Мир, поставленный с ног на голову

Мир, поставленный с ног на голову

Джонатан Свифт

Источник: Свифт Д. Сказка бочки. Путешествия Гулливера. М.: Правда, 1987. Часть 1. Главы 6 и 7. Приведено в незначительном сокращении.

…Я начал свою речь с сообщения его величеству, что наше государство состоит из двух островов, образующих три могущественных королевства под властью одного монарха; к ним нужно еще прибавить наши колонии в Америке. Я долго распространялся о плодородии нашей почвы и умеренности нашего климата. Потом  я подробно рассказал об устройстве нашего парламента, в состав которого входит славный корпус, называемый палатой пэров, лиц самого знатного происхождения, владеющих древнейшими и обширнейшими вотчинами. Я описал ту необыкновенную заботливость, с какой всегда относились к их воспитанию  в искусствах и военном деле, чтобы подготовить их к положению прирожденных советников короля и королевства, способных принимать участие в законодательстве; быть членами верховного суда, решения которого не подлежат обжалованию; благодаря своей храбрости, отменному поведению и преданности всегда готовых первыми выступить на защиту своего монарха и отечества [70].

Я сказал, что эти люди являются украшением и оплотом королевства, достойными наследниками своих  знаменитых предков, почести которых были наградой за их доблесть, неизменно наследуемую потомками до настоящего времени; что в состав этого высокого собрания входит некоторое количество духовных особ, носящих сан епископов, особливой обязанностью которых являются забота о религии и наблюдение за теми, кто научает ее истинам народ; что эти духовные особы отыскиваются и избираются королем и его мудрейшими советниками из среды духовенства всей нации как наиболее отличившиеся святостью своей жизни и глубиною своей учености; что они действительно являются духовными отцами духовенства и своего народа.

Другую часть парламента, — продолжал я, — образует собрание, называемое палатой общин, членами которой бывают перворазрядные джентльмены, свободно избираемые из числа этого сословия самим народом, за их великие способности и любовь к своей стране, представлять мудрость всей нации. Таким образом, обе эти палаты являются самым величественным собранием в Европе, коему вместе с королем поручено все законодательство.

Затем  я  перешел к описанию судебных палат, руководимых судьями, этими почтенными мудрецами и толкователями  законов,  для  разрешения  тяжеб, наказания порока и ограждения невинности. Я упомянул о бережливом управлении нашими финансами  и  о  храбрых  подвигах нашей армии как на суше, так и на море.  Я  назвал  число нашего населения, подсчитав, сколько миллионов может быть  у  нас в каждой религиозной секте и в каждой политической партии. Я не умолчал  также об  играх  и  увеселениях  англичан  и вообще ни о какой подробности,  если  она могла, по моему мнению, служить к возвеличению моего отечества. И я закончил все кратким историческим обзором событий в Англии за последнее столетие.

Этот разговор продолжался в течение пяти аудиенций, из которых каждая заняла несколько часов. Король слушал меня очень внимательно, часто записывая то, что я говорил, и те вопросы, которые он собирался задать мне. Когда я окончил свое  длинное повествование, его величество в шестой аудиенции,  справясь  со  своими  заметками,  высказал целый  ряд сомнений, недоумений  и  возражений по поводу каждого из моих утверждений.

Он спросил, какие  методы  применяются для телесного и духовного развития знатного юношества и в  какого  рода  занятиях  проводит  оно обыкновенно первую и наиболее  переимчивую  часть  своей  жизни?  Какой  порядок пополнения этого собрания  в  случае  угасания какого-нибудь знатного рода? Какие качества требуются от тех,  кто  впервые возводится в звание лорда: не случается ли иногда, что эти назначения бывают обусловлены прихотью монарха, деньгами, предложенными придворной даме или первому министру, или желанием усилить партию, противную общественным интересам? Насколько основательно эти лорды знают  законы  своей  страны  и позволяет ли им это знание решать в качестве высшей инстанции дела своих сограждан? Действительно ли эти лорды всегда так чужды  корыстолюбия,  партийности  и других недостатков, что на них не может подействовать  подкуп, лесть  и  тому подобное?

