Берта фон Зуттнер и ее пацифистская деятельность

Денис Сдвижков

Источник: Сдвижков Д. Против «железа и крови». Пацифизм в Германской империи, М., ИВИ РАН, 1999; избранные фрагменты.

Берта фон Зуттнер (1843-1914) безусловно играла роль представителя немецкого пацифизма для всего мира. Недаром по опросу «Берлинер Тагблатт» фон Зуттнер была признана в 1903 г. самой знаменитой женщиной Европы (*). Её известность позволяла ей вращаться в кругу высшего света и финансовых магнатов, результатом чего стало, среди прочего, знаменитое завещание Альфреда Нобеля о премиях мира. Очевидно, что антивоенный роман фон Зуттнер «Долой оружие» (1889) не имел бы такого воздействия, не будь он выразителем идей, носившихся в воздухе…

Основная черта Зуттнеровского пацифизма — вера в закономерный моральный прогресс человечества — была основана на идеях позитивизма. Позитивизм — если понимать под ним целое мировоззрение, выросшее на теориях О. Конта, Г. Спенсера, Ч. Дарвина и др. — давал философское обоснование для пацифистских стремлений. Конт ещё в первой половине 19 в. писал об исчезновении войны по мере перехода от «военного/теологического» общества к «научному/индустриальному» (*). Не случайно и прямое участие в пацифистском движении некоторых философов-позитивистов (Дж. Ст. Милля, Л. Бюхнера).

(* Ср. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 87-88.)

Позитивизм проповедовал непрерывное объективное эволюционное развитие от низших форм к высшим, причем природно-биологические детерминирующие законы совпадали с социально-политическими. Это давало опору для устойчивого оптимизма в отношении будущего человечества. Как изменяются виды в природе, так тирания необходимо должна была смениться демократией, но тогда и война — развивали мысль пацифисты — сменится арбитражем…

Она была уверена, что моральное совершенствование человечества приведет к исчезновению войн. Так как их материальные причины уничтожены «интернационализацией» мира, существование войн в настоящем является не более чем пережитком прошлого, «осенней листвой в апреле». Причиной войн могла быть теперь только сила инерции, косность непросвещенных масс, продолжающих верить в извечную данность. Именно поэтому задача Просвещения с большой буквы, в пацифистском смысле, ставилась выше сиюминутной политики…

Поэтому, хотя фон Зуттнер вместе с пацифистами причисляла к «адептам религии человечества» и социал-демократов, она одновременно критиковала «безумные видения коммунизма и анархизма». Идеал будущего представлялся фон Зуттнер в духе государства Платона: «не власть многих, но власть знающих» — «опытных социологов» (*).

(* Dieselbe. Das Maschinenzeitalter. S. 179, 263.)

Отсюда же её постоянные обращения к «сильным мира сего». Хотя фон Зуттнер и считала демократию показателем прогресса, её либерализм был мировоззренческого, а не политического свойства. Она полагала, что путь к достижению мира мог быть обеспечен моральным прогрессом узкого слоя политической элиты и особые надежды возлагала на монархов. «Если бы искренность и миролюбие … стали лозунгом для правителей, … это было бы исполнением всех наших целей», — писала фон Зуттнер по поводу восшествия на престол Николая II, а в 1898 г. наивно рассуждала в письме к Фриду: «Вильгельм II хотел военных кораблей … и получил их. Если бы он так же захотел мира и разоружения, он имел бы и их» (*).

(* Dieselbe. Der Kampf… Bd. I. S. 167; Chickering R. Op. cit. P.)

Впрочем, противоречие между демократизмом и консерватизмом не представляло для Берты фон Зуттнер проблемы, поскольку дело мира и прогресса для неё стояло не только выше всех политических ценностей, но и привычных нравственных норм. «Единственно верным этическим масштабом» было: «Что способствует прогрессу — хорошо, то, что его сдерживает — плохо» (*).

(* Suttner B. v. Das Maschinenzeitalter. S. 252. Hieselbe. Der Kampf… Bd. I. S. 7, 86.)

