Пацифистский смысл романа Льва Толстого «Война и мир»

Пацифистский смысл романа Льва Толстого «Война и мир».

Гололоб Г.А.

ОГЛАВЛЕНИЕ:
Введение
1.    Дебаты вокруг названия романа.
2.    Легенда о «зеленой палочке».
3.    Духовное прозрение Льва Толстого.
4.    Переход от милитаризма к пацифизму.
5.    Исторический подтекст содержания романа.
6.    Антимилитаристские мотивы в романе.
7.    Пацифистские мотивы в романе.
Заключение

Введение
При жизни Льва Толстого роман «Война и мир» издавался в России 12 раз и 76 раз в тринадцати зарубежных странах. После кончины Толстого эта книга была издана еще шесть раз. В советское время роман «Война и мир» был издан 271 раз, общим тиражом 18 835 000 экземпляров (сведения Всесоюзной книжной палаты на 1 января 1981 г.). Недавно автор этих строк поинтересовался у продавца подержанных книг: «Как раскупается «Война и мир» Толстого?» И услышал такой ответ: «Опираясь на опыт нескольких лет моей практики, могу с уверенностью сказать, что этот роман никогда не залеживался». «А сегодня у Вас он есть в наличии?» «Только в одном экземпляре. Но я скупаю его без каких-либо торгов и в любом количестве». И это при миллионных тиражах!!! Подобными были отклики и других продавцов этой книги. Почему же этот роман привлекал и продолжает привлекать к себе людей? Что в нем содержится такое особенное, что читательский интерес к нему не прекращается и поныне?

Упоминание о романе-эпопее Льва Толстого «Война и мир» рисует в обыденном сознании образ произведения более реалистичного, чем антимилитаристского. Конечно, на отражение идеала «священной войны» оно никак не претендует, но в верности учению о «справедливой войне» ему, кажется, нельзя отказать. Таково общее мнение литературных критиков, следующих накатанной «патриотической» тропой. До недавнего времени это мнение почти никем не подвергалось сомнению, хотя иногда толстоведы оговаривали миротворческий характер содержания этого романа. Приятное исключение составляет антимилитаристское понимание сути этого романа, высказанное таким советским исследователем, как С.Н. Чубаков (см. Чубаков С.Н. Лев Толстой о войне и  милитаризме. Минск: Издательство БГУ им. В.И. Ленина, 1973).

Тем более, интересно выслушать аргументацию альтернативной точки зрения, состоящей в том, что основной идеей написания этого романа было стойкое убеждение в необходимости достижения мира, а не простое описание военной реальности или выражение протеста против сугубо «захватнических» войн. Согласно этому убеждению, автор романа не мечется в диалектической агонии, вызванной антитезой «война-мир», но однозначно осуждает первую и одобряет второй. Эту точку зрения нам и предстоит обосновать в данном исследовании.

Как известно, к написанию романа «Война и мир» Лев Толстой (1828-1910) приступил в октябре 1863 года, а закончил его к декабрю 1869 года. Это значит, что время написания этого романа выпадает на период вначале глубоких размышлений, а затем и мучительных поисков Толстым смысла своего существования, которые предшествовали т.н. «великому перелому» в мировоззрении автора, приходящимся на середину 1870-х годов. Этот перелом привел Льва Толстого не только к полному отказу от идеологии милитаризма и какой-либо политической деятельности, но и к принятию христианской версии пацифизма.

Конечно, мы не может считать этот роман пацифистским в полном смысле этого слова, поскольку сам автор писал его лишь в «переходной период» своего духовного становления. Тем не менее, завершение этого романа произошло уже в тот момент, когда мировоззрение автора подошло вплотную к пацифизму (последовавшая за ним «Анна Каренина» имеет уже другую тематику). И хотя великий писатель действительно начинал свой роман в некотором патриотическом настроении, во второй его половине он уже начала направлять свои рассуждения в русло христианского пацифизма. Иными словами, мы вполне можем ожидать присутствия в этом романе определенных предпосылок тому перелому в жизненном кредо писателя, который полностью оформился в таком качестве немного позже. К изучению этого вопроса мы и приступим. Цитаты взяты из: Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений в 90 томах (мы будем обозначать первой цифрой номер тома, а второй – страницу).

1. Дебаты вокруг названия романа.
Литературные критики не согласны между собой по вопросу, почему этот роман Лев Николаевич назвал именно «Война и мир». Почему этот роман, первоначально посвященный описанию нелегкой судьбе декабриста, в конце концов, получил название «Война и мир»? Ну, с «войной» нам понятно – Толстой был четыре года солдатом, да и описывал он в этом романе ряд сражений, включая и знаменитое Бородинское войны 1812 года, однако причем же здесь «мир»? Этот вопрос интригует и тем более, чем становится ясным, что послевоенное время не дало настоящего мира или благосостояния простому народу – главному действующему лицу романа Толстого. Великого писателя никогда не интересовало просто мирное время, понимаемое в смысле отсутствия войн, но он всегда вкладывал в это слово высокое нравственное качество, т.е. идеал т.ск. «великой троицы»: любви, добра и истины.

Существует мнение о том, что под «миром» Толстой понимал «общество», поскольку в издании 1913 года, осуществленном под редакцией П.И. Бирюкова, слово мир» почему-то оказалось заменено на «мір», причем лишь один раз из восьми случаев его написания. Это значит, что название «Война и мир» выражало идею гнетущего влияния войны на простой народ или все слои общества. Соответственно и “война” должна означать не одни военные действия враждующих армий, но и любую враждебность людей в мирной жизни, разделенной социальными и нравственными барьерами. Однако для отражения этой идеи лучше подходит название «Ненависть и любовь», чем «Война и мир».

Под словом «война» все имеют в виду т.н. «отечественную» войну 1812 года, однако роман описывает не только ее, но и ее первопричину – войну 1805-1807 годов, а они отличаются друг от друга, как небо от земли. Так о какой же конкретной войне могла идти речь? Даже если бы идейный замысел этого названия состоял в том, чтобы показать, как эта (по умолчанию, освободительная) война отразилась на разных слоях российского общества, все же это была бы лишь постановка вопроса без предложения какого-либо ответа, на что Толстой никогда бы не пошел. Неслучайно, среди исследователей творчества Толстого эта точка зрения не возобладала.
На опечатку в издании П.И. Бирюкова недавно обратила свое внимание Н. Еськова (см. Еськова Н. О каком «мире» идет речь в «Войне и мире»? / Наука и жизнь, № 4, апрель, 2015). Здесь же она выдвигает интересное предположение: «В популярной книге С.Г. Бочарова «Роман Л. Толстого «Война и мир» (М., 1987) есть высказывание: «Заглавие будущей книги Толстого было как будто предугадано в словах пушкинского летописца:
Описывай, не мудрствуя лукаво,
Все то, чему свидетель в жизни будешь:
Войну и мир, управу государей,
Угодников святые чудеса…»
(С. 146, сноска.)
Может быть, эти слова великого поэта и подсказали Толстому название его великой эпопеи?»

Так это было или иначе, но странным является появление самой возни вокруг этой теории. Невольно напрашивается вопрос: «Кому же это захотелось скрыть пацифистский смысл названия этого выдающегося романа Толстого, злоупотребив обыкновенной типографической ошибкой?» Если эта проблема надумана, то нам следует задать все тот же вопрос: «А где представлена тема мира в этом романе?» Если слово «мир» в название этого романа было введено самим автором, то произошло это далеко не случайно, а значит мы вправе искать в этом произведении и соответствующий этому слову идейный смысл. Очевидно, что Толстой противопоставлял войне мир, а не просто сравнивал их между собой как злую реальность и добрую мечту.

Антитезу войны и мира можно обнаружить в следующем эпизоде, хотя он несет вроде бы косвенную смысловую нагрузку: ужас смерти сотен людей на плотине во время отступления русской армии после Аустерлица Тол¬стой сравнивает с видом той же плотины в другое время, когда здесь «столько сиживал старичок-мельник с удоч¬ками в то время как его внук, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу». Здесь также можно упомянуть и изображенный автором страшный итог Бородинского сражения: «Несколь¬ко десятков тысяч человек лежали мертвы¬ми в разных положениях на полях и лугах, на которых сотни лет одновременно уби¬рали урожай и пасли скот крестьяне дере¬вень Бородина, Горок, Ковардина и Сеченевского».

Высказывались также мнения о том, что Толстой противопоставлял войне не общественный мир, а лишь индивидуальный, духовный, либо подразумевал какой-то перелом в истории международных отношений, с которым он мог связывать свои надежды на мир во всем мире. Наконец, было выдвинуто и вообще банальное представление о том, что в романе описываются лишь два периода времени: военный и послевоенный, в действительности весьма далекий от настоящего мира. О каком мире (как в России, так и за рубежом) может идти речь после прочтения этих слов: «А в Европе произошла реакция, и все государи стали опять обижать свои народы» (Эпилог, часть 2, глава 1)?

Известно, что вся долгая военная баталия Александра Первого с Наполеоном закончилась весьма омерзительным «миром», знаменующим собой торжество крепостной монархии над зарождающейся демократией во всей Европе. Противопоставлял ли автор революционную войну Наполеона монархическому миру Александра Первого? Мало вероятно, поскольку история свидетельствует нам о том, что оба эти самодержца были весьма честолюбивыми людьми, так что ни с кем из них невозможно было ассоциировать это понятие. Поэтому чаще высказывалось мнение о том, что «мир» Толстого был связан с нравственным совершенствованием каждого отдельного человека, от чего зависело также и преодоление милитаризма и связанной с ним военной проблемы.

Тем не менее, откровенным мистицизмом, далеким от рационализма Толстого, отдает мнение о противопоставлении войны как общественного явления миру как внутреннему состоянию каждого отдельно взятого человека. Конечно, литературным аналитикам романа «Война и мир» известно, что изначально он был за¬думан как роман о возвратив¬шемся из ссылки декабристе, который, пересмотрев свои взгляды и осудив революционное прошлое, стал проповедником нравственного самосовершенствования. Однако маловероятно, чтобы личное совершенствование, замкнутое внутри себя самого, могло стать достойной альтернативой войне как общественному явлению, ведь Толстой никогда не отстранялся от ненасильственного способа решения социальных проблем современности.

В любом случае, весьма странным выглядит одно уже то, что столь грандиозное художественное полотно разделило критиков по самому важному вопросу – идейному значению названия романа «Война и мир». Не напоминает ли это положение ту же таинственность истоков упомянутого нравственного прозрения великого русского писателя, с которым нам и следует связать мотивацию названия этого романа? Как бы там ни было, но употребление слова «мир» в названии великого шедевра нам все-таки предстоит объяснить. И сможем мы это сделать лишь тогда, когда проанализируем присутствие пацифистской тематики в самом содержании романа.

Конечно, нам следует отметить то, что данное название было присвоено самим Толстым своему роману не сразу, а лишь когда были изданы первые три тома. Толстой рассчитывал, что они увидят свет еще до конца 1867 года, а название для всего произведения все еще никак не было выбрано. «1805 год» не годился, поскольку действие последнего на тот момент тома простиралось до 1812 года. Толстой хотел было дать ему название «Все хорошо, что хорошо кончается», чтобы придать книге поэтичность английского романа, но вдруг оказалось, что подходящее название ему подсказал небольшой труд французского писателя и анархиста Пьера Прудона, опубликованный в 1861 году и переведенный на русский в 1864-м. В итоге 17 декабря 1867 года «Московские ведомости» опубликовали анонс, в котором говорилось о скором выходе в свет важного произведения графа Льва Толстого под названием «Война и мир». Это не значит, что к тому времени Толстой не имел никакого представления об идейном замысле своего романа. Это говорит лишь о том, что он искал наиболее звучащее и отвечающее этому замыслу название. Тот факт, что он выбрал именно это название, свидетельствует о том, что теме мира он уделил в этом романе значительное место.