Действительно ли духовные лорды, о которых я говорил, возводятся в этот сан только благодаря их глубокому знанию религиозных доктрин и благодаря их святой жизни? Неужели никогда не угождали они мирским интересам, будучи простыми священниками, и нет среди них растленных капелланов какого-нибудь вельможи, мнениям которого они  продолжают раболепно следовать и  после того, как получили доступ в это собрание?

Затем король пожелал узнать, какая система практикуется при выборах тех депутатов, которых  я назвал членами палаты общин: разве не случается, что чужой  человек, с туго набитым кошельком, оказывает давление на избирателей, склоняя  их  голосовать  за  него вместо их помещика или наиболее достойного дворянина  в  околотке?  Почему  эти  люди  так страстно стремятся попасть в упомянутое  собрание,  если  пребывание  в  нем, по моим словам, сопряжено с большим  беспокойством и издержками, приводящими часто к разорению семьи, и не  оплачивается ни жалованьем, ни пенсией? Такая жертва требует от человека столько   добродетели и  гражданственности,  что  его  величество  выразил сомнение, всегда ли она является искренней. И он желал узнать, нет ли у этих ревнителей  каких-нибудь видов вознаградить себя за понесенные ими тягости и беспокойства  путем  принесения  в  жертву  общественного  блага  намерениям слабого  и порочного монарха вкупе с его развращенными министра ми.

Он задал мне еще множество вопросов и выпытывал все подробности, касающиеся этой темы,  высказав  целый ряд  критических замечаний и возражений, повторять которые я считаю неудобным и неблагоразумным. По поводу моего описания наших судебных  палат его величеству было угодно получить разъяснения относительно нескольких пунктов. И я мог наилучшим образом удовлетворить его желание, так как  когда-то  был почти разорен продолжительным процессом в верховном суде, несмотря  на  то,  что процесс был мной выигран с присуждением мне судебных издержек [71].

Король  спросил,  сколько  нужно времени для определения, кто прав и кто виноват, и  каких  это  требует расходов? Могут ли адвокаты и стряпчие  выступать  в судах  ходатаями по делам заведомо несправедливым, в явное  нарушение  чужого  права?  Оказывает ли какое-нибудь давление на чашу весов правосудия принадлежность к религиозным сектам и политическим партиям? Получили ли упомянутые мной адвокаты широкое юридическое образование, или же они  знакомы  только  с  местными, провинциальными и национальными обычаями? Принимают   ли какое-нибудь  участие  эти  адвокаты,  а  равно  и  судьи, в составлении  тех законов, толкование и комментирование которых предоставлено их  усмотрению?  Не  случалось ли  когда-нибудь,  чтобы  одни и те же лица защищали  такое дело, против которого в другое время они возражали, ссылаясь на  прецеденты для доказательства противоположных мнений? Богатую или бедную корпорацию  составляют эти  люди?  Получают ли они за свои советы и ведение тяжбы денежное вознаграждение? В частности, допускаются ли они в качестве членов в нижнюю палату?

Затем король обратился к нашим финансам. Ему казалось, что мне изменила память, когда я называл цифры доходов и расходов, так как я определил первые в пять или шесть  миллионов в год, между тем как расходы, по моим словам, превышают иногда  означенную  цифру  больше  чем  вдвое. Заметки, сделанные королем по этому поводу, были особенно тщательны, потому что, по его словам, он  надеялся извлечь для себя пользу из знакомства с ведением наших финансов и  не  мог  ошибиться в своих выкладках. Но раз мои цифры были правильны, то король недоумевал, каким образом государство может расточать свое состояние, как  частный  человек [72]. Он спрашивал, кто наши кредиторы и где мы находим деньги для  платежа  долгов.