В общем, взгляды австрийской баронессы отражали повсеместное для конца 19 века в обществах мира прекраснодушие и теоретическую незрелость. Главной силой, стоявшей за тогдашними пацифистами, было скорее горячее убеждение в своей моральной правоте, тогда как методы борьбы за свои цели еще предстояло выработать. Берта фон Зуттнер не была оригинальной мыслительницей, однако некоторые её положения и понятия — в т. ч. впервые употребляемый ею термин «межгосударственная анархия» — были впоследствии использованы Фридом для разработки новой теории пацифизма…

История возникновения Немецкого Общества мира (НОМ) не может не производить впечатления случайности этого события. Те аргументы, которые приводятся исследователями в пользу благоприятности момента для основания в 1892 г. единой пацифистской организации в Германии, убеждают лишь отчасти. Действительно, отставка Бисмарка и определенные надежды на смягчение внутриполитического климата при Каприви, а также организационное оформление к этому моменту национальных и международного пацифистского движения оказывали определенное влияние на положение сторонников антивоенной идеи в Германии (*). Однако пропагандистская кампания в пользу нового закона о военных расходах (т. н. Wehrvorlage), ещё свежие среди немцев воспоминания о буланжистском движении во Франции и угроза реванша с её стороны, углублявшийся кризис левого либерализма, который завершился к 1893 г. окончательным расколом Немецкой Прогрессивной партии, — все это никак не способствовало росту интереса к пацифизму.

(* Fried A. H. Vor zwanzig Jahren // FW. 1912. N 10. S. 361.)

Победоносные войны 1864-71 гг. не могли сыграть роль катализатора пацифистского движения, как это было в России после русско-японской или в самой Германии после I Мировой войны. Требовалось, наоборот, «немалое мужество, чтобы в тогдашней … Германии, подтверждавшей, казалось, своим блестящим развитием тезис о том, что сила предшествует праву», исповедовать пацифистские идеалы, — вспоминал позднее участник организации НОМ (*).

(* Grelling R. // Alfred H. Fried. Hg. v. R. Goldscheid. Leipzig, 1922. S. 32.)

Закономерно поэтому, что инициатива по созданию общества и на этот раз исходила извне, от австрийцев — писательницы Берты фон Зуттнер и журналиста Альфреда Германа Фрида. Баронесса Берта фон Зуттнер происходила из обедневшего дворянского рода. Обычные для её круга отрочество и юность ничем не выдавали будущего лидера пацифизма. Лишенные всяких средств к существованию, они с мужем уехали в Грузию, к друзьям среди местной аристократии. Здесь Берте впервые пришло в голову зарабатывать на жизнь литературным трудом, результатом чего стало несколько книг преимущественно «развлекательного» жанра. Среди них, однако, были и сочинения в духе популярной философии, наполненные ходячими размышлениями о прогрессе, филантропическими и демократическими идеями (*). Уже в 1888 г. в одной из таких книг Б. фон Зуттнер рассуждала о преступности войны и международном движении за мир (**).

(* Suttner B. v. Inventarium einer Seele. Leipzig, 1883.)
(** Dieselbe. Das Maschinenzeitalter. 2-е Aufl. Zuerich, 1891.)

Однако законченное воплощение её антивоенные идеи получили в вышедшем в 1889 г. романе «Долой оружие! (История жизни)» (*). Роман рассказывал о судьбе австрийской аристократки Марты, чей первый муж гибнет в австро-итальянской войне в 1859 г., а второго, после военных испытаний 1864 и 1866 гг., убивают как «немца» французский националисты в 1870-м. Книга была пополнена натуралистическими описаниями военных сцен, рисовавших истинный лик войны вместо распространенных слащавых картинок. Такую войну Б. фон Зуттнер могла видеть на картинах русского художника В. Б. Верещагина во время его выставок в Вене в 1882 и 1886 гг.

(* Suttner B. v. Die Waffen nieder! Eine Lebensgeschichte. Dresden, 1889.)

Довольно бездарный, по оценке Л. Н. Толстого, с художественной точки зрения роман все-таки сделал свое дело — привлек внимание к дотоле почти неизвестному широкой публике антивоенному движению. И современники, и исследователи сходятся на том, что успех «Долой оружие!» в Германии дал решающий импульс для нового начала пацифистского движения в стране (*). За короткое время здесь вышло 34 переиздания романа; даже далекие от пацифизма круги по достоинству оценили влияние книги на умы. «Это не книга, это — событие», — писала одна из газет. Предлагалось даже создать общество по распространению «Долой оружие!», подобное Библейскому (**).