2. Легенда о «зеленой палочке».
Легенду о «зеленой палочке» Лев Толстой услышал в детстве от своего любимого брата, Николая. Из трех старших братьев Толстого он был самым набожным и скромным, но преждевременно (в 1860 году) скончался от туберкулеза. Когда Николаю было двенадцать лет (а самому Льву только семь), он объявил всей семье, которая принадлежала к старому дворянскому роду, о существовании великой тайны. Если ее раскрыть, никто больше не умрет, не станет войн и болезней, и люди будут счастливы. Остается лишь найти «зеленую палочку», зарытую на краю оврага. На ней эта тайна и записана.

Через два года после озвучивания этой истории умер отец семейства, а мама умерла еще раньше – в 1830 году при родах последнего ребенка, Марии. Воспитанием осиротевших детей занималась вначале дальняя родственница Т.А. Ергольская, потом тетка по отцу графиня А.М. Остен-Сакена, а после 1840 года – его родная тетушка, П.И. Юшкова, о которой он так тепло отзывался позже в своих воспоминаниях. И все это время дети помнили эту историю о «зеленой палочке».

Хотя нам немного известно о том, как именно воспитывались они после того, как сделались круглыми сиротами, трудно себе представить, чтобы эта легенда не имела под собой никаких духовных оснований. Скорее всего, стремление к миру и желание блага для всех людей было заложено в основу развития нравственных ценностей осиротевших детей. Рано или поздно, но посеянное общими усилиями родителей и их преемников зерно добра в ком-то из этих детей непременно должно было прорасти.

Так или иначе, но Толстой стал ненавидеть насилие еще с детства. В дополнениях к его биографии, написанной П. И. Бирюковым, приведен эпизод из его отрочества о том, гувернер-француз Сен-Тома пытался применить к нему жестокие меры наказания и как это на него подействовало. «Не помню уже, за что, — вспоминал Толстой, — но за что-то самое незаслуживающее наказания St. Thomas, во-первых, запер меня в комнате, а потом угрожал розгой. И я испытал ужасное чувство негодования и возмущения и отвращения не только к St. Thomas, но к тому насилию, которое он хотел употребить надо мною. Едва ли этот случай не был причиной того ужаса и отвращения перед всякого рода насилием, которые я испытывал всю свою жизнь» (34:39).

Толстовед Константин Ломунов отмечает: «В соответствии с завещанием Толстого, его похоронили в яснополянском лесу «Заказ», на краю большого оврага, где, как говорил его любимый брат Николенька, схоронена «зеленая палочка». Когда люди найдут ее, они прочтут на ней написанные слова о том, как сделать всех счастливыми, и тогда, по убеждению Николеньки, «не будет ни болезней, никаких неприятностей, никто ни на кого не будет сердиться и все будут любить друг друга, все сделаются муравейными братьями» (Ломунов К.Н. Жизнь Льва Толстого. М.: Художественная литература, 1981, с. 2001). Что же это за муравейные братья? «По поводу этих слов Толстой замечает: «Вероятно, это были моравские братья, о которых он слышал или читал, но на нашем языке это были муравейные братья» (36:741)» (там же).

Кажется, этим детским мечтам пришлось сбыться, когда к середине 1870-х годов в мировоззрении Льва Толстого обозначился резкий мировоззренческий кризис (пять последующих лет пошло на его преодоление, которое сам писатель воспринял как духовное «прозрение»). Именно в это время Толстой обратился от описания реальности к размышлению над нею. Почувствовав всю тщетность и бессмысленность великосветской жизни, он, в конце концов, пришел к подлинному обращению в христианство, хотя и попытался осмыслить его рациональным образом.

Самые зрелые пацифистские убеждения Толстой впервые выразил в своей «Исповеди», которую он начал писать в 1879 году. А. Гусейнов говорит по этому поводу следующее: «Почти всюду, где Толстой говорит о происшедшей с ним перемене, он в той или иной форме ссылается на 50-летие. Сам период кризиса длился не менее четырех-пяти лет. В марте 1877 года Софья Андреевна в дневнике со слов Толстого пишет о страшной религиозной борьбе, в которой он находится в последние два года. Следовательно, в 1875 году это уже началось» (см. Гусейнов А.А. Л.Н. Толстой: непротивление злу насилием / Опыт ненасилия в XX столетии. Социально-этические очерки. Под ред. Р.Г. Апресяна. М.: Аслан, 1996). Однако в 1878 году Толстой принял лишь христианскую разновидность пацифизма, а в 1875 году только вступил в период кризиса.

Все это не способно опровергнуть наше убеждение в том, что рассуждать о недопустимости ведения каких-либо войн Толстой мог начать еще раньше. В пользу своего мнения мы можем процитировать ту же «Исповедь», где говорится: «Со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого давно были во мне» (23:40). Эти задатки мы можем увидеть, причем в довольно зрелых формах, и в романе Толстого «Война и мир», содержащем в себе не только антимилитаристские, но и пацифистские высказывания.

Антимилитаризм Толстого ведет свое начало от «Философских замечаний на речи Жан-Жака Руссо», которые он, еще будучи студентом, внес в 1847 году в свой дневник. Затем постепенно его антимилитаризм переходит в пацифизм. Например, уже в конце второго севастопольского рассказа (1855 г.) присутствует рассуждение автора в духе христиански мотивированного пацифизма. Особенно сильно подействовали на Толстого смертная казнь гильотиной, которую он наблюдал в 1857 году в Париже. «Это зрелище мне сделало такое впечатление, — сообщает он в письме В.П. Боткину, — от которого я долго не опомнюсь. Я видел много ужасов на войне и на Кавказе, но ежели бы при мне изорвали в куски человека, это не было бы так отвратительно, как эта искусная и элегантная машина, посредством которой в одно мгновение убили сильного, свежего, здорового человека» (60:167). В рассказе «Три смерти» (1858 г.) Толстой рассматривает разные отношения к смерти, не переставая удивляться жестокости ее законного выражения. А все это имело место за целых десять лет до написания третьего тома романа «Война и мир», где впервые в наиболее четком виде появляются пацифистские темы.

В своей самой первой философской статье, написанной в начале 1860-х, Толстой писал следующее: «Что такое понятие (силы) насилия? Принуждение одним (лицом) другого сделать или терпеть то, что этот другой считает несправедливым. Насилование может быть сделано только сильнейшим и претерпено слабейшим» (7:121). Далее автор статьи ставит сложнейший вопрос: будет ли когда-нибудь найдено решение антиномии «насилие-ненасилие»? И дает такой ответ: «Вечное движение от низших областей идеи справедливости к высшей есть вечная задача человечества» (7:122-123). По его мнению, осуществляется это движение на основе с трудом достигаемого единомыслия людей: «Чем больше единомыслие, тем меньше людей, терпящих насилие. Чем выше область идеи, в которой люди единомышленны, тем менее жестоко это насилие. Потому что самое насилие несправедливо. Наконец приходит к уничтожению идея насилия» (7:12). Как видим, здесь представлен довольно высокий уровень пацифизма, которому автор с этого времени никогда не изменял.

Темой пацифизма Толстой занимался даже во время написания романа «Война и мир». Так, К. Ломунов отмечает: «Еще в 1868 году, работая над последним томом «Войны и мира», Толстой начал писать статью «Прогресс», главная мысль которой заключена в тезисе: «Лучшие умы направлены в Европе на орудия смерти и сообщения – оба орудия уничтожения» (7:130). Примечательно, что это было написано под впечатлением книги Уильяма Гиклинга Прескотта «История завоевания Перу», в которой рассказано, как завоеватели-испанцы варварски уничтожили древнюю культуру перуанцев» (Ломунов К. Жизнь Льва Толстого. М: Художественная литература, 1981, с. 222). Все это говорит о постепенном характере духовного становления Толстого, в целом, и его пацифистских убеждений, в частности, включая и время написания этого романа.

3. Духовное прозрение Льва Толстого.
В какую же сторону двигалось самосознание писателя и к чему оно, в конце концов, пришло? Безусловно, хотя и не всегда последовательным образом, но оно двигалось к пацифизму, приобретшему у Толстого очевидные черты анархизма. По крайней мере, до того, как он приступил к написанию романа «Война и мир», он уже зарекомендовал себя как заядлый критик государственных устоев, почему и находился на особом счету у полиции, считаясь небезопасным для государства. И это началось с того, что Лев Толстой начал осуждать какое-либо принуждение, в начале в области педагогики, затем – во всех областях человеческой жизни.

Хотя в свои пятьдесят лет от роду Толстой уже был всемирно известным писателем благодаря своим «Войне и миру» и «Анне Карениной», духовными поисками он занимался примерно с тридцатилетнего возраста, о чем свидетельствует Г. Галаган: «Сознание трудностей не только перехода от одного жизнепонимания к другому, но и поступательное движение внутри каждого из них и обусловило сосредоточенность Толстого (и художника, и публициста) в 60-70-е годы на исследовании той стадии духовной эволюции человека, которая предшествует обретению веры» (Г. Галаган. Комментарии. Исповедь / Толстой Л. Исповедь. В чем моя вера? Л., 1991, с. 364).

Однако, если такие «озарения», с точки зрения христианской веры, случаются неоднократно и собственно не способны кого-либо удивить, то для неверующих исследователей творчества Толстого данный, можно сказать, «полный разворот» его жизненных установок и ценностей оказался полной неожиданностью. Действительно, как мог выдающийся к этому времени писатель-патриот в одно мгновение превратиться в пацифиста, способного написать следующее: «Мой метод по своей сути революционный. Если народ империи будет отказываться, что я считаю необходимым, от военной службы, если он будет отказываться платить подати, на которые содержится армия — это орудие насилия, то нынешняя система правления не устоит» (цит. по: Кеннан Д. В гостях у графа Толстого // Л.Н.Толстой в воспоминаниях современников: В 2-х т. Т. 1. М., 1978, с. 374). Однако в реальности эта перемена опиралась на долгие годы мучительных духовных поисков, неизвестных общественности.

Хотя в литературоведении утвердилось мнение о неожиданном появлении некоего психологического надлома в мировоззрении великого русского писателя, проанализировать причины его ни у кого не нашлось ни смелости, ни сил. Его можно было бы вообще проигнорировать, если бы не одно досадное «но»: больно уж радикальным и резким был этот духовный разворот Толстого, если говорить не о времени, а о силе перемены его убеждений.

В своей «Исповеди» (1879-1880) Толстой описал тот момент, который обозначил его переход от прежних мировоззренческих убеждений к новым, религиозным, духовным.
Это случилось, когда ему было, по его же признанию, около пятидесяти лет. «Первые сомнения Толстого в «пути мысли» относятся еще к середине 1850-х годов… В наброске «О религии» (1865) все это «неразрешимое» и «непонятное» (ППС, т. 17, с. 374, 376, 379) ставит в прямую связь с главным вопросом человечества: «Что я? Зачем я живу? Что будет после смерти?» (там же, т. 7, с. 124). Этот «ход мысли» находит нравственное осмысление в «Войне и мире» (Безухов, Болконский), в «Анне Карениной» (Левин). Чувство, «вытекающее из сердца», Толстой называет в середине 1870-х гг. «знанием сердечным»…» (Г. Галаган. Там же, с. 382).

