобы он не был пощажен, чтобы от несчастий не освободилась одна справедливая и невинная душа, или, по крайней мере, чтобы, когда все остальные погибнут, одна она не спаслась.

20. Но мы согласимся, что может случиться так, как вообразил философ. Как же все таки поступил бы справедливый человек, если бы увидел вдруг раненого на коне или тонущего с доской? Я не считаю его принужденным [обстоятельствами], ибо скорее он умрет сам, нежели погубит другого.

21. Все же не потому справедливость получает имя глупости, что является отличительным благом человека. В самом деле, что должно быть для человека лучше, дороже, чем невиновность? Как бы то ни было, она тем более совершенна, чем более ты доводишь ее до конца, когда ты предпочитаешь умереть, чтобы ни в чем не умалить невиновность.

22. «Глупость, — говорит он, — сберегать чужую душу, губя свою собственную». Неужели считается глупостью погибнуть ради дружбы? Зачем же у вас прославляются те знаменитые друзья–пифагорейцы, один из которых отдал себя тирану поручителем за другого, а другой появился с приближением установленного срока, когда поручитель его уже готов был принять смерть, и приходом своим освободил друга? Добродетель их, когда один хотел отдать жизнь за друга, а другой — за честное слово, не была бы столь прославлена, если бы они считались глупцами.[561]

23. И даже говорят, что тот тиран просил, чтобы они сделали его своим другом; как бы то ни было, он обращался к ним не как к глупцам, а как к добрым и умным мужам.

24. Я не вижу, почему, в то время как высшей славой считается смерть ради дружбы и чести, достойной славы для человека не может быть его гибель ради невиновности? Стало быть, величайшими глупцами являются те, кто обвиняют нас в том, что мы хотим умереть за Бога, в то время как сами, всячески прославляя, возносят до небес того, кто хотел умереть за человека.

25. Наконец, чтобы закончить мне спор, сам разум учит, что один и тот же человек не может быть справедливым и глупым, так же как один и тот же человек не может быть разумным и несправедливым. Ибо кто является глупцом, тот не знает, что является справедливым и благим, и потому постоянно грешит. Ведь он ведет себя, словно захваченный пороками, и никоим образом не может им сопротивляться, ибо лишен добродетели, которую не ведает.

26. Справедливый же человек удерживает себя от всякого греха, ибо он и не может поступать иначе, если знает, что хорошо и что плохо. Кто же сможет отделить верное от неверного, если не разумный человек? Итак, получается, что справедливым никогда не может быть глупец, и никогда не может быть мудрым тот, кто несправедлив.

27. Если же это вполне верно и очевидно, то тот, кто не отнимет у тонущего доску или у раненого — коня, не является глупцом, так как поступать подобным образом является грехом, от которого разумный человек удерживает себя.

28. Все же я и сам признаю, что он может показаться глупцом для заблуждающегося человека, не знающего, в чем суть безумия. Так вот, все это рассуждение [Карнеада] может быть опровергнуто не столько доводами, сколько с помощью определения.

29. Итак, глупость — это заблуждение в делах и в словах из за незнания того, что правильно и что хорошо. Следовательно, не является глупцом тот, кто не бережет себя, когда не хочет навредить другому человеку, поскольку это является злом. К этому выводу нас приводит и разум, и сама истина.

30. Ведь мы видим, что поскольку животные лишены мудрости, всеми ими управляет природа. И вот они причиняют вред другим, чтобы уберечь себя, ибо не знают, что причинять вред — зло.

31. Человек же, поскольку он имеет понятие о добре и зле, должен удерживать себя от причинения вреда даже с ущербом для себя, что не может делать неразумное животное. И потому среди важнейших человеческих добродетелей числится невиновность. Из этого ясно, что мудрейшим является тот, кто предпочитает даже погибнуть, лишь бы не навредить, исполняя ту [высшую человеческую] обязанность, которая отличает его от бессловесных животных.

32. Кто, заботясь о собственной выгоде и прибыли, не открывает заблуждения продавцу, дешево сбывающему золото, и не предупреждает, что продает склонного к бегству раба или зараженный дом, тот, безусловно, не разумный человек, как это хотел видеть Карнеад, но хитрый и лукавый.

33. Лукавство же и хитрость — свойство бессловесных животных. Они либо подстерегают в засаде других и с помощи хитрости хватают их, чтобы сожрать, или каким то образом избегают чужих засад. Разумность же свойственна только человеку.

34. Ведь разумность — это обладание знанием для совершения доброго и правильного или воздержанность от нечестных слов и дел. К прибыли же разумный человек никогда не стремится, так как он равнодушен к этим земным благам. Он никому не позволяет заблуждаться, ибо долг доброго мужа состоит в том, чтобы исправлять заблуждения людей и возвращать их на верную дорогу, ибо природа человека общественная и благодетельная, в чем только [quo solo] он и имеет родство с Богом.

18. 1. Но, бесспорно, тот факт, что человек, который предпочитает жить в нужде или умереть, нежели навредить другому или отнять [у него] что то, кажется глупцом, объясняется тем, что полагают, будто человек уничтожается смертью. Из этого довода рождаются все заблуждения как толпы, так и философов.