(* Fried A. H. Vor zwanzig Jahren. S. 361-362; Ноll К. Die deutsche Friedensbewegung. S. 324.)
(** FW. 1943. N 3-4. S. 127-128.)

Картины Верещагина и роман Зуттнер оказали решающее влияние и на становление как пацифиста А. Г. Фрида (1864-1921) — главного организатора на начальном этапе, а позднее идеолога немецкого антивоенного движения.

В 1891 г. фон Зуттнер создала Австрийское Общество мира; одновременно она и Фрид изучали возможность основания подобного общества в Берлине — этой, по выражению фон Зуттнер, «цитадели милитаризма». Фриду, специально перебравшемуся ради этого в Берлин, долго не удавалось сформировать круг заинтересованных лиц, хотя леволиберальные политики сами пытались в то же время создать общество мира. На Межпарламентской конференции осенью 1891 г. в Риме группа депутатов Рейхстага от Свободомыслящих, среди них Макс Гирш, Рудольф Вирхов, Людвиг Бамбергер, профессор международного права Людвиг фон Бар и Теодор Барт основали «Немецкий парламентский комитет за мир и арбитраж».

С начала 1892 г. под редакцией Б. фон Зуттнер в издательстве Фрида в Вене начал выходить журнал «Долой оружие!», рассчитанный на пропаганду идей мира среди немецкой общественности. Тогда же по инициативе Фрида «Союз берлинской прессы» пригласил Б. фон Зуттнер выступить с публичными лекциями в Берлине. Фрид полагал, что по той же схеме, по которой было создано Австрийское общество мира, можно превратить светский вечер в организационное собрание нового общества. Но и новая попытка успехом не увенчалась (*).

(* Hamann В. Op. cit. S. 178-180.)

Но в конце концов кипучая энергия Фрида, настойчивость фон Зуттнер, бомбардировавшей письмами всех влиятельных персон Германии, включая Бисмарка, а также усилия международного пацифистского движения увенчались успехом. В ноябре 1892 г. Фрид организовал в Берлине Подготовительный комитет, который включал в числе прочих берлинского астронома и руководителя близкого по духу пацифизму «Общества этической культуры» Вильгельма Ферстера, знаменитого тогда писателя Фридриха Шпильхагена, назвавшего Б. фон Зуттнер «Жанной д’Арк мира», председателей обществ мира во Франкфурте и Висбадене и нескольких леволиберальных депутатов Рейхстага, в т. ч. М. Гирша и Т. Барта. Через месяц, 21 декабря того же года в Берлине было, наконец, официально объявлено о создании Немецкого общества мира (Deutsche Friedensgesellschaft)…

Тот факт, что Германия все же, несмотря на все сложности, перестала быть «белым пятном» на пацифистской карте, был призван подтвердить VIII Международный конгресс мира в Гамбурге, в августе 1897 г. Поскольку до конца века отделение НОМ там было крупнейшим (в год конгресса оно насчитывало 1000 человек) (*), естественным был выбор этого города, «окна Германии в мир», с его космополитическими традициями, для международного форума пацифизма.

Гамбургской группе удалось заручиться моральной и даже небольшой финансовой поддержкой городского Сената. В общем, основная цель конгресса была достигнута — преодолен скептицизм международной общественности относительно шансов пацифистского движения на выживание в суровых немецких условиях и подтверждена тактика солидарных действий вместе с немцами, а не против «осиного гнезда».

(* Stiewe D. Op. cit. S. 95.)

Спустя год невиданную до того волну активности пацифистов в Германии и по всей Европе вызвала публикация 12/24 августа 1898 г. ноты министра иностранных дел России гр. М. Н. Муравьева с предложением императора Николая II о созыве международной конференции мира.

Каковы бы ни были действительные мотивы, толкнувшие русского монарха на этот шаг, «царский манифест» был восторженно встречен пацифистами. Казалось, неожиданно приблизилось воплощение самых смелых надежд на установление «вечного мира» через пацифизм «сверху», которыми грезила не одна только фон Зуттнер. Для баронессы же, и без того симпатизировавшей России и её монарху, «царский манифест» был «самым ярким документом мира, когда-либо увидевшим свет… Перевернута новая страница истории»; «сегодня бессонная ночь от радости». «Что за северное сияние это царское слово!» — писала она Толстому.