Затем Толстой начал изучать зарубежный пацифизм по книгам квакера Джонатана Даймонда (1796–1828) «О войне», американского философа Адина Балу (1803–1890) «Христианское непротивление» и аболициониста Уильяма Ллойда Гаррисона (1805-1879) «Бостонская декларация» 1838 года (см. П.Ч. Бори, «Развитие идеи ненасилия: “непротивление” у Льва Толстого», в книге Долгий путь российского пацифизма под ред. Т.А. Павловой (Москва: Институт всеобщей истории РАН, 1997), с. 88-96). После этого он значительно развил эти идеи в своих статьях «Патриотизм или мир?», «Приближение конца», «Письмо к фельдфебелю», «По поводу конгресса о мире», «Не убий», «Солдатская памятка», «Офицерская памятка», «Конец века», «Закон насилия и закон любви» и других, но особенно в книгах «В чем моя вера?» (1884) и «Царство Божие внутри вас» (1890-1893).

Биографы графа Толстого свидетельствуют о том, что он не сразу пришел к новой парадигме, поскольку долгое время мучился над разрешением болезненных для него вопросов. Поскольку нам важно отметить те предпосылки, которые побудили писателя к пересмотру его жизненных ценностей, мы должны обратить свое внимание, по крайней мере, на десять предыдущих лет писателя, которые можно назвать «переходными». Начало этого периода совпадает примерно с серединой 1860-х годов, когда роман «Война и мир» (1863-1869) находился в разгаре своего идейного формирования. Не приходится сомневаться в том, что вместе с романом  «Анна Каренина» (1873-1877) он отражает начальный этап в идейном переломе мировоззрения великого писателя.

Ниже мы попытаемся обнаружить некоторую связь между творчеством и личными исканиями Льва Толстого в этот период, обращая в основном внимание на отношение автора к темам войны и мира. Далее нам предстоит разобрать идейную основу романа Толстого «Война и мир», поскольку, в отличие от «Анны Каренины», он имеет сугубо общественный смысл. Главная наша идея состоит в том, что примерно в середине написания романа «Война и мир» Толстой уже не был просто писателем-реалистом патриотического направления, но при описании военных сражений и поведения различных людей на войне и в армии выражал свои не только антимилитаристские, но и пацифистские убеждения. Все положительные герои этого романа (особенно главные: Пьер Безухов и Андрей Болконский), в конце концов, осуждают ту войну, которая велась в интересах не самого народа, а честолюбивых амбиций власть предержащих лиц. Тема же «патриотизма» к концу содержания романа совсем угасает и отходит на задний план.

Примерно таким было и становление моральных убеждений автора: вначале Толстой разуверился в идее государственного принуждения в сугубо российском его варианте, а затем и в международном. Что же касается определенного присутствия в романе «патриотического» элемента, то очевидно, что с его помощью автор выступил в защиту простого российского народа против алчного господства собственного монарха. Поскольку же этот патриотизм не был личным убеждением автора, он не может противоречить тому, что Лев Толстой осуждал принуждение как принцип, т.е. в любых его формах. На наш взгляд, именно этим наблюдением характеризуется «переходной» период в творчестве Толстого, завершившийся написанием романа «Анна Каренина» в 1877 году и состоящий из десяти лет переживаемого им кризиса.

4. Переход от милитаризма к пацифизму.
Принадлежность к высшему классу, всегда связанному с несением воинской службы, ко многому обязывала Толстого с самого его детства. Даже прапрадед, прадед и дед будущего писателя были военными. Впоследствии Лев Николаевич отмечал: «Мне в детстве внушено было всю энергию мою направить на молодечество охоты и войны…» (57:181). Не удивительно, что, будучи «одним из четырёх сыновей отставного подполковника», в конце апреля 1851 года Толстой отправляется на Северный Кавказ в станицу Старогладковскую в качестве волонтёра, где проходил в это время военную службу его старший брат, Николай Николаевич.

Свои патриотические чувства юный Толстой выразил в черновом варианте рассказа «Набег», написанного им в 1853 году под впечатлением кавказского опыта: «Кто станет сомневаться, что в войне русских с горцами справедливость, вытекающая из чувства самосохранения, на нашей стороне? Ежели бы не было этой войны, что бы обеспечивало все смежные богатые и просвещенные русские владения от грабежа, убийств, набегов народов диких и воинственных?» (цит. по: Зверев А., Туниманов Ж. Лев Толстой. М., 2006. (Серия ЖЗЛ), с. 70). Тем не менее, в своих письмах этой поры Толстой признавался, что отправился на Кавказ не только для того, чтобы испытать свою храбрость, но и просто узнать, что такое война.

Став военным, двадцатидвухлетний Толстой сильно увлекся игрой в карты. Каждый раз, садясь играть, он надеялся улучшить положение выигрышем, но снова и снова оказывался в проигрыше. В один из таких вечеров Толстой сблизился с молодым чеченцем Садо, жителем аула, занятого русскими. Поскольку чеченец не умел считать, компаньоны по игре безжалостно обманывали его. Лев взял юношу под свое покровительство, и тот, полный признательности, предложил ему стать «кунаками», т.е. друзьями на жизнь и на смерть. С этим Садо произошел один случай, укрепивший веру Толстого в реальность Божьей помощи.

В это время финансовое положение Толстого было очень тяжелым. В январе 1852 года наступал срок платежа по векселю Кноррингу, но у начинающего писателя не было никакой возможности выполнить обещание. В последней надежде он взывает о помощи к Богу. «На молитве вечером я горячо молился, чтобы Бог помог мне выйти из этого тяжелого положения, – сообщает Толстой своей тетушке. – Ложась спать, я думал: „Но как же возможно мне помочь? Ничто не может произойти такого, чтобы я смог уплатить долг“. Я представлял себе все неприятности по службе, которые мне предстоят в связи с этим; как он [Кнорринг] подаст ко взысканию, как по начальству от меня будут требовать отзыва, почему я не плачу и т. д. „Помоги мне, Господи“, – сказал я и заснул».

Пока Толстой спал, его кунак Садо играл с офицерами в Старом Юрте и отыграл у Кнорринга вексель. На другой день он передал его Толстому в письме через Николая. Получив письмо с этой вестью, Лев смотрел на вексель и не знал, кого благодарить – Бога или Садо. «Разве не изумительно, что на следующий же день мое желание было исполнено, то есть удивительна милость Божия к тому, кто ее так мало заслуживает, как я. И как трогательна эта преданность Садо, не правда ли?» – рассказывал он в том же письме тетушке.

Вскоре юношеское увлечение славой и стремление повысить воинское звание сменилось критическим рассуждением над смыслом этой войны. Конечно, молодой Толстой, участвуя в Кавказской войне в звании фейерверкера 2-го класса, вскоре был произведен в офицеры «за отличие в делах против горцев». Однако из-за постоянной опасности быть убитым, которая сопровождала каждое дело «против горцев», в письме к Т. Ергольской от 12 января 1852 года он назвал свое решение приехать на Кавказ «непродуманным».

Почти три года жизни Толстого на Кавказе легли в основу написания им т.н. «военных рассказов» («Набег», «Рубка леса», «Разжалованный»), а также повести «Казаки». Их настроение совпадает с лермонтовской поэмой «Валерик»:

И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?

В этом стихотворении, посвященном битве при реке Валерик, Лермонтов рассматривает войну как бессмысленную резню.

Подобно ему, Лев Толстой в своем «Набеге» восклицает: «Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных? Все недоброе в сердце человека должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и добра… Как могли люди среди этой природы не найти мира и счастья?» А затем в своих набросках добавляет следующее: «Война? Какое непонятное явление в роде человеческом… Справедливо ли, необходимо ли оно? Внутренний голос всегда отвечает: нет. Одно постоянство этого неестественного явления делает его естественным, а чувство самосохранения справедливым». Вспоминая позже эти события, Толстой признавался, что именно на Кавказе он «стал думать так, как только один раз в жизни люди имеют силу думать» (60:273).

При этом одно событие оказало на Толстого наиболее сильное воздействие: 18 февраля 1853 года он чуть не погиб от обстрела неприятеля. Позже он писал об этом следующее: «Был в сраженье, и ядро попало в колесо пушки, которую я наводил» (76:101). С этого времени, Толстой начал утверждать, что его спасло Божье провидение, так что он даже уверовал в особую историческую роль, которую он должен был еще понять и осуществить в своей жизни. Правда, в это время Толстой еще оставался милитаристом, хранимым Божьим промыслом, однако его милитаризм уже перестал быть «священным», но приблизился к понятию «справедливого». В «Набеге» даже поручик Розенкранц, убежденный в том, что «чувства ненависти, мести и презрения к роду человеческому были самые высокие поэтические чувства», ухаживал за раненым чеченцем как за «ближайшим другом, и когда тот вылечился, с подарками отпустил его».

Когда в январе 1853 года начался очередной поход на чеченцев, руководимых Шамилем. Толстой, для которого подобные вылазки утратили остроту новизны, видел в них лишь бесполезные и удручающие стороны. «Война такое несправедливое и дурное дело, что те, которые воюют, стараются заглушить в себе голос совести», – записал он в дневнике 6 января 1853 года.

Прямое авторское слово у Толстого», как точно заметил М. Бахтин, несло содержательную нагрузку «полемической дегероизации Кавказа, войны и военного подвига», поскольку это была захватническая война. Последним обстоятельством объясняется то, что кавказская война не могла уже устраивать Льва Николаевича, так что под влиянием подлинного патриотического чувства он переводится в Дунайскую армию, где служит с 12 марта по начало ноября 1854 г. (когда и был произведен в прапорщики). Однако в боях ему участвовать не пришлось: в сентябре 1854 г. началась осада Севастополя, и 7 ноября Толстой оказался уже в осажденном городе. За четыре года и десять месяцев военной службы Л.Н. Толстой на собственном опыте узнал, что такое война, в том числе и защитная. Именно к этому времени относятся его полные антимилитаристского реализма «Севастопольские рассказы» (1855).

Уже в это время Толстого обвиняют в непатриотичности его взглядов. Например, рассказ «Севастополь в мае» вызвал резкое недовольство цензоров. После первого прочтения, когда текст был уже набран, его затребовал лично начальник комитета по цензуре и вычеркнул из него все, что показалось ему антипатриотичным, так что в «Современнике» был опубликован изуродованный вариант этого рассказа. К этому времени относятся намерения писателя совсем оставить воинскую службу. «Лень ужасная. Необходимо выйти из вредной для меня колеи военной жизни», – записал он в дневник 27 октября 1855 года (47:64).

В Севастополе у Толстого появляются первые сомнения в нравственной порядочности военного командования, поскольку многие его проекты по реформированию армии были умышленно преданы забвению. «По долгу присяги, — пишет Толстой о мотивах своих предложений по реформированию армии, — а еще более по чувству человека, не могу молчать о зле, которое открыто совершается передо мной и очевидно влечет за собой погибель миллионов людей — погибель силы, достоинства и чести отечества» (4:285-286).

По этой же причине его незаслуженно обходили наградами. Правда, за добросовестную службу он все же был награжден «Орденом Анны» четвертой степени с надписью «За храбрость», медалями «За защиту Севастополя» и «В память Восточной войны 1853-1856 гг.», а также трижды представлялся к награждению Георгиевским крестом, но в силу различных обстоятельств он этого креста так и не получил.

Таким образом, в Севастополе Толстой впервые сталкивается с воинским бюрократизмом. По свидетельству Ю.И. Одаховского, Толстой «жил как хороший товарищ с офицерами, но с начальством вечно находился в оппозиции» (Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 1, с. 60). Правда, и с офицерами ему приходилось уживаться сложно. Например, однажды он категорически отказался от дележа среди офицеров денег, предназначенных солдатам, чем навлек на себя презрение всего офицерского корпуса.