2. Действительно, если после смерти нас не будет, величайшая глупость для человека не заботиться об этой жизни с тем, чтобы она была более продолжительна и полна всех благ.

3. Кто так поступает, тот отступает от [понятого подобным образом] принципа справедливости. Если же человека ожидает более счастливая и более продолжительная жизнь [после его земной смерти], — что мы знаем из рассуждений многих философов, из ответов прорицателей и божественных слов пророков, — то мудро пренебрегать этой сущей жизнью, все недостатки которой воздаются бессмертием.

4. У Цицерона тот самый защитник справедливости, Лелий, говорит об этом так: «Добродетель, конечно, жаждет почестей, и нет за нее никакой другой награды».[562] Конечно же, есть [другая награда], и притом весьма приличествующая добродетели, но ее ты, Лелий, вовсе не можешь допустить, поскольку ты совершенно не знаком с Божественными Писаниями. «Добродетель, — говорит он, — охотно принимает награду, но ее настоятельно не требует».[563] Ты сильно заблуждаешься, если считаешь, что человек может награждать добродетель, тем более что и сам ты в другом месте говоришь весьма правильно: «Какими богатствами, какой властью, какими царствами ты прельстишь того мужа, который считает все это человеческим, а собственные блага признает божественными?»[564]

5. Кто же счел тебя, Лелий, разумным, когда ты сам себе противоречишь и чуть позже отнимаешь у добродетели то, что [ранее] дал ей? Но очевидно, незнание правды делает твое высказывание сомнительным и шатким.

6. Что ты добавляешь далее? «Но если все неблагодарные люди, или многочисленные завистники, или могущественные недруги отнимут у добродетели ее награды?»[565]

7. О, какой хрупкой, какой пустой ты представляешь добродетель, если она может лишиться своих наград! Если она считает свое имущество божественным, как ты сказал, кто же может быть столь неблагодарен, столь завистлив, столь могуществен, что смог бы отнять у добродетели те богатства, которые были вручены ей Богом?

8. «Право же, — говорит он, — та добродетель утешает себя многими усладами и особенно укрепляет себя собственной красотой».[566] Какими усладами, какой красотой, когда часто она обвиняется в преступлениях, а красота ее претерпевает мучения?

9. Что же? Если, как говорил Фурий, добродетель «начнут хватать, тащить, отсекать ей руки, выкалывать глаза, осуждать, вязать, жечь огнем, изгонять, лишая всего»,[567] неужели она лишится своей награды или, лучше сказать, неужели она погибнет? Вовсе нет. Свою награду она получит по суду Божьему и будет жить и постоянно крепнуть.

10. Если ты отвергаешь это, то ничего не может показаться в жизни людей более бесполезным и более глупым, чем добродетель. Ее природная доброта и красота могут убедить нас, что душа бессмертна и совершенная награда добродетели воздается Богом.

11. Но Бог захотел, чтобы добродетель скрывалась под маской глупости, дабы оставалась сокровенной тайна истины и Его религии; чтобы осудить за пустоту и заблуждения те [ложные] религии и ту земную мудрость, которая превозносит себя и весьма много о себе мнит; чтобы, наконец, [специально] создав трудности, проложить необычайно узкую тропу к высокой награде бессмертия.

12. Я объяснил, как я полагаю, почему народ наш у глупцов считается глупым. В самом деле, более желать быть растерзанным и убитым, нежели бросать пальцами благовония на жертвенник, им кажется столь же вздорным, как и в момент опасности более заботиться о жизни другого, нежели о своей.

13. Ведь они не знают, насколько нечестиво почитать какого то другого бога, кроме [Всевышнего] Бога, Который сотворил небо и землю, Который создал род человеческий, вдохнул в него жизнь и даровал ему свет.

14. Ведь если весьма дурной раб сбежит от своего господина, то его, достойного всяческих наказаний, бьют плетьми, заковывают в оковы, отправляют на каторжные работы и распинают. Так же если и сын, который считается распутным и нечестивым за то, что он покинул своего отца, не желая его почитать, будет лишен [наследства] и изгнан из семьи, то это наказание по той же причине должно считаться заслуженным. Если это так, то тем более [грешен] тот, кто покинул Бога, в Котором соединены два равным образом почитаемых имени — Господа и Отца.

15. В самом деле, тот, кто купил раба за деньги, что дает ему, кроме пищи, которая предоставляется рабу ради его же использования? И тот, кто родил сына, не властен был ни задумать его рождение, ни родить, ни определить жизнь его. Отсюда ясно, что этот [человек] не является истинным отцом, а лишь исполнителем рождения.

16. Каких же наказаний заслуживает тот, кто покинул Того, Кто является истинным Господином и Отцом, если не тех, которые установил Сам Бог, приготовивший вечный огонь для несправедливых душ, огонь, которым Он Сам грозил нечестивым и непокорным через пророков Своих?

19.1. Итак, пусть губители своих и чужих душ узнают, сколь непростительное преступление они совершают. Во–первых, когда сами себя уничтожают, служа бесчестнейшим демонам, которых Бог обрек на вечную казнь. Затем, когда не допускают, чтобы другие почитали Бога, а требуют, чтобы люди совершали смертоносные [для их души1 жертвоприношения, и всеми силами стремятся к тому, чтобы на земле не было ни единой души, которая бы, будучи здорова, взирала на небо.