«Движение за мир перешло теперь в сферу практического исполнения», «вчерашние утописты, мы стали сегодня «реальными политиками», — вторил Зуттнер Фрид. Более трезвые оценки, как, например, у мюнхенского пацифиста Людвига Квидде, сводились к тому, что «независимо от действительных причин русской акции, Россия стала «повивальной бабкой пацифистской идеи», которая достигла теперь уровня «высокой политики» и не исчезнет с него, пока не будет найдено решение проблемы» (*).

(* Suttner B. v. Der Kampf… Bd. I. S. 490; Fried A. H. Victoria! // Monatliche Friedenskorrespondenz. 1898. N 9. S. 103; [Quidde L]. Eine Kundgebung des Zaren // Muenchener Freie Presse. (N 195). 30.08.1898.)

Этот оптимизм убавлялся по мере того, как выяснилась повсеместно холодная официальная реакция на предложения России, и в результате первоначальный объем вопросов будущей конференции был значительно урезан. Тем не менее пропагандистские акции пацифистов по всей Европе при подготовке и в ходе I Гаагской конференции мира (18 мая — 29 июля 1899 г.) означали действительный прорыв в истории антивоенного движения.

В Германии центр всех общественных инициатив находился в Мюнхене. После выступления здесь Ойгена Шлифа Л. Квидде основал в 1894 г. «Мюнхенский Союз мира». После реорганизации 1897 г. он стал одним из наиболее дееспособных обществ мира в стране (*). Квидде (1858-1941), профессор истории и один из лидеров Южнонемецкой Народной партии, прославился как автор памфлета «Калигула» (1894) с беспощадной критикой нового кайзера. Смелость стоила сочинителю его научной карьеры.
(* HB FB II. S. 393.)

Деятельность мюнхенских пацифистов вовлекла в свою орбиту и Маргариту Э. Зеленка (1860-1923), активистку женского движения. В январе 1899 г. после выступления М. Э. Зеленка собрание Федерации Женских союзов Германии приняло резолюцию в поддержку Гаагской конференции с призывом покончить с войной. В союзе с пацифистскими женскими организациями в других странах Зеленка удалось организовать широкую кампанию по сбору подписей женщин в пользу разоружения, закончившуюся женскими манифестациями 5 и 15 мая 1899 г. (*)

(* War against war (далее — WAW). N 2 (20.01.1899). P. 30; Selenka M. E. Die intemationale Kundgebung der Frauen zur Friedenskonferenzvom 15. Mai 1899. Muenchen, 1900.)

Ранее М. Э. Зеленка и Л. Квидде совместными усилиями образовали в Мюнхене «Комитет демонстраций в поддержку конференции мира», в состав которого удалось привлечь помимо нескольких ученых из Мюнхенского университета — коллег Квидде — и ряд первых лиц города, включая бургомистра. «Комитет» рассматривал свою деятельность как часть пропагандистской кампании по «разъяснению духа» Гаагской инициативы МБМ в Берне. Она включала в себя, в частности, акцию по сбору подписей под массовыми петициями в поддержку конференции, организованную английским журналистом Уильямом Стадом (*).

(* Стад собирался организовать «крестовый поход за мир» по европейским столицам с конечным пунктом в Петербурге, но из-за организационных трудностей и оппозиции части пацифистского движения затея провалилась — Ср. Cooper S. Op. cit. P. 98-99.))

В январе 1899 г. Мюнхенский комитет выпустил манифест с разъяснением основных целей предстоящей конференции. Авторам документа пришлось учесть негативную в целом реакцию на Гаагские инициативы не только в официальных кругах, но и среди германской общественности. Они впервые вынуждены были отдать дань реально сложившейся обстановке, не обманываясь иллюзиями о скорой и неизбежной победе пацифистского дела.

Для успеха необходимо было привлечь «болото», которое преимущественно составляли средние слои. Опыт показал, что ради этого в Германии нужно избегать всех подозрений в нелояльности государству. Поэтому в манифесте отмечалось, что демонстрации не направлены ни на разоружение, ни на ослабление национальной мощи Германии. Там же подчеркивалось, что Комитет в Мюнхене включает лишь небольшое число пацифистов и обращается преимущественно к тем, кто «не во всем согласен с деятельностью обществ мира» (*).