Эти пороки административно-иерархической организации общества писатель покажет позже сквозь призму ощущений героя романа «Воскресение» князя Нехлюдова, прошедшего все инстанции бюрократического государства: «Узнав ближе тюрьмы и этапы, Нехлюдов увидел, что… людоедство начинается не в тайге, а в министерствах, комитетах и департаментах, что всем тем судейским и чиновникам, начиная от пристава до министра, не было никакого дела до справедливости или блага народа, о которых они говорили, а что всем нужны были только те рубли, которые им платили. Это было совершенно очевидно» (32:414).

По всем этим причинам, несмотря на успешно складывающуюся карьеру офицера, у Льва Николаевича вызревает решение об отставке и переходе к литературной деятельности. В марте 1855 года он пишет в дневнике: «Военная карьера не моя и чем раньше я из нее выберусь, чтобы вполне предаться литературной, тем будет лучше» (47:38). Когда же в 1856 году Л.Н. Толстой оставил ряды русской армии, мы можем с уверенностью сказать, что не только отечественная, но и мировая культура от этого выиграли гораздо больше, чем если бы Толстой продолжил военную карьеру (свою службу в армии Толстой окончил в чине поручика).

И все же первые антимилитаристские мотивы в его творчестве прозвучали именно в «Севастопольских рассказах», особенно в «Севастополь в мае». «Вопрос, не решенный дипломатами, еще меньше решается порохом и кровью… Одно из двух: или война есть сумасшествие, или ежели люди делают это сумасшествие, то они совсем не разумные создания, как у нас почему-то принято думать». Исполнена глубокого значения сцена перемирия: «Тысячи людей толпятся, смотрят, говорят и улыбаются друг другу. И эти люди — христиане, исповедующие один великий закон любви и самоотвержения, глядя на то, что они сделали, с раскаянием не упадут вдруг на колени перед тем, кто, дав им жизнь, вложил в душу каждого, вместе со страхом смерти, любовь к добру и прекрасному, и со слезами радости и счастия не обнимутся, как братья? Нет! Белые тряпки спрятаны — и снова свистят орудия смерти и страданий, снова льется невинная кровь и слышатся стоны и проклятия».

Толстой уехал из Севастополя в Петербург в ноябре 1855 г. Приказом инспектора всей артиллерии № 435 от 27 декабря того же года был прикомандирован к «Санкт-Петербургскому ракетному заведению» (ЦГВИА, ф. 3668, oп. 1, ед. хр. 22, л. 203), 26 марта 1856 г. был утвержден высочайшим приказом в чине поручика (там же, л. 232) и только 26 ноября 1856 г. был уволен с военной службы. Фактически же после отъезда из Севастополя Толстой на военной службе не был и целый год только числился прикомандированным к ракетному заведению, а сам хлопотал об отставке. Как ни пыталось командование оставить его в числе военных, это ему не удалось.

Перед самым написанием романа «Война и мир» в жизни Толстого происходят события, свидетельствующие об усилении его идейного конфликта со всей системой государственного принуждения. В то время, как Толстой был назначен мировым посредником, помещики решили во что бы то ни стало избавиться от него, поскольку в судебных делах он всегда занимал сторону крестьян. Не проходило и дня, чтобы в различные правительственные инстанции не поступали письма с их жалобами. «Посредничество дало мало материалов, а поссорило меня со всеми помещиками окончательно и расстроило здоровье, кажется, тоже окончательно», – записывает Толстой в дневнике 25 июня 1861 года. «Нет у меня друзей, нет! – пишет он в дневнике 1862 года. – Я один. Были друзья, когда я служил мамоне, и нет, когда служу правде».

В это время Толстой становится противником любого административного принуждения. В 1862 году, ободренный результатами своей педагогической деятельности, он решает открыть школы, подобные яснополянской, и в соседних деревнях. Когда их стало уже четырнадцать, появилась острая нужда в учителях. Ими становятся бедные московские студенты, в головах которых, однако, царят идеи революции. Однако Толстому, всегда неприязненно относившемуся к политике, удается склонить их в свою сторону. Однако  кто-то из ненавидящих Толстого помещиков, по всей видимости, написал жандармскому полковнику Воейкову в Москву, что один из студентов, живущих в Ясной Поляне, занимается распространением антиправительственных прокламаций. В поисках нелегальной типографии наряд жандармов нагрянул на дом Толстого в Ясной Поляне, воспользовавшись его отсутствием, однако тщательные поиски ни к чему не привели.

Тем не менее, Толстой был очень взволнован этим унизительным обыском. Во втором своем письме к его тетушке он написал: «Дела этого оставить я никак не хочу и не могу. Вся моя деятельность, в которой я нашел счастье и успокоенье, испорчена. Тетенька больна так, что не встанет. Народ смотрит на меня уж не как на честного человека, мнение, которое я заслужил годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который только по плутоватости увернулся. „Что, брат? попался! Будет тебе толковать нам о честности, справедливости; самого чуть не заковали“. О помещиках, что и говорить, это стон восторга. Напишите мне, пожалуйста, скорее, посоветовавшись с Перовским или А. Толстым, или с кем хотите, как мне написать и как передать письмо государю? Выхода мне нет другого, как получить такое же гласное удовлетворение, как и оскорбление (поправить дело уже невозможно), или экспатриироваться, на что я твердо решился. К Герцену я не поеду. Герцен сам по себе, я сам по себе. Я и прятаться не стану, я громко объявлю, что продаю именья, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой вперед, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, – я уеду». К концу письма у него даже появляются мысли о самоубийстве: «У меня в комнате заряжены пистолеты, и я жду минуты, когда все это разрешится как-нибудь».

Александра Толстая поспешила его уверить, что в России слишком много заговоров, так что жандармы порой теряют голову, в результате чего невольная несправедливость касается иногда людей невиновных и честных. Она просила племянника заботиться лишь о спокойствии его совести, и не идти на поводу у своего честолюбия. Именем всего, что есть для него святого, она призывала его не прибегать к крайним мерам, поскольку, говорила она, мы сами часто не задумываемся, совершая массу несправедливостей в отношении Всевышнего, но как только несправедливость касается нас самих, нам это кажется невозможным перенести. Она уверяла его о своей материнской любви к нему и советовала положиться на Бога. Дело было улажено, но на сердце у Толстого остался неприятный отпечаток. Все это свидетельствует против патриотических настроений писателя, когда он приступил к написанию романа «Война и мир». Неудивительно, что когда этот роман уже был опубликован, некоторые критики обвинили его в непатриотичности.

Еще одно событие, продемонстрировавшее пацифистские настроения Толстого, случилось прямо во время написания этого романа. Летом 1866 года был приговорен к расстрелу один унтер-офицер, ударивший в лицо своего непосредственного начальника за его незаконные домогательства и злоупотребление властью. Толстой выступил в защиту обвиняемого Шабунина, но проиграл дело, причем по той причине, что неправильно оформил прошение о помиловании. Шабунина расстреляли 9 августа на глазах крестьян из соседних деревень, которые, пока он был под стражей, они носили ему в тюрьму яйца и пироги. Когда раздался залп, крестьяне встали на колени и стали молиться. Позже его могила стала местом паломничества, но начальство велело разровнять ее, были выставлены часовые, которые следили за тем, чтобы на месте казни никто не собирался.
Толстой чувствовал двойную ответственность за эту смерть: не сумел убедить судей, а потом допустил непростительную небрежность, не успев в срок подать прошение о помиловании. Он упрекал себя в этой постыдной глупости и 42 года спустя этого события. Выступая против царского произвола, Толстой прекрасно понимал, что подобные вещи творятся и за рубежом. Поэтому у него не было намерения выгораживать нечестие как собственного, так и какого-либо другого государственного строя.

О пацифистских мотивах в романе «Война и мир» мы скажем несколько ниже. Здесь же отметим, что в наиболее четком своем виде они появляются в третьем томе его романа, который, кстати, описывает именно отечественную фазу французско-российского многолетнего конфликта, в причинах которого нам еще предстоит разобраться. Зато идея антимилитаризма в этом романе видна самым невооруженным взглядом: высмеивание бездарности командования, глупая казарменная муштра, шутки и «братания» между французскими и русскими солдатами и т.п. – выдают в авторе горячего сторонника мирных способов разрешения международных конфликтов. Но в наибольшей мере это видно в описании ужасающих условий, существующих в российской армии. Плачевное состояние армии Толстой описывает в «Войне и мире» на примере Павлоградского полка: эта воинская часть участвовала в боях с наполеоновской армией в Австрии и потеряла лишь двух раненых, но от голода и болезней не досчиталась почти половины личного состава.

Приведенная в этом романе критика Толстым порядков (скорее беспорядков), царящих в российской армии тех дней, часто считалась тенденциозной и основанной на преувеличениях, однако последние исследования Евгения Панасенкова (см. Панасенков Е. Правда о войне 1812 года. М., 2004) показали, что Толстой не только не «сгущал краски», но, напротив, их смягчал, как мог: такого размаха армейского мародерства, дезертирства и беспредела, как во время этой войны, в России никогда не было. Панасенков утверждает, что «отечественной» эта война стала лишь при Николае Первом, а до этого времени ее никто даже и не пытался называть патриотической, поскольку всем слоям российского общества тогда были достаточно хорошо известны ее подлинные причины, связанные в значительной мере с честолюбивыми амбициями Александра Первого. Впрочем, и все войны в человеческой истории замешивались на ложном чувстве ущемленного самодостоинства, в действительности же правители при помощи своих армий защищали собственные, а не народные интересы.

В конце концов, Лев Толстой пришел к мнению о том, что солдаты являются гражданами, которых угнетают существующие режимы и при этом обязывают их призываться в армию якобы для того, чтобы защищать свою родину, а на самом деле – чтобы обеспечить неприкосновенность собственной власти. Всеми доступными им средствами власти стараются убедить солдат в том, что они обязаны подчиняться приказам. Поэтому Толстой был убежден, что массовый отказ от военной службы приведет к тому, что система угнетения рухнет, и это является единственным способом достигнуть универсального мира и прекращения человеческих страданий, вызванных войнами и кровопролитием.

Интересны приведенные в докладе для конгресса мира в Стокгольме (1909) рассуждения Льва Толстого о неизбежности победы идей христианского пацифизма. «Борьба при таких неравных силах должна представляться безумием, – признавал он, продолжая: – Но если вдуматься в значение тех средств борьбы, которые в руках тех, с кем мы хотим бороться, и тех, которые в наших руках, то удивительным покажется не то, что мы решаемся бороться, но то, что существует еще то, с чем мы хотим бороться. В их руках – миллиарды денег, миллионы покорных войск, в наших руках только одно, но зато могущественнейшее средство в мире – истина. И потому, как ни ничтожны могут показаться наши силы в сравнении с силами наших противников, победа наша так же несомненна, как несомненна победа света восходящего солнца над темнотою ночи. Победа наша несомненна, но только при одном условии, при том, что, высказывая истину, мы будем высказывать ее всю, без всяких сделок, уступок и смягчений. Истина же эта так проста, так ясна, так очевидна, так обязательна не только для христианства, но для всякого разумного человека, что стоит только высказать ее всю во всем ее значении, чтобы люди уже не могли поступать противно ей. Истина эта во всем ее значении в том, что за тысячи лет до нас сказано в законе, признаваемом нами Божьим, в двух словах: не убий; истина в том, что человек не может и не должен никогда, ни при каких условиях, ни под каким предлогом убивать другого».

«Для людей истинно просвещенных и потому свободных от суеверия военного величия, военное дело и звание, несмотря на все усилия скрыть его истинное значение, – есть дело столь же и даже гораздо более постыдное, чем дело и звание палача, так как палач признает себя готовым убивать только людей, признанных вредными и преступниками, военный же человек обещается убивать и всех тех людей, которых только ему велят убивать, хотя бы это были и самые близкие ему и самые лучшие люди» (Толстой Л.Н. Доклад, приготовленный для конгресса о мире в Стокгольме, 4 августа 1909 г.). Таким было окончательное мнение Толстого по военному вопросу.