Он был поражен, слушая мои рассказы о столь обременительных и затяжных войнах, и вывел заключение, что мы — или народ сварливый,  или  же окружены дурными соседями и что наши генералы, наверное, богаче королей [73]. Он спрашивал, что за дела могут быть у нас за пределами наших островов, кроме торговли, дипломатических сношений и защиты берегов с помощью нашего флота. Особенно поразило короля то обстоятельство, что нам, свободному  народу,  необходима наемная регулярная армия в мирное время [74]. Ведь  если  у  нас существует самоуправление, осуществляемое выбранными нами депутатами,  то — недоумевал король — кого же нам бояться и с кем воевать? И он  спросил  меня:  разве не лучше может быть защищен дом каждого из граждан его  хозяином  с детьми и домочадцами, чем полдюжиной случайно завербованных на улице за небольшое жалованье мошенников, которые могут получить в сто раз больше, перерезав горло охраняемым лицам?

Король много смеялся над моей странной арифметикой (как угодно было ему выразиться), по  которой  я  определил  численность нашего народонаселения, сложив количество последователей существующих у нас религиозных сект и политических партий. Он не понимал,  почему того, кто исповедует мнения, пагубные  для  общества, принуждают изменить их, но не принуждают держать их при себе. И если требование перемены убеждений является правительственной тиранией,  то дозволение открыто исповедовать мнения пагубные служит выражением  слабости; в самом деле, можно не запрещать человеку держать яд в своем доме, но нельзя позволять ему продавать этот яд как лекарство.

Король обратил внимание, что в числе развлечений, которым предается наша  знать и наше дворянство, я назвал азартные игры. Ему хотелось знать, в каком  возрасте  начинают  играть  и  до каких лет практикуется это занятие; сколько  времени  отнимает  оно; не приводит ли иногда увлечение им к потере состояния;  не случается ли, кроме того, что порочные и низкие люди, изучив все  тонкости этого искусства, игрой наживают большие богатства и держат подчас в  зависимости от себя людей весьма знатных и что в то же время последние, находясь постоянно в презренной компании, отвлекаются от совершенствования своего разума и бывают вынуждены благодаря  своим проигрышам  изучать  все  искусство ловкого мошенничества и применять его на практике.

Мой краткий исторический  очерк нашей  страны  за последнее столетие поверг короля в  крайнее  изумление. Он  объявил, что, по его мнению, эта история  есть  не  что иное,  как  куча заговоров, смут, убийств, избиений, революций  и  высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности, лицемерия,  вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти, сластолюбия, злобы и честолюбия.

В следующей  аудиенции  его  величество  взял  на  себя  труд  вкратце резюмировать  все,  о  чем  я  говорил;  он  сравнивал свои вопросы с моими ответами;  потом,  взяв  меня  в  руки и  тихо  лаская, обратился ко мне со следующими словами, которых я никогда не забуду, как не забуду и тона, каким они были сказаны: «Мой маленький друг Грильдриг,  вы произнесли удивительнейший панегирик вашему отечеству; вы ясно доказали,  что невежество,  леность  и  порок являются  подчас  единственными  качествами, присущими  законодателю; что законы лучше всего объясняются, истолковываются и применяются на  практике  теми, кто более всего заинтересован и способен извращать, запутывать и обходить их.

В ваших учреждениях я усматриваю черты, которые в своей основе, может быть, и терпимы, но они наполовину истреблены, а в остальной своей части совершенно замараны и осквернены. Из сказанного вами не  видно,  чтобы  для  занятия  у  вас высокого положения требовалось обладание какими-нибудь достоинствами; еще  менее  видно,  чтобы люди жаловались высокими званиями на основании их добродетелей, чтобы духовенство получало повышение за свое благочестие или ученость, военные — за свою храбрость и благородное поведение, судьи — за свою неподкупность, сенаторы — за  любовь  к  отечеству и государственные советники — за свою мудрость.

Что касается  вас  самого  (продолжал  король), проведшего большую часть жизни в путешествиях,  то  я расположен думать, что до сих пор вам удалось избегнуть многих пороков  вашей страны. Но факты, отмеченные мной в вашем рассказе, а также  ответы, которые мне с таким трудом удалось выжать и вытянуть из вас, не могут не привести меня к заключению,  что  большинство  ваших соотечественников   есть   порода   маленьких  отвратительных  гадов,  самых зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земной поверхности.»