2. Что другое мне сказать, кроме того, что несчастны те, кто повинуется приказам грабителей своих, которых они считают богами? И не ведают они ни дел их, ни происхождения, ни имен, ни сути, но, присоединяясь к мнению толпы, охотно заблуждаются и содействуют глупости своей.

3. Если же ты захочешь узнать у них, на чем строится это мнение, они не смогут тебе открыть ничего, но сошлются на суждение предков, ибо те были мудры, те признавали все это и знали, что лучше. И вот пока язычники верят чужим заблуждениям, они сами лишают себя собственного мнения и разума.

4. Так, сбитые с толку незнанием сути, они не знают ни себя, ни богов своих. Ах, если бы только они хотели сами по себе заблуждаться, сами по себе безумствовать! Но ведь и других увлекают к соучастию во зле, словно надеясь обрести награду за погибель многих.

5. Впрочем, это самое незнание приводит к тому, что в гонении на разумных людей они настолько нечестивы, что воображают, будто заботятся о них и хотят вернуть их к здравомыслию.

6. Но с помощью ли слов или каких либо разумных доводов они стремятся достичь этого? Вовсе нет — с помощью насилия и пыток. О, удивительное и слепое безумие!

7. Считается, что у тех, кто пытается сохранить веру, больной рассудок, у мучителей же — рассудок здоровый. Но у тех ли больной рассудок, кто вопреки закону человечности и вопреки вообще всякому праву подвергаются мучениям, или скорее у тех, кто совершают с телами невинных людей то, что никогда не совершали ни злые разбойники, ни разгневанные враги, ни ужаснейшие варвары? Неужели они настолько лгут себе, что путают и смешивают понятия добра и зла?

8. Отчего же они не называют день ночью, а солнечный свет — потемками? Столь же бесстыдно называть хороших людей злыми, разумных — глупыми, справедливых — несправедливыми. И если есть какое то упование на философию или на красноречие, то пусть они вооружат себя и опровергнут эти наши доводы, если смогут. Пусть подойдут поближе и разобьют их один за другим.

9. Язычникам подобает заняться защитой своих богов, чтобы, если наши доводы окажутся неопровержимыми, как они ежедневно оказываются таковыми, те боги не оказались брошены вместе с храмами своими и обманами. Поскольку же они ничего не могут добиться с помощью насилия, — ибо религия Божия тем более крепнет, чем более ее попирают, — пусть действуют с помощью разума и внушений.

10. Пусть выйдут вперед великие понтифики и их помощники, фламины, авгуры, верховные жрецы и все те, кого называют попечителями и смотрителями религий; пусть пригласят нас на собрание; пусть побудят нас к принятию культа богов; пусть убедят, что существует много богов, волей которых и провидением управляется весь мир. Пусть откроют, каким образом люди узнали о происхождении и началах священнодействий и богов; пусть покажут, каков их источник и какова суть. Пусть скажут, какова награда за соблюдение культа и каковы наказания за пренебрежение к ним; пусть откроют, зачем эти боги хотят, чтобы люди почитали их, что им дает человеческое благочестие, если сами они блаженны. Все это пусть они подкрепят не собственным упорством, ибо суждение смертного человека бессильно, но какими либо божественными свидетельствами, как это делаем мы.

11. Не следует прибегать к насилию и несправедливости, так как религия не может подвергаться принуждению. Дело нужно решать скорее словами, чем плетьми, чтобы было место доброй воле.[568] Пусть сосредоточат силы дарований своих: если рассуждения их верны, то они способны защититься. Мы готовы выслушать, если они будут [разумно] доказывать. Молчащим мы, конечно, не поверим, как не уступаем [мы и] свирепствующим.

12. Пусть он уподобятся нам, чтобы открыть смысл всего этого вопроса. Ведь мы не соблазняем, чтобы они нас не упрекали, а доказываем, убеждаем, обосновываем.

13. Итак, мы никого не удерживает против его воли, ибо Богу бесполезен тот, кто лишен веры и набожности. И все же [от нас] никто не уходит, поскольку [всех] держит сама истина.

14. Пусть они доказывают таким образом, если они уповают на истину. Пусть говорят, пусть толкуют, пусть, повторю я, осмелятся спорить с нами. В самом деле, их заблуждения и глупость осмеиваются уже старухами, которых они презирают, и детьми нашими.

15. Ведь если бы они были разумными людьми, то узнали бы из книг о рождении богов, об их деяниях и власти, об их гибели и могилах, а также о ритуалах, им посвященных. Если бы они узнали, что боги возникли по случаю и даже в результате смерти, то было бы невероятным безумием считать их богами, и не дерзнули бы они отрицать, что те были смертными. Если же они будут столь неразумны, что станут отрицать это, то изобличат свои сочинения и тем самым ниспровергнут сами начала священнодействий.

16. Так пусть же узнают, какова разница между правдой и ложью, хотя бы из того, что сами они, хотя и красноречивы, не способны убеждать, а неискусные [в красноречии] и неученые способны, так как они говорят самую суть и истину.