(* WAW. N 4 (03. 02. 1899). P. 60.)…

Позиция НОМ по-прежнему зависела в основном от Б. фон Зуттнер. А она считала, что вопросы гуманизации войны (преобладавшие в окончательной повестке дня Гаагской конференции) противоречат пацифистским целям. В этой связи мюнхенцы хотя и поддерживали рабочие контакты с НОМ, однако мягко, но настойчиво отвергали его стремление рассматривать себя как единую организацию с Мюнхенским комитетом и навязать последнему свой вариант петиции.

Касаясь необходимости учета реального расклада общественных сил и действительных интересов борьбы за мир, Л. Квидде писал М. Гиршу: «Во-первых, соединение… предложений по гуманизации войны с остальной программой конференции, как бы мало значения ни придавали этому пункту собственно «друзья мира», было тем крючком, на который мы поймали немало блестящих имен. Во-вторых, мы должны из тактических соображений ясно подчеркивать независимость от обществ мира» (*). В результате Мюнхенский комитет предпочел создать свое отделение в Берлине, а расколотые на два лагеря остальные пацифисты стали действовать самостоятельно, послав петицию в парламент только от имени Берлинской организации НОМ (**).

(* ВА P. 90 Hi 2. N 27. Bl. 27 (Л. Квидде — M. Гиршу. Мюнхен, 9. 03. 1899).)
(** WAW. N 8 (3. 03. 1899). Р. 124.)

Стремясь преодолеть создавшуюся изоляцию обществ мира и положить начало действительно массовому движению, мюнхенцы остались верны принципу поиска союзников «со всех сторон и во всех партиях» (*). Открещиваясь от существовавших до того миротворческих организаций, они надеялись упрочить свое влияние среди интеллектуалов, близких антивоенной идее, но державшихся в отдалении от «друзей мира». Однако реакция на обращения мюнхенцев показывала, что за редкими исключениями вроде Ф. Рогаллы фон Биберштейна растущее влияние воинственной национально-государственной идеи все больше ограничивало этот резерв поддержки антивоенного движения.

(* ВА Р. 90 HI 2. N 27. Bl. 7.) …

Если оценивать теорию Фрида в целом, можно считать несомненным шаг вперед. Фрид чувствовал дух времени противный всякой сентиментальности и мечтательной филантропии, и критика его была во многом справедливой. Но крайности его теории вызвали у многих пацифистов справедливое отторжение. Даже тесно связанная с Фридом многолетними узами дружбы фон Зуттнер неоднозначно относилась к «революционному пацифизму» из-за «недостатка в нём этики» (*). В ещё большей мере это было характерно для южнонемецкой части движения с Умфридом во главе.

(* Hammann B. Op. cit. S. 338.)…

Однако мечтам пацифистов, увидевших на пороге 1900 г. в Гааге зарю «новой эпохи» — двадцатого века без войн — был нанесен жестокий удар вспыхнувшей, словно в насмешку над этими иллюзиями, сразу после заключения Гаагских конвенций, англо-бурской войной. «Шанс проигран», — в очередной раз горько заключала фон Зуттнер. Ни один из вооруженных конфликтов конца века (японо-китайская, греко-турецкая, испано-американская войны) не вызывал такой обостренной реакции пацифистов. Они были уязвлены цинизмом Англии, которая отказалась прибегнуть к услугам учрежденного только что при её же содействии Гаагского посредничества (*).

Численность местных обществ мира в маленьких городках не превышала обычно сотни человек, тогда как в крупных пацифистских центрах она составляла несколько сотен. Крупнейшим оставалось Гамбургское общество мира (1000 членов уже в 1897 г.), за ним шел Франкфурт-на-Майне (830 в 1908) и Штутгарт (700 в 1898) (*).

(* FB. 1905. N 4. S. 47; 1909. N 5. S. 57; Stiewe D. Op. cit. S. 95.)

Данные об общей численности НОМ разноречивы, т. к. они зачастую намеренно преувеличивались. Это делалось для большего пропагандистского эффекта внутри страны и с целью не ударить в грязь лицом перед международной пацифистской общественностью (*). Тем не менее нельзя не согласиться с утверждениями исследователей о стагнации роста НОМ с началом нового века: тогда как к рубежу веков численность НОМ составляла около 6000 человек, за десятилетие до 1913 г. она возросла всего на 2500 новых членов (**).