Лишь  моя крайняя  любовь к истине помешала мне утаить эту часть моей истории. Напрасно было выказывать свое негодование, потому что, кроме смеха, оно  ничего  не  могло возбудить;  и  мне  пришлось  спокойно и  терпеливо выслушивать  это  оскорбительное  третирование моего  благородного и горячо любимого  отечества. Я искренне сожалею, что на мою долю выпала такая роль, как сожалел  бы,  вероятно, любой из моих читателей; но монарх этот был так любознателен  и  с  такой жадностью стремился выведать малейшие подробности, что ни моя благодарность, ни благовоспитанность не позволяли отказать ему в посильном удовлетворении его любопытства.

Однако же — да будет разрешено мне заметить в мое оправдание — я очень искусно обошел многие вопросы короля и каждому  пункту  придал  гораздо  более благоприятное освещение, чем то было совместимо  с  требованиями  строгой истины. Таким образом, в свой рассказ я всегда вносил похвальное  пристрастие к своему отечеству, которое Дионисий Галикарнасский  столь  справедливо  рекомендует  всем  историкам [75]; мне хотелось скрыть слабости и уродливые явления в жизни моей родины и выставить в  самом  благоприятном  свете ее  красоту  и добродетель. Таково было мое чистосердечное  старание   во  время моих  многочисленных  бесед  с этим могущественным монархом, к сожалению, однако, не увенчавшееся успехом.

Но нельзя быть слишком требовательным к королю, который совершенно отрезан от остального мира и вследствие этого находится в полном неведении нравов и обычаев других народов. Такое неведение всегда порождает известную узость мысли и множество предрассудков, которых мы, подобно другим просвещенным  европейцам, совершенно чужды. И, разумеется, было бы нелепо предлагать  в  качестве образца для всего человечества понятия добродетели и порока, принадлежащие столь далекому монарху.

Для подтверждения сказанного, а также чтобы показать прискорбные последствия ограниченного образования, упомяну здесь о происшествии, которое покажется  невероятным. В надежде снискать еще большее благоволение короля я рассказал  ему об  изобретении  три  или четыре столетия тому назад некоего порошка,  обладающего  свойством  мгновенно  воспламеняться  в каком угодно огромном  количестве  от  малейшей  искры и разлетаться в воздухе, производя при  этом  шум и сотрясение, подобные грому [76].

Я сказал, что определенное количество  этого  порошка, будучи забито в полую медную или жестяную трубу, выбрасывает,  смотря  по  величине трубы, железный или свинцовый шар с такой силой и быстротой, что ничто не может устоять против его удара; что наиболее крупные  из  пущенных таким образом шаров не только уничтожают целые шеренги солдат,  но  разрушают до  основания  самые  крепкие  стены, пускают ко дну громадные корабли с тысячами людей, а скованные цепью вместе рассекают мачты и  снасти, крошат на куски сотни человеческих тел и сеют кругом опустошение; что  часто  мы начиняем этим порошком большие полые железные шары и особыми орудиями пускаем их в осаждаемые города, где они взрывают мостовые, разносят на  куски  дома,  зажигают  их,  разбрасывая во все стороны осколки, которые проламывают  череп  каждому, кто случится вблизи;  что мне в совершенстве известны составные части этого порошка, которые стоят недорого и встречаются повсюду;  что  я  знаю,  как  их  нужно  смешивать,  и могу научить мастеров изготовлять металлические трубы, согласуя их калибр с остальными предметами в  королевстве его  величества, причем самые большие не будут превышать ста футов  в длину, и что, наконец, двадцать или тридцать таких труб, заряженных соответствующим  количеством  пороха  и соответствующими ядрами, в несколько часов  разрушат  крепостные  стены  самого большого города в его владениях и обратят в развалины всю столицу, если бы население ее вздумало сопротивляться его неограниченной власти.