17. Итак, они свирепствуют, желая прикрыть свою глупость, но только обнажают ее. Весьма далеки друг от друга пытки и благочестие; не хочет ни истина соединяться с насилием, ни справедливость с жестокостью.

18. Однако справедливо они не дерзают что либо учить о божественных вещах, боясь, как бы и наши их не осмеяли, и свои от них не отвернулись.

19. Ведь если бы народ, который обладает простым и непорочным суждением, узнал, что те таинства установлены в память об умерших, то осудил бы их и начал бы искать что то другое для почитания. Поэтому то хитрыми людьми было установлено нерушимое таинств молчанье, чтобы народ не знал, что он почитает.

20. Почему же когда мы обращаемся к их учениям, они нам либо не верят, хотя мы знаем и то и другое, либо завидуют, поскольку мы предпочитаем правду лжи? Они говорят, что нужно защищать официально принятые таинства.

21. О, как они заблуждаются, несчастные, по собственной же воле! Конечно, они знают, что нет в делах человеческих ничего лучше религии и что ее следует защищать всеми силами, но заблуждаются как в самой [своей] религии, так и в способе ее защиты.

22. В самом деле, религию следует защищать не убивая, а умирая, не жестокостью, а терпеливостью, не преступлением, но верностью. Первое ведь свойственно злым людям, второе — добрым, в [истинной] религии же, безусловно, заключено добро, а не зло.

23. Ибо если ты хочешь защищать религию с помощью кровопролития, пыток, злодеяний, то в таком случае ты ее будешь не защищать, а осквернять и бесчестить. Ибо ничто столь не добровольно, как религия. Если душа отказывается от жертвоприношений, то религия уже убита, ее уже нет.

24. Стало быть, правильно, что религию следует защищать терпением и даже смертью, ибо в ней хранится верность, она приятна Самому Богу и укрепляет влияние религии.

25. Ведь если тот, кто в этом земном служении сохранит в каком либо злоключении верность царю своему, то если при этом останется жив, станет еще более мил и дорог ему, если же погибнет, то обретет высшую славу, поскольку принял смерть за вождя своего. Сколь же прочнее должна быть верность Императору всех людей — Богу, Который может воздать награду за добродетель не только живущим, но и умершим?

26. Итак, культ [Всевышнего] Бога, поскольку он заключается в небесном служении, требует огромного почтения и великой верности. Ибо каким образом Бог сможет возлюбить Своего почитателя, если Сам не любим им, или каким образом сможет Он дать молящемуся то, что тот просит, если тот молит не от души и без почтения?

27. Эти же [язычники], когда идут совершать жертвоприношения, ничего сокровенного и личного богам своим не несут: ни чистоты сердец, ни благоговения, ни страха. И вот, совершив жертвоприношения, они всю религию в храме и с храмом как нашли, так и оставляют, и ничего из нее не приносят с собой и не уносят.

28. Отсюда выходит, что подобные религии не могут ни сделать людей добрыми, ни оставаться прочными и неизменными. И вот без труда люди удаляются от них, поскольку ничего там не находят ни для жизни, ни для мудрости, ни для верности.

29. Действительно, какое благоговение перед такими богами? Какая сила у той религии? Какое учение? Какое начало? Какой смысл? Какое основание? Какая сущность? Куда эта религия влечет? Или что она обещает, чтобы человек мог ее верно соблюдать и стойко защищать? Я в ней ничего другого не вижу, кроме ритуала, относящегося к одним только перстам.

30. Наша же религия прочна, непоколебима, неизменна, ибо учит справедливости, ибо постоянно пребывает с нами, ибо вся хранится в душе почитателя, потому что вместо жертвоприношения имеет сердце. Там [в язычестве] ничего другого не требуется, кроме крови животных, дыма и возлияний. Здесь же — доброе сердце, чистая душа, невинная жизнь. Туда приходят без разбора распутные изменницы, назойливые сводницы, развратные блудницы. Приходят гладиаторы, разбойники, воры и отравители, и ничего другого не просят, кроме того, чтобы преступления их остались безнаказанными.

31. Ведь что разбойник, приносящий жертву, или гладиатор просит, кроме возможности убить? Что просит отравитель, кроме возможности обмануть? Что просят блудницы, кроме возможности еще больше грешить? Что просит изменница, кроме смерти мужа или сокрытия ее разврата? Что просит сводница, кроме еще большей возможности обогатиться? Что просит вор, кроме возможности еще больше украсть?

32. Здесь же нет места ни легкому [простительному], ни тяжкому [непростительному] греху. И если кто станет молить с нечистой совестью, тот услышит грозное предупреждение Бога, Который видит потемки души, всегда враждебен к греху, вершит справедливость и требует верности. Где здесь место злому сердцу или преступным мольбам?

33. Но те несчастные из за злодеяний своих не знают, насколько плохо то, что они почитают. Ведь они во всех пороках приступают к молитве и считают, что благочестиво совершат жертвоприношение, если омоют лицо, как будто сладострастия, заключенные внутри души, может смыть хоть какая то вода или очистить хоть какое то море.

34. Сколь же лучше очистить сердце, которое осквернено дурными страстями, и одним омовением добродетели и веры изгнать все пороки. Кто это делает, хотя и несет на себе порочное и жалкое тело, все же достаточно чист.