(* Так, явно завышенные данные содержит «Народный пацифистский календарь» Умфрида, изданный для массового распространения (Friedensbote. 1900. Esslingen, S. 40-41).)
(** FW. 1912. N 11. S. 409; 1926. N 8. S. 257; Stiewe D. Op. cit. S. 95f.)

С одной стороны, этот факт свидетельствует о неблагоприятном для пацифистской пропаганды политическом климате вильгельмианской Германии, с другой — наводит на мысль об изначально ограниченном резерве поддержки пацифизма во Второй империи. Существовавшая политическая культура, очевидно, не создавала условий для воспроизводства пацифистского мировоззрения, которое осталось уделом одиночек, в большинстве своем примкнувших к пацифистскому движению за первое десятилетие его существования. Пессимистический итог подводил в 1913 г. Умфрид: «Численность Общества мира не растет. Прирост за счет основания нескольких новых местных групп сводится на нет выходом из общества не до конца убежденных членов» (*).

(* VF. 1913. N 12. S. 500.)

Лишь накануне войны картина несколько изменилась к лучшему. Донельзя обострившаяся после Балканских войн угроза нового европейского конфликта способствовала оживлению притока членов в местные организации (во Франкфурте за 1913 г. рост на 400 человек) и в целом в НОМ. Его численность за последний предвоенный год с 8500 достигает 10000 членов (*)…

Намеренно низкий членский взнос составлял одну, позднее полторы марки, да и с их сбором возникали постоянные проблемы. Местные общества мира зачастую отказывались направлять условленную 1/4 собранных взносов в Штутгарт. К тому же часть этих денег Немецкое общество мира еще и обязано было отсылать в Международное бюро мира. В результате бюджет НОМ не поднялся выше 12600 марок накануне войны, которых не хватало даже на оплату секретаря (*). До того, как в 1905 г. Берта фон Зуттнер получила Нобелевскую премию мира, даже она постоянно была вынуждена просить средств на свою пропагандистскую деятельность у обеспеченных лиц.

(* FW. 1914. N 6. S. 209; Riesenberger D. Op. cit. S. 71.)

К числу таких меценатов принадлежали в Германии, кроме Арнхольда, ювелирный промышленник Генрих Ресслер, Эдуард де Нефвилль и Франц Вирт. После смерти Вирт завещал свое состояние Франкфуртскому обществу мира, что позволило франкфуртцам некоторое время вести дела на широкую ногу. Де Нефвилль финансировал пребывание фон Зуттнер на II Гаагской конференции мира (1907) и агитационные поездки пацифистского лектора Рихарда Фельдхауза по Германии, а в 1905 г. основал фонд пропаганды при Международном бюро мира. В 1901 г. мюнхенский пацифист Карл Кольб создал фонд в сумме 100 000 марок, разделив его между МБМ и НОМ (*).

(* FB. 1901. N 3. S. 36; 1905. N 4. S. 47; FW. 1927. N 1. S. 15; Holl К. Е. de Neufville // BDMPL. P. 688-689.)

Определенную помощь Немецкое общество мира получало и от международных благотворительных фондов, основанных одновременно в 1902 г. французским художником Нарсиссом Тибо и И. Блиохом. Фонд Блиоха финансировал, кроме учреждения музея войны и мира в Люцерне, также пропаганду трудов своего основателя. На средства этого фонда немецкие пацифисты вели пропагандистскую кампанию в 1903-1904 гг. Субвенции из фонда Тибо составляли некоторое время весомую шестую часть общего бюджета НОМ (*).

(* FB. 1905. N 3. S. 35; VF. 1911. N 6. S. 48; HB FB II. S. 277.)

Ключевые проблемы социальной и материальной базы немецкого пацифизма точно сформулировал уже после мировой катастрофы прагматичный Георг Арнхольд: «Просветленным умам,… которые в изящно сформулированном виде могли умело проповедовать солидарность народов и кроить бумажные резолюции, не хватало масс и… той экономической силы, которая была бы способна завоевать массы и прессу: организаторов из предпринимателей и солидных денежных средств». Ибо «… если для войны нужны деньги, деньги и ещё раз деньги, то это же самое необходимо для завоевания прочного мира» (*).