5. Исторический подтекст содержания романа.
Толстой очень тщательно штудировал источники по войне 1812 года, включая и зарубежные, поэтому трудно уличить его в неосведомленности касательно реальных фактов, хотя он часто истолковывал их по-своему. Тем не менее, ему еще со времени Крымской войны было хорошо известно, кто творит войны и почему они происходят – по человеческому тщеславию. И поскольку именно задетая гордость обычно бывает неспособной сесть за стол переговоров, полностью избежать войн никак не удается. Это та причина, по которой княжна Марья никак не могла понять именно эту (освободительную) войну. Ниже мы сделаем исторический экскурс в ту войну, которой можно было бы легко избежать, не будь российский император чрезмерно гордым и самолюбивым человеком.

В 1805 году путём заключения ряда договоренности была оформлена очередная антифранцузская коалиция, и 9 сентября того же года российский император Александр I отбыл в действующую армию, выступившей против армии Наполеона I. Хотя формально командующим являлся М.И. Кутузов, ведущую роль в принятии решений играл российский император. Несмотря на то, что главную ответственность за разгром русско-австрийской армии при Аустерлице нес Александр Первый, он предпринял ряд серьезных мер в отношении ряда генералов, свалив на них собственную вину: генерал-лейтенант А.Ф. Ланжерон был уволен из службы, генерал-лейтенант И.Я. Пржибышевский и генерал-майор И.А. Лошаков отданы под суд, а также был лишён отличий Новгородский мушкетёрский полк.

22 ноября (4 декабря) 1805 года с французами было заключено перемирие, по которому русские войска должны были покинуть австрийскую территорию. 8(20) июня 1806 года в Париже был подписан русско-французский мирный союз, однако уже в сентябре 1806 года против Франции начала войну Пруссия, а 16(28) ноября 1806 Александр объявил о новом наступлении на Францию со стороны Российской империи. 5 апреля 1807 года Александр прибыл в Главную квартиру генерала Л.Л. Беннигсена. В этот раз Александр вмешивался в дела командующего меньше, чем в прошлую кампанию. После поражения русской армии и в этой войне он был вынужден пойти на мирные переговоры с Наполеоном.

25 июня (7 июля) 1807 года Александр I заключил с Францией Тильзитский мир, по условиям которого признал территориальные изменения в Европе, обязался заключить перемирие с Турцией, выведя войска из Молдавии и Валахии, присоединиться к континентальной блокаде (разрыву торговых отношений с Англией), предоставить Наполеону войска для войны в Европе, а также выступить посредником между Францией и Великобританией. 25 октября (6 ноября) 1807 года Александр объявил о разрыве торговых связей с Англией.

В 1808-1809 годы русские войска успешно провели русско-шведскую войну, присоединив к Российской империи Финляндию. 15(27) сентября 1808 года Александр I встретился с Наполеоном I в Эрфурте и 30 сентября (12 октября) того же года подписал секретную конвенцию, в которой в обмен на Молдавию и Валахию обязался совместно с Францией действовать против Великобритании. Во время франко-австрийской войны 1809 года Россия, как официальный союзник Франции, выдвинула к австрийским границам корпус генерала С.Ф. Голицына, однако он не вёл сколько-нибудь активных военных действий и ограничился ничего не значащими демонстрациями, поскольку по вине российской стороны в 1809 году произошёл разрыв союза.

Когда армия Наполеона вторглась в Россию, Александр находился на балу у генерала Беннигсена в имении Закрет под Вильной. На следующий день после того, как он получил сообщение о начале войны, российский император отдал следующий приказ по армии:

«Из давнего времени примечали МЫ неприязненные против России поступки Французского Императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем НАШЕМ желании сохранить тишину, принуждены МЫ были ополчиться и собрать войска НАШИ; но и тогда, ласкаясь ещё примирением, оставались в пределах НАШЕЙ Империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого НАМИ спокойствия. Французский Император нападением на войска НАШИ при Ковне открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остаётся НАМ ничего иного, как призвав на помощь Свидетеля и Защитника правды, Всемогущего Творца небес, поставить силы НАШИ противу сил неприятельских. Не нужно МНЕ напоминать вождям, полководцам и воинам НАШИМ о их долге и храбрости. В них издревле течёт громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, Отечество, свободу. Я с вами».

Затем император издал манифест о начале войны с Францией, который заканчивался словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». После этого Александр направил к Наполеону А.Д. Балашова с предложением начать переговоры при условии, что французские войска покинут пределы империи, и в тот же день отбыл в Свенцяны. Прибыв к действующей армии, он принял на себя командование, отказав в том главнокомандующему М.Б. Барклаю-де-Толли. Однако уже в ночь на 7(19) июля в Полоцке он покинул армию и отбыл в Москву, одобрив план оборонительных военных действий и запретив вести мирные переговоры до того времени, пока хотя бы один вражеский солдат оставался на русской земле. 31 декабря 1812 (12 января 1813) выпустил еще один манифест, в котором в числе прочего говорилось: «Зрелище погибели войск его невероятно! Кто мог сие сделать?.. Да познаем в великом деле сем промысел Божий».

Такова официальная версия событий, происходивших до начала боевых действий армии Наполеона I в России, однако основной ее изъян состоит в преступном скрывании одного неблаговидного факта: большого честолюбия Александра I, лежащего у основания его политики заигрывания с англичанами против Наполеона. Это означает, что основной причиной событий войны 1812 года было столкновение претензий Наполеона на мировое господство с амбициозным стремлением Александра I руководить европейской политикой. К 1812 году Наполеону осталось захватить для полного господства в Европе только Россию, чтобы стать, как выразился сам император: «Властелином мира», но такого позора не мог потерпеть не менее властолюбивый Александр.

Несмотря на то, что еще до войны 1812 года Россия уже вела две войны: с Турцией и Ираном, Александр Первый предпринял т.н. «военную реформу», скрытой целью которой была не защита своего отечества, как это было представлено народу, а предстоящая (явно наступательного характера) война с Наполеоном. Накануне вторжения наполеоновских войск Россия сумела завершить русско-турецкую войну (1806-1812 гг.), заключив с Турцией Бухарестский мир, а также Петербургский союзный договор со Швецией. Тем самым была обеспечена безопасность южных и северных границ империи. Наполеону ничего не оставалось делать, как начать войну первым, пока Россия не смогла подготовить и увеличить свою армию до опасного для безопасности Франции уровня своего могущества. Таким образом в ночь на 12 июня 1812 года войска Наполеона вторглись в пределы России.

Мы убеждены в том, что Толстой, тщательно изучивший доступные ему исторические материалы, был прекрасно осведомлен о том, что Отечественная война носила оборонительный характер лишь в сознании русского народа. В честолюбивых же планах Александра она всегда была наступательной, что и было доказано последующим преследованием армии Наполеона за пределами России, несмотря на то, что последний в двух предыдущих военных компаниях сознательно предоставлял российским войскам возможность беспрепятственного отступления. В этом и состоял весь эффект описания Толстым «патриотичности» народа, хотя его личное отношение к войне шло дальше национальных чувств большинства его литературных героев. Толстой с сочувствием относится к тяжелой судьбе простых солдат за то, что им поневоле пришлось расплачиваться за опрометчивые решения и действия их монарха.

Несмотря на все свои заблаговременные приготовления, Россия не смогла противопоставить Наполеону большую армию. Во Франции были развиты капиталистические отношения, поэтому экономически она была сильнее. Россию была полной противоположностью Франции, поскольку в ней господствовали феодальные отношения, сохранилось крепостное право, деньги в казну поступали от налогов и пошлин. Все что Россия имела, она добывалась за счет угнетения народных масс и усилий богатых патриотов. Лев Толстой, писавший свой роман через пятьдесят лет после описываемых им событий, не мог не знать всех этих фактов.

Здесь нам нужно подчеркнуть ту мысль, что российский император был прекрасно осведомлен в численном и военном превосходстве французов, однако все равно вынашивал агрессивные планы против Франции, в принципе не желавшей нападения на Россию. Мало того, когда эта война началась, он мог путем необременительных уступок легко ее остановить, но он этого не сделал. Это обстоятельство дало Толстому повод переключить свое внимание на героизм простого народа и показать все неприглядные стороны прогнившей государственной системы.

Развитие военных событий было таким. Против России Наполеон двинул армию в 440 000 человек. Французы составляли лишь ее половину, остальными были прусаки, австрийцы, итальянцы, голландцы, поляки. Наполеон стремился решить исход войны в одном — двух сражениях близ границы, однако русская армия, маневрируя и отступая глубь страны, уклонялась от крупных столкновений с противником. Под давлением общественного мнения (а на самом деле в качестве «козла отпущения») на пост главнокомандующего русской армии был назначен М.И. Кутузов, но и он продолжил отступление, остановив французов только в 110 верстах от Москвы, у деревни Бородино.

Здесь господствующие высоты были укреплены инженерными сооружениями и получили в ходе сражения названия: «батарея Раевского», «Шевардинский редут», «Багратионовы флеши». Зная твердую и горячую веру русского солдата в помощь Божию, Кутузов, чтобы укрепить дух воинов, приказал совершить перед Бородинским сражением молебен и пронести по рядам чудотворный образ Смоленской Божией Матери.

26 августа (7 сентября) около 5 часов 30 минут утра грянул бой. Соотношение сил перед сражением было примерно такими: 130 тысяч французов против 110 тысяч русских. Первый удар французов принял Шевардинский редут 24 августа. Бой за редут продолжался до позднего вечера, и русские оставили его только тогда, когда была достигнута цель обороны – на целый день было задержано развертывание боевых порядков французской армии.

26 августа развернулись основные события Бородинского сражения. С восходом солнца французы начали атаковать, сосредоточив основные силы против батареи Раевского и Багратионовых флешей. Здесь шли самые ожесточенные бои. Только 7-ая атака позволила французам овладеть флешами. Захват Багратионовых флешей резко ухудшил положение батареи Раевского, но она еще отбивалась в течение четырех часов. К вечеру 26 августа русская армия организованно отошла на новую линию обороны. Наполеон не решился ввести в бой последний свой резерв – старую гвардию – и вернулся на исходные позиции. Обе армии понесли огромные потери, и Кутузов решил отойти, т.к. обещанных резервов все еще не было.

Под Москвой в деревне Фили, на военном совете Кутузов, приняв всю ответственность на себя, решил оставить древнюю столицу без боя. 2 сентября в брошенную Москву вступил Наполеон, но вопреки ожиданиям французов это не привело к миру. Все обращения Наполеона к Александру о заключении мира остались без ответа. Между тем, оставив Москву, русская армия разбила основной лагерь в Тарутино, чтобы прикрыть Калугу и Тулу, где были сосредоточены продовольствие и вооружение.

Наполеон оказался в тупике. Он не смог продолжить наступление на Санкт — Петербург, который прикрывали войска Витгетштейна. В тылу французов находился Кутузов. В самой же Москве, опустошённой сильными пожарами, оставаться не имело смысла: надвигалась зима; продовольствие и резервы поступали в голодную Москву с большим трудом – развернувшаяся партизанская война нарушила французские коммуникации.

7 октября французы оставили Москву и двинулись по Калужской дороге к Смоленску, где, как предполагал Наполеон, находились большие запасы продовольствия. У Малоярославца русская армия перегородила французам дорогу. Здесь 12 октября произошло ожесточённое сражение. Город восемь раз переходил из рук в руки, и в конечном итоге французы вынуждены были повернуть на разорённую Смоленскую дорогу и отходить к Смоленску, испытывая трудности с продовольствием и обмундированием.