Я скромно предложил его величеству эту маленькую услугу в знак благодарности за многие его милости и покровительство. Выслушав  описание этих разрушительных орудий и мое предложение, король пришел в  ужас. Он  был  поражен,  как  может такое бессильное и ничтожное насекомое,  каким  был я  (это его собственное выражение), не только питать столь  бесчеловечные мысли, но и до того свыкнуться с ними, чтобы совершенно равнодушно рисовать сцены кровопролития и опустошения как самые обыкновенные действия этих разрушительных машин, изобретателем которых, сказал он, был, должно быть, какой-то  злобный  гений, враг рода человеческого. Он заявил, что,  хотя  ничто  не  доставляет  ему такого удовольствия, как открытия в области  искусства  и  природы,  тем  не менее он скорее согласится потерять половину   своего  королевства,  чем  быть  посвященным  в  тайну  подобного изобретения,  и  советует  мне, если я дорожу своей жизнью, никогда больше о нем не упоминать.

Странное действие узких принципов и ограниченного кругозора! Этот монарх, обладающий всеми качествами,  обеспечивающими  любовь, почтение и уважение,   одаренный большими  способностями,  громадным  умом,  глубокой ученостью  и  удивительным талантом управлять, почти обожаемый подданными, — вследствие  чрезмерной ненужной  щепетильности,  совершенно непонятной нам, европейцам,  упустил  из  рук  средство,  которое сделало бы его властелином жизни, свободы и имущества своего народа. Говоря так, я не имею ни малейшего намерения   умалить   какую-нибудь   из  многочисленных  добродетелей  этого превосходного  короля, хотя я отлично сознаю, что мой рассказ сильно уронит его  в мнении читателя-англичанина; но я утверждаю, что подобный недостаток является следствием невежества этого народа,  у которого политика до сих пор  не  возведена  на степень науки, какою сделали ее более утонченные умы Европы.

Я очень хорошо помню, как однажды в разговоре с королем мое замечание насчет того, что у нас написаны тысячи  книг об искусстве управления,  вызвало у него (в  противоположность моим ожиданиям) самое нелестное мнение о наших умственных способностях. Он заявил, что ненавидит и презирает всякую  тайну,  утонченность  и  интригу как у государей, так и у министров. Он не мог понять, что я разумею под словами «государственная тайна», если дело не касается неприятеля или враждебной нации. Все искусство управления  он ограничивает самыми тесными рамками и требует для него только здравого смысла, разумности, справедливости, кротости, быстрого решения уголовных  и гражданских дел и еще нескольких очевидных для каждого качеств, которые не стоят того, чтобы на них останавливаться. По его мнению, всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том  же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе.

ПРИМЕЧАНИЯ:
[70] «…быть членами верховного суда…» — Несправедливость верховного суда по отношению к Ирландии Свифт осудил в памфлете «Краткий обзор положения Ирландии».

[71] «…был почти разорен продолжительным процессом в верховном суде…»
— В оригинале: «канцлерским» — «chancery». Канцлерский суд был основан для ведения гражданских дел; заслужил печальную известность бюрократическими проволочками, растягивавшими процесс на длительный срок и поглощавшими все средства тяжущихся сторон.

[72] «…может расточать свое состояние…» — Национальный долг Англии ко времени написания «Гулливера» достиг таких размеров, что вызывал в обществе тревогу, разделяемую и Свифтом.

[73] «…наши генералы, наверное, богаче королей.» — Намек на герцога Мальборо, нажившего на войне за испанское наследство огромное богатство.

[74] «…необходима наемная регулярная армия…» — В английском парламенте постоянно велись дебаты на эту тему между тори и вигами, причем первые утверждали, что Англии как морской державе нужен флот, а не постоянная армия.

[75] Дионисий Галикарнасский (I в. до н. э.) — греческий историк. Часть своей жизни провел в Риме. Автор многотомного труда «Археология».

[76] «…три или четыре столетия тому назад…» — Самая ранняя дата упоминания об огнестрельном оружии — 1325 г. Примерно в это же время жил изобретатель пороха, немецкий монах Бертольд Шварц.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s