20. 1. Язычники же, поскольку не знают ни кого, ни каким образом следует чтить, слепые и невежественные, впадают в противное. И вот они молят своих врагов, жертвами задабривают разбойников и своих убийц и души свои возлагают на гнусные алтари, чтобы сжечь их вместе с благовониями.

2. Они, несчастные, гневаются на то, что другие не гибнут, подобно им, от невероятной слепоты сердец. Ведь что могут увидеть те, кто не видят [даже] солнца? Как будто, если бы те были богами, они нуждались бы в помощи людей против презирающих их. Зачем же язычники на нас гневаются, если те [боги] ничего не могут? Конечно, они сами сокрушают богов своих, в могуществе которых они сомневаются, оказываясь более неблагочестивыми, чем те, кто вовсе не почитают [богов].

3. Цицерон в своих Законах, когда велит приступать к жертвоприношениям с благочестием, говорит: «Пусть [приносящие жертвы] проявляют благочестие и отказываются от роскоши. Если кто поступит иначе, Бог сам того покарает».[569]

4. И это правильно. Ибо нельзя терять надежду на Бога, Которого ты почитаешь потому, что считаешь Его могущественным. В самом деле, каким образом Он может наказывать несправедливость в отношении почитателя Своего, если Он не может наказать несправедливость, совершенную в отношении Его Самого?

5. Итак, хочется спросить у них, кому они, по их мнению, приносят благо, принуждая к жертвоприношениям не желающих их совершать? Неужели тем, кого принуждают? Но не является благодеянием навязанное против воли.[570]

6. «Но нужно заботиться и о тех, [говорят язычники], кто не желает [приносить жертвы], ибо они не знают, что это благо». Почему же столь кровожадно они преследуют их, мучают, калечат, если хотят спасти? Или откуда в них столь нечестивая набожность, что страшными способами или губят, или делают калеками тех, о ком хотели бы позаботиться?

7. Или же они приносят благо богам? Но не является жертвоприношением то, к которому принуждают против воли. Ибо если оно совершается не добровольно и не от души, то достойно проклятия, поскольку люди совершают его, будучи принуждены к этому проскрипциями, несправедливостями, тюрьмами и пытками.

8. Если те, кто таким образом почитается, являются богами, то уже по той лишь причине их не следует чтить, что они так вот хотят почитаться. Конечно, они достойны проклятия людей, которыми приносится жертва со слезами, со стонами и с кровью, истекающей из всех членов.

9. Мы же, напротив, не добиваемся того, чтобы нашего Бога, Который является Богом всех, и тех, кто хочет Его почитать, и тех, кто не хочет,[571] кто нибудь стал бы почитать вопреки своему желанию. И если кто то не почитает Его, мы не гневаемся. Ибо мы уповаем на могущество Его, ибо Он так же может покарать презирающего Его, как и воздать за тяготы и несправедливости в отношении рабов Своих.

10. И потому, когда мы претерпеваем несправедливости, мы не сопротивляемся даже словом, но оставляем место отмщению Божьему. Не так, как поступают те, которые хотят выглядеть защитниками богов своих и свирепо неистовствуют в отношении непочитающих их богов.

11. Из этого можно заключить, насколько почитание [ложных] богов не является благом, ибо люди должны стремиться к добру через добро, а не через зло. Но поскольку почитание [языческих] богов не является благом, то и служение им лишено блага.

12. «Но следует наказывать тех, кто разрушает религии». Неужели мы их разрушаем больше, чем народ египтян, которые почитают постыдные фигуры зверей и скота и даже некие непристойности молят словом, словно богов? Неужели [мы разрушаем вашу религию] больше, чем они сами, которые, хотя и говорят, что чтят богов, на самом деле публично и дерзко насмехаются над ними и позволяют ставить про них веселые и насмешливые комедии?

13. Что же это за религия и какое это могущество, если оно в храмах почитается, а в театрах высмеивается? И те, кто это совершают, не претерпевают наказания от оскверненного божества, а удостаиваются похвал и славы.

14. Неужели мы разрушаем больше, чем некоторые философы, которые утверждают, что вообще нет никаких богов, но все возникло по собственной воле, и все, что происходит, совершается благодаря случаю? Неужели больше, чем [даже] эпикурейцы, которые, хотя и признают существование богов, все же отрицают, что те во что то вмешиваются: они де не гневаются и не выражают благосклонности?

15. Как бы то ни было, они этими мыслями убеждают, что богов вовсе не следует почитать, поскольку те не заботятся о своих почитателях и [даже] не гневаются на тех, кто их не почитает. Кроме того, поскольку они рассуждают об этом, невзирая на страх, они ничего другого не пытаются добиться, кроме того, чтобы никто не боялся богов. И люди свободно все это слушают и безнаказанно рассуждают об этом.

21. 1. Следовательно, не потому язычники неистовствуют в отношении нас, что мы не почитаем богов, ибо многие их не почитают. Но потому, что мы обладаем истиной, которая, как весьма верно было сказано, вызывает неприязнь.

2. Что же мы должны заключить, если не то, что не ведают они, что творят? Ибо не догадываются они, откуда берется [в них] то слепое и неразумное бешенство, которое мы видим.