Сильно поредевшая французская армия с трудом добралась до Смоленска, а дальше уже 4-мя колониями стала уходить из России. Завершила поход Наполеона трагическая переправа через Березину (19 ноября), где французы только погибшими потеряли более 20 тысяч. Из 600-тысячной армии на родину разными путями добрались не более 30 тысяч.

С изгнанием французов из пределов России при поддержке союзнических войск начался заграничный поход русской армии, завершившийся капитуляцией французской армии. 31 марта 1814 года во главе союзных войск Александр Первый вступил в Париж. Российский император был одним из руководителей Венского конгресса, установившего новый европейский порядок. В результате этого конгресса сложилась Венская система международных отношений и был создан Священный союз европейских государств, имевший целью обеспечение незыблемости европейских монархий. Таким образом, в ходе работы Венского конгресса 1814-1815 гг. была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы.

6. Антимилитаристские мотивы в романе
Антимилитаризм отличается от пацифизма тем, что допускает лишь справедливые войны, а использует пассивное сопротивление лишь в безысходной ситуации с сильным противником. У Толстого оба эти подхода перемешаны и отнесены к различным персонажам, которые, к тому же, выражают их не всегда или недостаточно последовательно, поскольку приходят к устойчивым выводам лишь путем тяжелого опыта личных проб и ошибок. Тем не менее, в третьем томе начинается вырисовываться даже некоторое преимущество пацифистских идей над антимилитаристскими.

Роман «Война и мир» отображает события значительного периода истории России: с 1805 года по 1825 годы. Фактически это была история войн Наполеона с Австрией и Россией. В роман писатель вводит большое количество персонажей, описывая их участие в истории страны (одних только исторических личностей, приведенных под другими, но узнаваемыми именами, около 200). Толстой знал о войне не понаслышке, поскольку (кроме кавказской) участвовал в Крымской войне, о которой рассказывает в «Севастопольских рассказах», поэтому его описания боевых сражений характеризуются высокой степенью реализма. При этом, антивоенная тематика прослеживается особенно ярко во втором рассказе этого цикла «Севастополь в мае» (1855).

В целом толстовское отношение к войне можно охарактеризовать как отношение к «противному человеческому разуму и всей человеческой природе событию». Однако большинство критиков считают Толстого в этом романе пацифистом лишь наполовину, отмечая якобы различное его отношение к двум видам войн: к несправедливым войнам 1805-1807 годов и к «патриотической» войне 1812 года. Мол лишь по отношению к первым автор выражает сугубо пацифистскую позицию, но по отношению ко второй занимает позицию «справедливой» войны.

Если это мнение признать верным, тогда Толстого нужно обвинить в том, что он использовал идеи пацифизма лишь в случае завоевательных войн России, но когда последняя перешла к обороне – он отказался от идеи примирения и миротворчества и заговорил о достоинствах «справедливой» войны: враг должен быть наказан. Впрочем, иногда этот прием используют в перевернутом виде особенно политики слабых в милитаристском отношении государств, чтобы задобрить противника призывами к миру, когда победить врага при всем своем желании невозможно. Это явление называется «дипломатическим пацифизмом». Однако пацифизм Толстого, появившийся в третьем томе романа, отличают не стратегические соображения сдерживания врага, а настоящее родство между двумя враждующими лагерями, хотя и показанное на просто народном или солдатском уровне.

В действительности Лев Толстой был просто не в состоянии использовать идеи пацифизма избирательным образом. Выше мы уже отметили, что он был прекрасно осведомлен с тем фактом, что война 1812 года была лишь своеобразным продолжением войны 1805-1807 годов, которую начала вполне несправедливым образом Россия, вернее ее император. Последний провоцировал Наполеона на новую войну, и он, в конце концов, ее получил. Так каким же должно было быть отношение Толстого к этой войне? Конечно, двояким: для простого народа, ставшего жертвой продолжавшейся распри между двумя императорами-самодурами – это была оборонительная война, но для царской свиты, всегда послушной голосу не собственной совести, а власти своего самодержца это была война наступательная. Простые же солдата – будь-то французы или русские – были в глазах выдающегося писателя всегда братьями, что хорошо видно в сценах, описывающих отношение к пленным с обеих сторон.

Поэтому Толстой, описывая веру простого народа в освободительный характер войны 1812 года, по собственному своему мнению, был пацифистом, признавая, что любая война – справедливая или несправедливая – не стоит тех жизней, которые принесены ей в жертву. Если бы Наполеон или Александр Первый по-настоящему ценили своих людей, они бы никогда не допустили этой войны. Величие нации, подчеркивает во всех своих произведениях Толстой, измеряется не мощью меча, не размерами завоеванных земель, не количеством армий и вооружения, а гуманностью ко всем своим гражданам без какого-либо различия и действительной заботой об их благосостоянии. А мир внутри отдельно взятой страны невозможно иметь, если этого мира нет с другими странами. Именно за это ученые-филистеры нападали на Толстого, обвиняя его даже в безнравственности и в антипатриотизме.

Красноречивым примером непатриотического содержания более зрелых пацифистских убеждений Толстого является его трактат «Одумайтесь!», задатки чего можно проследить и в более ранний период его творчества. Заклеймив позором, равным образом как русское самодержавие, так и японский милитаризм, вступившие в бессмысленную войну друг с другом, Толстой пишет: «Еще с большим рвением, вследствие своих побед, набрасываются на убийство подражающие всему скверному в Европе, заблудшие японцы. Так же делают парады, награждает Микадо. Также храбрятся разные генералы, воображая себе, что о ни, научившись убивать, на учились просвещению» (36:141).

Хотя Толстой и восхваляет решающую роль народа в победе над врагом, «патриотизм» этого народа мог быть значительно выше, если бы не крепостнические порядки в царской России. Впрочем дворяне предпочитали отдавать на службу в Земское войско наиболее строптивых и буйных крестьян, которые доставляли им большое беспокойство. Затем эти крестьяне создавали соответствующую погоду и в армии. Например, в жалобах командующему армией Барклаю де Толли из Могилевской губернии сообщалось о откровенных грабежах местного населения со стороны «ратников» черниговских дружин (РГИА, ф. 1263, оп.1, ед.хр.92, л.488-496). Крестьяне, недовольные собственным царем, были плохими солдатами.

Некоторые исследователи обращают внимание на веру Толстого в судьбу, не замечая здесь очередного противоречия с его верой в морального по Своему характеру Бога. Да, в глазах Толстого война 1812 года была неизбежной (ведь ее кто-то страстно желал, чтобы сделать реванш в своих прошлых неудачах), однако писатель не просто смирялся с капризами безликой судьбы, но пытался как-то объяснить себе противоречивый характер ее промыслительных действий. А поскольку он был моралистом, по самому определению этого слова он не мог быть также и фаталистом. Иначе, он написал бы какое угодно сочинение, веющее холодом и поражающее страхом перед неизвестными силами, творящими историю, но ни в коем случае не «Войну и мир».

Описание военных людей и событий в романе «Война и мир» Толстым обычно представляют двояким образом: простой народ он изображает героями, а командование – бездарными неуками. Однако это упрощенная картина того, как их описывает великий русский писатель. Действительно, одно дело бездарность, а совсем другое – безнравственность. Автор будущей «Анны Карениной» противопоставлял безнравственность командного состава российской армии высокому благородству рядового солдата и некоторых (находящихся в подавляющем меньшинстве) офицеров.

Толстой восхищается простым солдатом, но высмеивает бездушие, формализм и нравственную разнузданность самого духа, царящего в высшем командовании российской армии его дней. Жерков, Курагин, Телянин, Друбецкой, Берг – это лишь типичные представители тех бездушных порядков, которые господствовали, да и сегодня продолжают господствовать в армии. Толстой многократно показывает, что солдатская муштра, которой отдана львиная доля всех воинских тренировок, совершенно бесполезна в настоящем бою. Здесь даже самые безупречные приказы командира проходят собственную цензуру и исполняются только при личном одобрении подчиненного. Просто же властные приказы не исполняются вообще.

Строевая подготовка, напротив, делает солдата безвольным существом. Нравственная энергия и другие внутренние свойства личности ставятся ни во что, так как на первый план выступают сугубо формальные качества, которые необходимы лишь для достижения идеала показной внешней порядочности: однообразия, стройности, массовости. Для солдата это было уменье единовременно с другими производить строевое или маршевое движение, одним голосом приветствовать начальство или петь походные песни; для офицера и начальника, кроме того, звучный голос и уменье командовать с грубой его интонацией.

Беспрекословное подчинение вышестоящему начальнику по несущественным поводам превращало солдата в раба, что, собственно, и нужно было командованию. Всякое наималейшее движение исполнялось и прекращалось не иначе, как по команде старшего начальника, которая поэтапно нисходила до непосредственных исполнителей. Перевести без команды свыше свой батальон не то что на сто или полтораста, а даже на пять шагов — было вольнодумством до того неслыханным, что дерзкая мысль о нем, вероятно, не приходила в голову современным батальонным командирам даже и во сне.

Высшие офицеры просто упивались той властью, которая была способна приводить в движение огромные солдатские массы. Прибавьте к этому беспрерывную и суетливую деятельность адъютантов, скачущих по всем направлениям для отдачи приказаний и замечаний по самомалейшим мелочам или неправильностям, — и пред вами предстанет та среда, в которой, например, князь Андрей начинал свое военное воспитание на практике.
Однако в самом бою эта офицерская удача куда-то девается, поскольку оказывается в полной зависимости от того, будут ли солдаты сейчас исполнять тот приказ, от чего будет зависеть их собственная жизнь.

Приняв в соображение это обстоятельство, станет понятно, почему князь Андрей был так удивлен поведением Багратиона во время боя под Голлабрюном. Багратион не суетился сам и не беспокоил других, рассылая адъютантов с приказаниями во много раз меньше, чем то хотелось князю Андрею. Здесь не было ничего подобного тому, что случалось видеть на самых небольших учениях; никаких стратегических боевых порядков, а лишь свободная привязка расположения подразделений к условиям наличной местности. Для героя «Войны и мира» было ясно как день, что этот военачальник ничего или почти ничего не делал.

Несмотря на это, присутствие командующего Багратиона, как признает сам князь Андрей, сделало чрезвычайно много. Он был бы более прав, если бы сказал, что именно поэтому Багратион сделал необычайно много. Если у солдата забрать какую-либо свободу действия во время сражения, любая военная операция будет сорвана, еще не начавшись. Поэтому Багратион как мудрый полководец вмешивается в ход событий лишь в самом критическом случае, во всем остальном доверяя лишь солдатской смекалке и мужеству. После отдачи основного приказа, наступает время действия не начальника, а подчиненных, которым нельзя мешать это делать. И, разумеется, теперь между врагами происходит борьба не столько физическая, сколько духовная.

Что касается мирного времени, то здесь Толстой не жалеет красок при изображении различного рода глупостей воинских порядков. Откровенно высмеивает он формализм военного начальства в сцене смотра войск под Браунау. Пехотный полк, прибывший к Браунау после 30-верстного перехода, получил уведомление, что фельдмаршал будет смотреть его на походе завтра. Начальство — в мучительном недоумении насчет формы, в которой должны представиться солдаты, и, наконец, после долгих колебаний и затяжных дебатов, на основании того начала, что лучше «перекланяться, чем недокланяться», решает представиться в парадной форме. Целый день солдаты чистят обмундирование и мушкеты, чтобы отличиться своим внешним блеском.

Все было бы хорошо, да вот вскоре выясняется, что фельдмаршалу нужна не парадная, а походная форма и тут, как это обычно бывает, начальник полка срывается на одном из офицеров, а заодно попадает и другим «под горячую руку». Согласно неписанным правилам солдатской муштры лучшим средством для поддержания порядка считается не воинская необходимость, а так называемая взбучка за первую «обнаруженную» провинность: за не совсем правильно пришитую пуговицу, за недостаточный блеск оружия, за не тот оттенок шинели и прочее и прочее. Такова реальность армейской службы, приучающая солдата к беспрекословному исполнению любых чудачеств командования.