(* Arnhold G. // А. Н. Fried…. S. 11-12.)…

Шагом вперед стало и учреждение с 1908 г. ежегодных Немецких конгрессов мира (Deutsche Friedenskongresse), пришедших на смену годовым собраниям НОМ. Их замысел давно возник у Фрида. Такие форумы, существовавшие уже в Англии, Франции, США, должны были укрепить авторитет пацифизма, а освещение в прессе — служить пропаганде его идей. Притом Фрид и Зуттнер настаивали на учреждении совместных австро-германских конгрессов. Однако руководство НОМ отвергало эти предложения на том основании, что и обычные общие собрания посещаются из рук вон плохо. В конце концов всё же решено было проводить ежегодные национальные конгрессы с приглашением представителей сочувствующих организаций (*). Всего с 1908 по 1914 гг. их состоялось семь.

(* FB. 1904. N 7. S. 51; 1906. N 6. S. 71; FW. 1908. N 4. S. 76; HB FB II. S. 188.)…

Никакое другое событие не дало повода высшему эшелону власти в Рейхе настолько развернуто высказать свое отношение к идее миротворчества, как Гаагские конференции мира (*). Инициатива Николая II пришлась для немцев как нельзя более некстати: и тактические, и стратегические соображения правящих кругов Германии в корне расходились с идеями «царского манифеста» августа 1898 г. Нельзя сказать, что Германия была исключением: повсюду, по словам русского военного министра А. Н. Куропаткина, к идее Гааги отнеслись: «Народы — восторженно», а «правительства — недоверчиво». Однако нигде комментарии высших государственных лиц не были столь обескураживающими, как «резкое и нахальное отношение» в Германии (**).

(* См. Duelffer J. Regeln gegen den Krieg. Die Haager Friedenskonferenzen von 1899 und 1907 in der internationalen Politik. F. a. M., 1981; Kaminski A. J. Stanowisko Niemiec na pierwszej Konferencji Haskiej 1899. Poznan, 1962.)
(** Красный Архив. 1932. № 50-51. C. 60; № 54-55. C. 66.)

Хотя, во избежание осложнений в отношениях с Россией, официальный Берлин согласился участвовать в конференции, уже в сентябре 1898 г. Вильгельм II публично заявил: «Лучшая гарантия мира — … готовая к бою армия… Дай Бог, чтобы мы всегда смогли позаботиться о мире с помощью этого эффективного и хорошо отлаженного оружия» (*).

(* Цит. по: [Quidde L]. Kaiser Wilhelm II contra Zar Nikolaus II // Muenchener Freie Presse. (N 204) 10. 09. 1898.)

Вероятно, отчасти прав был Куропаткин, приписывавший такое уничижение миротворчества солдафонскому позерству и ревнивому честолюбию Вильгельма, которым потакало и его ближайшее окружение. (*) Но и другие высшие лица государства, в том числе призванные по долгу службы быть сдержанными дипломаты, также обнаруживали редкостное единодушие в своем отрицании идей разоружения и арбитража.

(* Красный Архив. № 50-51. C. 60.)

Виной тому были особенности политической культуры немецких верхов. Некритически восприняв наследие Бисмарка, политическая элита вильгельмовской эпохи усвоила из его лозунга «реальной политики» только слова о «железе и крови», упустив тактическую гибкость «старого лоцмана». Экономические и военно-политические успехи Германии последних трех десятилетий ХГХ столетия привели к самоослеплению верхов, потере способности к критическому анализу внешнеполитического положения и перспектив развития страны. В результате при активном содействии образованных бюргеров в правящих кругах закрепилась архаическая концепция внешней политики, именуемая обычно «силовым мышлением» (Machtgedanke). Ее аспекты сказались и на восприятии в Германии Гаагских инициатив.

В перспективе I Гаагская конференция (1899) стала первым из фатальных провалов в новом столетии немецкой дипломатии, которая загоняла себя в угол самоизоляцией. Фон Зуттнер справедливо замечала: «Словечко об «изоляции Германии» послужит для разжигания новых конфликтов… На самом деле она сама себя изолирует от всякой международной правовой политики сотрудничества. Она хочет проводить только национальные интересы, опираясь только на собственную силу» (*).
(* Ibid. Op. cit. S. 398. )

Принципиальная позиция Германии не претерпела никаких изменений и ко времени II Гаагской конференции (1907). Только теперь наученные горьким опытом немцы действовали более осторожно, добившись еще до созыва международного форума исключения из повестки дня вопроса об ограничении вооружений…

Не стоит обманываться в альтруизме и тех великих держав, которые сколько-нибудь поддержали идеи ограничения вооружений и арбитража: руководящим принципом для них всегда были (и это естественно) собственные государственные интересы. И в этом смысле справедливо утверждение А. С. Ерусалимского о Гаагской конференции: «она знаменовала, что империалистические государства начинают прибегать также и к пацифистским методам в борьбе за утверждение своего господства» (*).

(* Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. Изд-е 2е. М., 1951. С. 258. прим. 47.)…

Картина настроений по проблеме войны и мира в немецком обществе и политике до 1914 г. сложна и многогранна, и простой констатацией факта слабости пацифизма и враждебности к нему со стороны господствующей политической культуры она не исчерпывается… Что, однако, не может не вызвать уважения, так это гражданское мужество пацифистов до 1914 г. Их не смущали застарелая вражда и межнациональные предрассудки, они плыли против течения — вопреки агрессивному духу эпохи, часто ломая собственную судьбу. Как с чисто галльским задором писал Марсель Семба, один из поборников франко-германского примирения: «Мы чистим выгребные ямы европейской истории, а нам говорят: «Фи, какая вонь!» Скажите пожалуйста! — Как будто мы сами этого не чувствуем! А вот давайте все же зажмем нос и будемте продолжать.» (*)

(* HStAS. Q 1/2. Bu 2. Bl. 75.)

Послесловие от редактора сайта ХП:
Итогом пацифисткой деятельности Зуттнер, как и всего немецкого пацифизма, являются знаменитые Гаагские конференции мира 1899 и 1907 годов, обязавшие ведущие страны мира при решении своих конфликтов избегать употребления военной силы. Именно пацифистские идеи легли в основу создания Лиги Наций, Гаагского трибунала, ООН, Европейского сообщества и т.д.

Провал пацифистских идей в самой Германии сильно зависел от создания недопустимого альянса между аполитичными пацифистами и политичными социалистами. Непосредственной опасностью этой связи является непоследовательный характер миротворчества социалистов, лишь использующих пацифизм в своих, явно политических, целях. Позже эти связи сыграли свою негативную роль и в становлении немецкого нацизма в 1930-е годы.

Конечно, мнение Зуттнер о достижении мира между народами методом распространения идей пацифизма «сверху» (т.е. путем просвещения монархов; у Фриде – интеллигенции) следует признать ошибочным, поскольку войны обычно развязываются не простыми людьми, а «власть предержащими». Поэтому пацифистам того времени вернее было бы разворачивать свою деятельность среди народа, призывая его использовать методы гражданского сопротивления. Тем не менее, апелляция к моральным и религиозным основам пацифизма была сильной стороной миротворческих усилий Зуттнер.

В своем обращении по поводу открытия Международного женского конгресса к взаимопониманию между народами в 1917 г. в Берне Стефан Цвейг оставил о Зуттнер впечатлительный отклик:

«В мирное время от лености, по легкомыслию, из инстинкта самосохранения мы не верили в возможность войны, потому что не хотели беспокоить, расстраивать себя. Она же, Берта фон Зуттнер, одна приняла на себя трагическую миссию вечного нарушителя покоя, неудобного для своего времени, как Кассандра в Трое, или Иеремия в Иерусалиме. Жизни с вялым, бесчувственным сердцем она героически предпочла жизнь среди насмехающихся над ней людей.

В этом — величие Берты фон Зуттнер, величие ее примера для нас. Никогда насмешки над ней не могли заставить ее отказаться от идеи, которой она была беззаветно предана. Однажды Достоевский сказал, что величайшей ошибкой человечества, опаснейшей помехой нашим силам является наш страх оказаться смешными. Этот страх она преодолела. Она не побоялась бороться за достижение, казалось бы, недостижимого…

Возможно, и сегодня, когда миллионы людей ввергнуты в безжалостную бойню, мы кажемся рассудительными и умными, смешными и недалекими, требуя, казалось бы, недостижимого, говоря о братстве и умиротворении наций. Но именно пример этой великой женщины показывает, что нельзя путать успех с действиями, нельзя считать, что неплодоносящее нынче дерево в будущем также не будет приносить плоды».