3. Ведь преследуют не сами люди, поскольку они не имеют причин гневаться на невинных, но в души их проникают и пробуждают в них, не знающих правды, ярость те нечистые и пагубные духи, которым известна и ненавистна истина.

4. Ведь эти [демоны], пока в народе Божием сохраняется мир, в страхе бегут от праведных. И когда они захватывают тела людей и терзают их души, по заклинанию праведников бегут от имени Божия.

5. Услышав его, они трепещут и кричат, и свидетельствуют, что терзаются при этом и мучаются, и отвечают на вопросы, кто они, когда появились и каким образом проникли в человека. Так, принужденные и измученные доблестью божественного имени, они [с позором] удаляются.[572]

6. Вследствие этих ударов и угроз они постоянно ненавидят святых и праведных мужей. А поскольку сами ничем навредить им не могут, преследуют их с помощью людской ненависти, считая их для себя опасными. И возбуждают жестокость, какую только способны возбудить, чтобы либо через страдания уменьшить их веру, либо, если этого добиться не могут, удалить их вообще с лица земли, чтобы не было тех, кто бы мог обуздать их нечестивость.

7. Я не забыл, что меня могут спросить в ответ: «Почему же Тот единственный, Тот великий Бог, Которого ты считаешь всевластным и Господином всех [людей], попускает все это, не оберегает и не опекает почитателей Своих? Почему те, кто не почитают Его, и богаты, и могущественны, и счастливы, обладают почестями и царской властью и имеют владычество и господство над теми [праведниками]?»

8. Следует открыть смысл и этого обстоятельства, чтобы не осталось места для заблуждения. Во-первых, причина того, что [многие] полагают, будто религия Божия лишена смысла, заключается в том, что люди соблазняются видом земных и суетных благ, которые не имеют никакого отношения к заботе о душе. И поскольку они видят, что праведные люди лишены этих благ, а неправедные имеют их в изобилии, то считают культ [Всевышнего] Бога пустым, полагают, что в нем ничего нет, и считают поклонение [ложным] богам правильным, ибо их почитатели наслаждаются и богатствами, и почестями, и властью.

9. Но те, кто так думают, не смотрят выше возможностей и смысла [бытия] человека, каковой обретается не в теле, но в душе.

10. В самом деле, они не видят ничего дальше того, что видно телу. Ибо то, что видят глаза и осязают руки, является слабым, хрупким и смертным. Все те блага, которые служат корысти и [праздному] удивлению, т. е. богатство, почести, власть, суть блага тела, так как приносят наслаждения ему, и потому они столь же ничтожны, как и само тело.

11. Душа же, в которой одной лишь сущность человека, поскольку она не подвластна зрению и поскольку блага ее не могут быть осязаемы, ибо они состоят в одной только добродетели, столь же прочна, постоянна и неизменна, как и сама добродетель, в которой заключено благо души.

22. 1. Рассказывать обо всех видах добродетели, чтобы объяснить суть каждого, долго. Гораздо важнее, чтобы разумный и праведный муж отвращался от тех [преходящих] благ, поскольку ими наслаждаются неправедные люди, полагающие, что культ [ложных] богов истинен и надежен.

2. Что касается данного вопроса, то будет достаточно, если мы скажем об одном виде добродетели. Действительно, великой и исключительной добродетелью является терпение, которое равным образом высшими похвалами славят и общий глас народа, и философы, и ораторы.

3. Ибо если нельзя отрицать, что терпение является высшей добродетелью, необходимо, чтобы праведный и разумный муж находился во власти [именно] несправедливого человека, дабы проявлять терпение. Ведь терпение — это невозмутимое перенесение злодеяний, которые причиняются либо случаются.

4. Стало быть, праведный и разумный человек, поскольку он обладает добродетелью, имеет и терпение; он совершенно лишится добродетели, если не будет [стойко] переносить противного ему.

5. Напротив, кто пребывает в благополучии, тот не знает терпения и лишен этой высшей добродетели. Я потому говорю, что он не знает терпения, ибо ничего не претерпевает. Он не может сохранять невинность, которая является личной добродетелью справедливого и разумного мужа.

6. Мало того, он часто вредит, жаждет чужого и присваивает с помощью несправедливости то, что жаждет, поскольку, лишенный добродетели, он подвержен пороку и греху и, забыв о тленности [жизни], исполнен чрезмерно надменной душой. Поэтому несправедливые и не знающие Бога и божественности прославляют себя могуществом и почестями. Все это — награды несправедливости, поскольку не могут быть вечными и обретаются с помощью алчности и насилия.

7. Справедливый же и разумный человек, поскольку считает все эти блага человеческими, как было сказано Ле–лием, а собственные блага [bona] признает божественными,[573] не жаждет ничего чужого, чтобы вопреки закону человечности не причинять никому вреда, не требует никакого могущества и никаких почестей, чтобы не совершать в отношении хоть кого то несправедливости. Ибо он знает, что все рождены одним Богом и по единому замыслу и что все связаны законом братства.

8. Но, довольствуясь своим и немногим, поскольку помнит о тленности, он не жаждет больше, чем необходимо для поддержания жизни. И из того, что он имеет, дает и неимущему, поскольку благочестив. Благочестие же является высшей добродетелью.