Нелепо выглядят солдатские порядки и в сцене стычки Андрея Болконского с ветераном полка, убеждающим его отказаться от разглашения правды о воровстве Телянина. Что же собственно составляет действительный позор для солдата в армии: низкий поступок, или же его огласка? Оказывается, армию волнует внешняя репутация, а не подлинные причины того или иного поведения. С Николаем Ростовым говорят так, как будто главная вина заключается уже в его опрометчивости, а не в том, что ей подало повод. Поэтому он сдается и сразу же становится «своим парнем».

Правда, некоторые офицеры все же знают честь в армии, например, Денисов. Когда в полку дело снабжения дошло до ручки, Денисов не в состоянии был более выносить подобного положения, которое тянулось уже около двух недель, и решил отбить «свой» транспорт, шедший по близости его расположения в какую-то пехотную часть. По его личному кодексу чести, солдат дороже даже строгого выговора по линии службы. Денисов объясняет свой поступок: «Разбой не тот делает, кто берет провиант, чтобы кормить своих солдат, а тот, кто берет его, чтобы класть в карман». Однако Денисова отдали под суд, поскольку он не услужил одному из офицеров. Денисов, будучи легко раненным, предпочел лечь в госпиталь,  лишь бы не судиться. Фактически он с внутренним ужасом бежал от этой новой деятельности, в которой должен был явиться пациентом, не желая прогнуться под существующую систему.

В отличие от него, большим приспособленчеством обладал Телянин, который поступил в провиантское ведомство, поскольку умел получать теплые места даже в военное время. Таким образом противоположные судьбы подлого Телятина и благородного Денисова являются показательными в романе Толстого. О благородстве Денисова говорит и тот факт, что он не только отказывался расстреливать пленных, но и относился к ним дружелюбно (например, к молодому барабанщику, которого также полюбил и Петя Ростов). В целом же, как пленные французы у русских, так и пленные русские у французов находили удивительное понимание, что спасло жизнь не одному из них. «О, мои добрые, добрые друзья! Вот люди! О, мои добрые друзья!»- беспрестанно говорит французский офицер Рамбаль несущим его на руках русским солдатам.

Особо следует остановиться на вопросе причастности Толстого к масонству, поскольку последнее также выступало против войн. Изображал ли Лев Николаевич в образе Пьера Безухова себя самого в этом отношении? Сказать это с уверенностью мы не можем. Скорее всего, Толстой был знаком с этим учением, но включил этот момент в свой роман, чтобы показать, что даже масоны хитрят и уклоняются от уплаты денежных пожертвований. В действительности Толстой не был масоном и даже временно не принадлежал к этой международной организации, хотя и разделял некоторые из ее идей.

В своей статье «Масонство и литература» А. Серков писал: «В 1866 году Л.Н. Толстой активно работал над рукописями масонского рукописного собрания C.С. Ланского и С.В. Ешевского в Румянцевском музее (в настоящее время – НИО рукописей Российской государственной библиотеки). Они стали основанием для описания масонства Пьера Безухова во 2-м томе “Войны и мира” (отметим, что в романе масоном был и князь Андрей). Отметим, что для героев своего романа Л.Н. Толстой избрал конкретные прототипы (гр. Вилларский – М.Ю. Виельгорский, Баздеев – О.А. Поздеев)».

Как известно, масоны вербуют себе талантливых и богатых людей, предоставляя им не просто беспрепятственную возможность, но и реальную помощь для дальнейшего карьерного роста. Известно также и то, что два романа Льва Толстого «Война и мир» и «Анна Каренина» составили вершину его творчества, прославив его на весь мир. В любом случае, в смысле популяризации основных идей братства вольных каменщиков (политический космополитизм и религиозный экуменизм) эпопея Л. Толстого «Война и мир» сделала, вероятно, не меньше, чем вся историческая литература, и сделала так, что в кругах интеллигенции любили и ценили старое русское масонство. Однако по одному сходству некоторых идей нельзя сделать вывода о том, что Толстой был масоном, принявшим присягу этой полускрытой организации.

Это же следует сказать и по поводу «масонского» характера религиозности Толстого. Действительно, выдающийся русский писатель замахивался на создание собственной религии, якобы христианской, но без Христа. Чего стоит собранный им том различных «поучений», названный «Круг чтений» — из всех религиозных традиций и из всевозможных философов. В этих вполне экуменичных «четьях минеях» предписывается, какую «мудрость» надо читать в тот или иной день года. А вот запись в дневнике писателя от 20 апреля 1889 года: «Созревает в мире новое миросозерцание и движение, и как будто от меня требуется участие — провозглашение его. Точно я для этого нарочно сделан тем, что я есмь с моей репутацией,- сделан колоколом». Здесь представлены и мессианство, и экуменизм, взятые вместе. Идея о равенстве всех религий (не только наций) – типичная черта масонского учения. И все же масоны требовали от своих членов «не отучать себя от государственных дел службы, от забот семейных и экономических занятий», чего Толстой преимущественно не соблюдал.

Обращает на себя внимание тот факт, что в своем романе «Анна Каренина» Толстой очень часто возлагает вину за человеческие беды именно на Бога, а не на людей. Это типично каббалистическое представление о Божестве как источнике как добра, так и зла одновременно. Отсюда же возникает и толстовская вера в исторический фатум, просматриваемая в его романе «Война и мир». Данное замечание согласуется с тем,  что Толстой изучал иврит и тесно общался с еврейскими раввинами. К началу ХХ века получил Лев Николаевич и специфическую интеллектуальную подготовку. Она началась с его желания изучить еврейский язык. Учителем стал московский раввин Соломон Моисеевич Минор (настоящая фамилия Залкинд). Через некоторое время занятий Минор констатировал: «Он (Толстой) знает также и Талмуд. В своем бурном стремлении к истине, он почти за каждым уроком расспрашивал меня о моральных воззрениях Талмуда, о толковании талмудистами библейских легенд и, кроме того, еще черпал свои сведения из написанной на русском языке книги «Мировоззрение талмудистов».

Существует определенная связь масонства с декабристами. Неслучайно, автор статей о масонстве в советских энциклопедиях, Ю.М. Лотман, в своих работах был вынужден называть масонские сочинения «агитационными памятниками» раннего декабристского движения. Однако современные масоны не признают Толстого членом своего братства, хотя и не оспаривают существование некоторых параллелей между его учением и собственным. Глава Великой Ложи России Георгий Борисович в своем интервью признался корреспондентам «НГ» Виктору и Марине Калашниковым: «В движении декабристов также было немало масонов». Поименно он перечисляет лишь Пестеля, Бестужева и Огарева. Примечательно, что известные персонажи «Войны и мира» Михаил Кутузов и Александр Первый также были масонами. Говоря же о самом Толстом, Георгий Борисович сказал: «Он не был масоном, хотя высказывал интерес и симпатии к братству. В одном из частных писем он признался, что «…сам того не зная, был и есть масон по своим убеждениям». Толстой основательно изучал философию масонства и деятельность российских и зарубежных лож. Отсюда — емкая трактовка этой темы в эпопее «Война и мир»».

Однако все эти параллели в творчестве Толстого – детерминизм, кабалистику и декабристское движение – можно объяснить без привлечения масонских идей. Как глубоко религиозный человек, Толстой под неизбежностью войны видел, прежде всего, Божье наказание. Впрочем, в словах княжны Марьи, обращенных к ее страдающей по погибшему брату подруги Карагиной, мы встречаем и элемент испытания: «Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенной милостью Бога, который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать» (том 2, часть 3, глава 25). Даже его детерминизм имеет специфический вид, поскольку Толстой никогда не отрицал свободы воли человека. «Представить себе человека, – сказано в эпилоге «Войны и мира», – не имеющего свободы, нельзя иначе, как лишенным жизни». Декабристы же вовсе не были убежденными пацифистами, а прибегали к мирному протесту лишь в ситуации безысходности. Наконец, еврейская кабала Толстым специально не изучалась, поскольку из всех других религиозных учений он отдавал предпочтение христианству. Восхищение же Толстым другими религиями объясняется тем, что он не желал оставить христианство в одиночестве по столь важному вопросу, как мир во всем мире, ведь именно своей исключительностью всегда оправдывались религиозные войны.

Для разрешении данного вопроса, нам, прежде всего, важно знать личные признания писателя. Например, Толстой прямо говорил о масонстве лишь следующее: «Я весьма уважаю эту организацию и полагаю, что франк-масонство сделало много доброго для человечества». Однако, все это даже вместе взятое все же не является достаточным свидетельством тому, что в конце 1860-х годов Толстой стал масоном, а позже создал свою собственную религию, поскольку эта его религия все равно отличается от масонства (например, свое учение о ненасилии, он связывал не с еврейством, а с христианством). Из всей исключительности христианства он оставил лишь пацифизм, странным образом отказав ему в сверхъестественности его Откровения и идее абсолютной (заместительной) любви Бога к людям.

Конечно, Толстой не был масоном, хотя и считал некоторые его идеи близкими своему учению. Возможно даже, что в своем духовном становлении он прошел стадию увлечением масонства, причем так быстро, что даже не вступил в его ряды. Это можно довести тем, что в конце 1970-х он становится пацифистом, которым он оставался до конца своих дней. Лучшим его произведением по этой теме является «Царство Божие внутри вас», которое он писал около 3-х лет (в 1890–1893 гг.). Многие общественные деятели высоко оценили эту книгу. Например, В.В. Стасов считал, что «это самая великая книга всего нашего XIX-го века» (Стасов В.В. Толстому. СПб., 9 июня 94 // Толстой Л. и Стасов В.В. Переписка 1878–1906. Л., 1929. С. 126). Неужели мы теперь будем вынуждены признавать масонами всех последователей или друзей Толстого? Очевидно, что для того, чтобы быть толстовцем вовсе не нужно быть еще и масоном.

7. Пацифистские мотивы в романе.
Поскольку Толстой счел нужным выразить идею мира скромным образом, обнаружить ее в содержании романа невозможно при поверхностном чтении. Если многие персонажи романа фактически перепачканы темой войны, то тема мира встречается в нем довольно редко (впервые – на бале салона Шерер в Петербурге в виде «плана вечного мира», отстаиваемого аббатом Морио, прототипом которого был Сципион Пьяттоли). Впрочем, главная идея романа не обязательно должна прослеживаться в безупречно ясном виде или на каждой его странице. Мы уверены, что она выражалась автором подспудно в словах и поступках не только главных героев, но и тех второстепенных персонажей, которые оказывали на них свое воздействие, например, Платона Каратаева на Пьера, или княжны Марьи на Андрея Болконского.

Выше мы отмечали, что пацифистские идеи в наилучшем своем виде появляются в третьем томе романа, однако их нельзя не заметить и в первых двух. Например, княжна Марья пишет в своем письме к Жюли: «Мне кажется только, что христианская любовь к ближнему, любовь к врагам достойнее, отраднее и лучше, чем те чувства, которые могут внушать прекрасные глаза молодого человека молодой девушке, поэтической и любящей, как вы» (том 1, часть 1, глава 22). «Человечество забыло законы своего божественного Спасителя, учившего нас любви и прощению обид, и что оно полагает главное достоинство свое в искусстве убивать друг друга» (там же). В этих словах трудно отыскать смысл осуждения лишь несправедливых войн, потому что они наполнены не просто антимилитаристским, а именно пацифистским смыслом. Конечно, если бы не последующие повторения этой идеи, можно было бы сослаться на ее случайный или эпизодический характер, однако этим убеждениям княжна Марья – явно положительный персонаж романа – была верна до конца своей литературной жизни.