9. К этому добавляется еще и то, что он презирает тленные и порочные удовольствия, ради которых стяжаются богатства, ибо он сдержан и является победителем страстей. Он, не совершая ничего высокомерного и заносчивого, не возносит себя выше [других], не поднимает горделиво голову, но кроток, дружелюбен, миролюбив и честен, ибо знает свое [божественное] происхождение.

10. Поскольку же он не совершает несправедливостей, он не жаждет чужого и даже не защищает своего, если его отнимают силой. Поскольку он знает, что причиняемые ему несправедливости нужно стойко сносить, так как он наделен добродетелью, то необходимо, чтобы справедливый человек был подчинен несправедливому и чтобы разумный человек подвергался унижениям со стороны неразумного, дабы и тот совершал грех, ибо несправедлив, и этот хранил в себе добродетель, ибо справедлив.

11. Если же кто то хочет узнать полнее, почему Бог попускает, чтобы злые и несправедливые люди были могущественны, счастливы и богаты, а благочестивые, напротив, унижены, несчастны и бедны, пусть возьмет книгу Сенеки, которая называется Почему на долю добрых людей выпадают многие несчастья, тогда как существует Провидение. В ней он высказал многое не в соответствии с мирским невежеством, но мудро и почти божественно.

12. «Для Бога, — говорит он, — люди как бы дети; и Он позволяет, чтобы бесчестные и испорченные люди жили в роскоши и неге, поскольку не считает их достойными Своего исцеляющего средства. Добрых же, которых любит, Он часто наказывает и подвергает серьезным испытаниям на пользу добродетели и не позволяет, чтобы они были испорчены и развращены преходящими и тленными благами».

13. Поэтому никому не должно показаться удивительным, что из за наших проступков мы часто порицаемся Богом. Напротив, когда нас терзают и мучают, именно тогда мы получаем милости от снисходительного Отца. Ибо не терпит Он, чтобы наша порча шла дальше, но ударами и бичеванием излечивает нас. Из этого мы понимаем, что Бог заботится о нас, если гневается, когда мы грешим.

14. Действительно, хотя Он может народу Своему даровать власть и богатства, как прежде давал иудеям, чьими преемниками и последователями мы являемся, все же Он хочет, чтобы народ наш жил под чужой властью и господством, дабы, испорченный счастьем благополучия, не впал в негу и не пренебрег предписаниями Божиими, как те наши предки, которые, обессиленные этими земными и тленными благами, часто отклонялись от исполнения Закона и разрывали узы Завета.

15. Стало быть, Он провидит, насколько давать покой почитателям Своим, если они соблюдают договор; если же они не повинуются предписаниям Его, то Он усмиряет их.

16. И вот, чтобы [христиане] не испортились от покоя так же, как отцы иудеев [были испорчены] негой, Он захотел, чтобы они попирались теми, под чью власть Он их поставил, чтобы тем самым и колеблющихся укрепить, и испорченных восстановить в твердости, а также проверить и испытать верных.

17. Ведь каким образом император может испытать доблесть воинов своих, если не будет врага? И все же противник достается ему против собственной воли, поскольку он смертен и может быть побежден. Бог же, поскольку не может быть повержен, Сам воздвигает противников имени Своего, которые сражаются не против Самого Бога, а против воинов Его, чтобы Он мог проверять силу клятвы и верность Своих [почитателей] и укреплять их, пока бичами несчастий не усилит ослабленную дисциплину.

18. Есть и другая причина, почему Бог попускает против нас гонения: чтобы приумножался народ Божий. Не трудно показать, почему и каким образом это происходит.

19. Во–первых, многие бегут от почитателей [ложных] богов, движимые ненавистью к кровопролитию. В самом деле, кто не придет в ужас от подобных жертвоприношений? Затем, некоторым нравится сама добродетель и вера. Многие догадываются, что культ богов не без основания считается столь многими людьми злом, так что те предпочитают умереть, нежели во имя сохранения жизни делать то, что совершают язычники.

20. Кто то стремится узнать, что же это за благо, которое защищают вплоть до самой смерти, которое все предпочитают тому, что в этой жизни ценно и дорого, от которого не отпугивают ни утрата богатств и [дневного] света, ни телесная боль и пытки.[574]

21. Очень многое способствует этому, но особенно постоянно увеличивают число наших [братьев по вере] следующие причины. Слышит вокруг народ, как среди пыток признают [христиане], что они приносят жертвы не мрамору, обработанному рукой человеческой, а Богу Живому, Который на небесах. Многие понимают, что это правда, и допускают веру в душу свою.

22. Наконец, как обычно случается в неясных делах, пока люди между собой спорят, какова же причина такой стойкости, многое, что относится к религии, узнают обычным образом и принимают из слухов. Поскольку же то, что они узнают, является благом, все это неизбежно должно привлекать.

23. Кроме того, к [истинному] верованию весьма побуждает преследующая [гонителей] месть, которая обычно им воздается. Даже то обстоятельство, что нечистые духи демонов, получив право, проникают в тела многих людей, имеет значение. Ибо потом, когда они удаляются, все, кто излечивается, присоединяются к [истинно] религиозным людям, начиная ощущать их силу. 24. Все эти многочисленные причины, собранные вместе, приводят великое множество почитателей к Богу.

23.1. Так вот, что бы ни замышляли против нас дурные правители, Бог Сам это попускает. И все же пусть не считают несправедливейшие гонители, для которых имя Божие служило предметом насмешек и унижения, что они останутся без наказания, поскольку они выступали против нас как бы слугами Его негодования.[575]

2. Ибо те, кто, получив власть, сверх меры человеческой злоупотребляют ею и высокомерно глумятся даже над Богом, Чье имя бессовестно и нечестиво попирают ногами своими, будут наказаны судом Божиим.

3. По этой причине Он обещал, что скоро накажет их и «злых зверей изгонит с земли».[576] Хотя Он и здесь, в настоящем, обычно мстит за страдания народа Своего, все же определил нам терпеливо ждать тот день небесного суда, когда Он Сам воздаст по заслугам каждого либо награду, либо кару.

4. Вот почему пусть не надеются нечестивые души, что те, кого они так притесняли, будут оставлены без внимания и отмщения. Воздастся, воздастся волкам хищным и ненасытным, когда не будет пропущено ни единое деяние, за то, что истязали они справедливые и чистые души.

5. Мы же должны заботиться лишь о том, чтобы люди не карали нас ни за что иное, кроме справедливости. Я всеми силами стремлюсь, чтобы мы заслужили от Бога как отмщение за наши терзания, так и награду.

ПРИМЕЧАНИЯ:
531. Цицерон. О законах. Фрагм. I.

532. Скрытая ссылка на комедию Теренция Девушка с Андроса: «…ведь в Наши дни друзей/уступчивость родит, а правда — ненависть» (Терещий. Девушка с Андроса. 1.1.69).

533. Луцилий. Сатиры. Из неизвестных книг. Фрагм. 5.

534. Там же. 1.10 (Перевод наш. — В. Т.).

535. Там же. Х.517–520.

536. Там же. XI. 111.

537. Ср.: Там же. XI. 106 (Перевод наш. — В. Т.).

538. Ср.: Там же. Х.524 (Перевод наш. — В. Т.).

539. Там же. XII.946.

540. См.: Иез. 34.25,28.

541. См.: Цицерон. О государстве. IV. 1.1.

542. Вергилий. Энеида. XI.647.

543. Луций Фурий Фил — римский оратор и ученый, консул в 136 г. до н. э., которого Цицерон делает одним из участников диалога О государстве.

544. Цицерон. О государстве. III. 17.27.

545. Плавт. Куркулион. 1.3.22.

546. Муций Сцевола — герой войны римлян с Порсенной; он пробрался во вражеский лагерь с целью убить Порсенну, но по ошибке убил писца; схваченный, он положил руку на огонь и терпел боль, чем поразил врагов (ТитЛивий. История от основания Города. II.12.6–16). Атилий Регул — римский консул 269 и 256 гг. до н. э., потерпел поражение от карфагенян и был взят в плен; из Карфагена он был отправлен в Рим испрашивать мир, но убедил римский сенат не заключать мира, после чего, верный данной клятве, вернулся в плен и был жестоко казнен (см.: Полибий. Всеобщая история. 1.31–35; Цицерон. Об обязанностях. III.99).

547. Гораций. Оды. III.3.1 -4.

548. Цитируемое Лактанцием сочинение Сенеки до нас не дошло.

549. Ср.: Книги Сивилл. Fr. I. 23.

550. Об истории, связанной с делегацией греков в Рим в 155 г. до н. э. и выступлении Карнеада, см.: Цицерон. О государстве. III.6.

551. См.: II.15.6.

552. См.: Цицерон. О государстве. 1.27.43; Об обязанностях. 1.25.88.

553. Лактанций использует титулы светлейший (clarissimus) и совершеннейший (perfectissimus), которые во времена Диоклетиана и Константина Великого присваивались высшим чиновникам Империи.

554. См.: V.12.3; V.14.

555. См.: Цицерон. О государстве. III. 12.21.

556. См.: Там же. III. 19.29.

557. См.: Там же. III.20.30–31.

558. Гай Лелий — друг Сципиона Младшего, его легат в Африке и Испании, консул 140 г. до н. э., участник диалога Цицерона О государстве.

559. См.: V. 18.4.

560. Гораций. Оды. 1.22.1–8.

561. Рассказ о друзьях–пифагорейцах см.: Val. Max. IV.7.

562. Там же.

563. Там же.

564. Там же.

565. Там же.

566. Цицерон. О государстве. III.28.40.

567. Там же. III. 17.27; см. также выше: V.12.5.

568. Ср.: Тертуллиан. КСкапуле. 2.2.

569. Цицерон. О законах. II.8.19.

570. Ср.: Тертуллиан. КСкапуле. 2.2.

571. Ср.: Тертуллиан. Апологетик. 24.9.

572. Св. Киприан Карфагенский. К Деметриану. 15.

573. Цицерон. О государстве. Ш.28.40.

574. Ср.: Тертуллиан. КСкапуле. 5.1–2.

575. Ср.: Там же. 5.3–4.

576. Ср.: Лев. 26.6; Иез. 34.25.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s