В любом случае, от внимательного взора читателя удержать пацифистский смысл романа невозможно. Например, Николай Ростов в начале предстает перед читателем в явно патриотическом духе, но затем его убеждения претерпевают брожение и движение в сторону пацифизма. Так, при встрече с австрийцами он провозглашает здравицу миру как братству людей, независимо от национальных и классовых различий. Уже в первом бою Шенграбенского сражения, где его контузило, Ростов изменяет свое восторженное мнение о войне.

Ужас убийства на войне становится ясен ему, когда он видит «комнатное лицо врага с дырочкой на под¬бородке и голубыми глазами». Вид или выражение этого лица так впечатляет Николая, что он оставляет в живых «вражеского» офицера и затем осведомляется о его благополучии в плену. «И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее… И в чем он виноват с свое дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За что же мне убивать его?» (том 3, часть 1, глава 15). Если убивать врага не за что, тогда какой же он враг в действительности? Здесь мы впервые встречаем однозначно пацифистскую сцену в этом романе.

Разумеется, Толстой должен был выражать свои личные чувства по отношению к войне осторожным образом, понимая то, насколько непопулярными тогда были в русском аристократическом обществе подобные идеи. Впрочем, образ Николая Ростова, с которым впервые связывается пацифистская тематика, не является таким уж второстепенным, как он может показаться обычному читателю, ведь ценность персонажей определяется не количеством или частотой их фигурирования на литературном полотне. Сам автор неохотно прощается с Николаем Ростовым. Определенные черты его характера легко угадываются в Константине Левине из “Анны Карениной”, прообразом которому, по общему мнению литературоведов, был сам писатель. Они получили свое развитие также и в образе Дмитрия Нехлюдова из “Воскресения”, написанного уже после того, как Толстой стал настоящим пацифистом.

Далее мы видим, как подвергает сомнению «военную» молитву священника Наташа Ростова, усматривая в ней противоречие с духом христианского всепрощения и любви: «Она всей душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы любить их, молиться за них» (том 3, часть 1, глава 18). И уж, конечно, чисто христианским пацифизмом исполнены религиозные убеждения княжны Марьи Болконской, которая еще до эпизода с Николаем Ростовым убеждала своего брата, Андрея: «Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать» (том 3, часть 1, глава 8). Не удивительно, что она «не понимала значения этой войны (несмотря на всю патриотичность последней, – прим. Г.Г.), казавшейся ей такою же, как и все прежние войны» (том 3, часть 2, глава 2).

Безусловно главный и положительный персонаж, Пьер Безухов, не поступал на воинскую службу, поскольку ему было «почему-то совестно предпринимать такой шаг», так что он так и не решился нарушить предписанное ему судьбой (том 3, часть 1, глава 19). Толстой явно сочувствует Пьеру, когда тот говорит о возможности наступления того времени, когда войн совершенно не будет (том 2, часть 2, глава 14). В толстовском понимании нормой жизни человечества является не просто внутренний, но и общественный мир как полное отсутствие каких-либо войн. И все же Пьер Безухов стал пацифистом не сразу. Он двигался к нему постепенно, хотя желание примирить между собой всех людей у него не исчезало никогда.

Первоначально Пьер выступает лишь против несправедливой войны, какой собственно и была война России с Францией 1805 года: «Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу: но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире… это нехорошо» (том 1, часть 1, глава 5). В ответ на эти слова его друг, Андрей Болконский не смог ответить ничего лучше, кроме этого: «Ежели бы все воевали по своим убеждениям, войны бы не было». Разумеется, в эти слова писатель вложил глубокую истину о том, что войны осуществляются в основном вопреки миролюбивым желаниям простых людей, включая и военных лиц низшего звена.

Касательно мнения аббата Морио о возможности «вечного мира», Пьер говорит следующее: «По-моему вечный мир возможен… но только не политическим равновесием» (там же). Это значит, что Пьер не связывал своих надежд с политическими средствами достижения мира, но, еще даже не будучи масоном, верил в нравственные средства изменения сознания как самих народов, так и их правителей. Затем Пьер искренне радуется и благодарит Бога за то, что не убил человека на дуэли (том 2, часть 2, глава 11). При этом он вступает в спор с профессиональным военным Андреем Болконским, доказывая, что убийство даже «злой собаки» есть зло и несправедливость. В ответ князь Андрей только заметил, что Пьер по этому вопросу сошелся бы с княжной Марьей.

Пьер поступает не патриотически, когда осуждает злодеяния собственной власти: «Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигла в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью» (том 2, часть 5, глава 1). Будучи не «в силах принимать в ней (такой жизни) серьезное участие», Пьер принимает решение делать все, что угодно, «только бы не видеть ее, эту страшную ее» (там же). Этот духовный его кризис должен был вскоре вызреть в настоящее прозрение.

На духовное становление Пьера оказала сильное влияние Наташа Ростова, ставшая по своей неопытности жертвой злых обстоятельств. При этом именно вера в Бога помогла ей не только встать с колен, но и восстановить утерянное достоинство и даже доверие всех окружающих. Вполне целенаправленно Толстой пишет о том, что «представление о ней переносило его (Пьера) мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого и виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить» (том 3, часть 1, глава 19). Заметьте, сугубо пацифистское утверждение «не могло быть правого и виноватого». Очевидно, что не простить Наташу Ростову было невозможно по той причине, что она была красива не столько внешностью, сколько самою душою.

Пьер не оставляет своей идеи делания только добра другим. Примечательно, как в период французской оккупации Москвы Пьер «использует язык… для того, чтобы помочь людям понять друг друга». Нельзя не заметить «осознания общей человечности» в эпизоде его участия как переводчика в диалоге между Каратаевым и французским офицером. Общение действительно соединяет людей. Благодаря переводческим усилиям Пьера, вербально происходит взаимное признание другого как равной себе человеческой личности: «Говорят, нехристи, а тоже душа есть…» – эти слова Каратаева говорят вместо Толстого. Да и в целом образ Платона Каратаева является весьма положительным и определяющим для формирования духовного мировоззрения Пьера.

А перед этим, попав в саму гущу сражения и увидев весь ужас истребления людьми друг друга, а потом созерцая бесконечные повозки с раненными, Пьер говорит про себя: «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали» (том 3, часть 2, глава 32). И как бы отталкиваясь от этого рассуждения Пьера, Толстой пишет: «Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?» Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, что хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, что они делали, бросить все и побежать куда попало» (том 3, часть 2, глава 39). Как многозначительно звучат эти слова: «людям той и другой стороны», ведь никому в действительности война не нужна.

В конце концов, Пьеру удалось простить не только свою жену за ее неверность, но узурпатора Наполеона, которого он хотел убить за его злодеяния: «И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве» (том 4, часть 2, глава 12). Вполне пацифистский исход его долгих и мучительных поисков истины! И если Пьер Безухов является главным героем, то этот исход следует признать глубоко символичным и имеющим прямое отношение к идейному содержанию этого романа, которое, конечно же, было пацифистским.

И, наконец, князь Андрей Болконский – профессиональный военный. Первоначально он скептически относится к пацифистским убеждениям как своей сестры, княжны Марьи, так и своего друга Пьера Безухова. Но участие в той самой несправедливой войне 1805 года России с Францией его переводит в лагерь антимилитаристов. «После Аустерлица, – говорит он Пьеру, – я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду. И не буду. Ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым горам, и тогда бы я не стал служить в русской армии» (том 2, часть 2, глава 11). Очень странный «патриотизм», не так ли? Что побудило его выразиться таким образом? Явно не категорический отказ от несения воинской службы, но, вероятно, та анархия (причем не дисциплинарная, а моральная), которая творилась в армии.

И только положение отца заставляет его вернуться к покинутой профессии. Но даже сделав это, он опасается огрубления человеческой совести под отрицательным воздействием «неограниченной власти»: «А нужно это для тех людей, которые гибнут нравственно, наживают себе раскаяние и грубеют оттого, что у них есть возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко и для кого бы я желал освободить крестьян. Ты, может быть, не видал, а я видал, как хорошие люди, воспитанные в этих преданиях неограниченной власти, с годами, когда они делаются раздражительнее, делаются жестоки, грубы, знают это, но не могут удержаться и все делаются несчастнее и несчастнее» (там же).

Андрей выступает против войны перед самим Бородинским сражением: «Война – не любезность, а самое гадкое дело в жизни… Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много людей (которых число еще и прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как Бог оттуда смотрит и слушает их?» (том 3, часть 2, глава 25). Выражение «как завтра» выдают в князе Андрее того, кто мог сказать о Бородинском сражении, в котором полегло около 80 тыс. людей с обеих сторон, как о ничем не оправдываемом зле.

Далее князь Андрей оказывается способным проявить свою любовь к врагу: «Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое лицо. Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями. Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот от чего мне жалко было жизни; вот оно то, что еще оставалось мне, ежели я был бы жив» (том 3, часть 2, глава 37). Таким было внутреннее прозрение Андрея Болконского. Таким образом, даже князю Болконскому перед своей смертью, причиненной тяжелым ранением, удается простить не только свою невесту, Наташу Ростову, но и своего врага, Анатоля Курагина, который пытался увести ее от него.

И даже сам главнокомандующий русской армии Михаил Кутузов проявляет преступную непатриотичность, пожалев пленных французских солдат: «То же и они люди. Так ребята?» (том 4, часть 4, глава 6). О нем Толстой говорит как о том, кто «направлял все свои силы не на то, чтобы убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их» (том 4, часть 4, глава 5). Примечательно, что, прощаясь с Андреем Болконским, Кутузов произносит: «Да, немало упрекали меня – и за войну, и за мир… а все пришло вовремя… Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили» (том 3, часть 2, глава 16). Очевидно, если бы все зависело лишь от Кутузова, то и такого же мира можно было добиться и с Наполеоном, которому в принципе нужна была война с Россией. Может быть поэтому, Толстой сказал о нем то, что он «презирал… даже патриотическое чувство» (том 3, часть 2, глава 15). Неслучайно, последней волей Кутузова было следующее: «Дальнейшая война за границей вредна и бесполезна». Кажется, что это – лишь антимилитаристский вывод, однако для самого Толстого – это лишь первый шаг к полноценному решению проблемы войны. Как мало правителей понимают то, что их честолюбивые планы должны иметь четкую и признаваемую ими в качестве священной «границу»! Очевидно, что российский император ничему не научился из предыдущих войн.

Хотя само по себе никакое из этих пацифистских утверждений не может подняться на высоту объяснения идейного замысла названия романа, однако взятые вместе они все же указывают на преследование автором вполне определенной цели, причем не только описывающей ужасы войны, но и побуждающие к поиску путей ее преодоления. Действительно, для такого писателя, как Толстой, было мало удовлетвориться простым реализмом, поскольку это было бы слишком жестоким испытанием для всех читателей его романа. В силу глубокого чувства осознания им своего морального долга он не мог не предложить какой-либо выход из той чудовищной мясорубки, которая называется войной. А видел он его в пацифизме, хотя и видел еще не так зрело, как в «Исповеди».

«Если цель европейских войн начала нынешнего столетия состояла в величии России,  то эта цель могла  быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если  цель – величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без  революции, и без  империи.  Если  цель – распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше,  чем  солдаты. Если цель – прогресс цивилизации, то весьма легко  предположить,  что,  кроме истребления людей и их богатств,  есть  другие более целесообразные пути для распространения цивилизации», – заключает он (Эпилог, часть 1, глава 2).

«Ни в каком случае нельзя допустить, чтоб умственная деятельность руководила действиями людей, ибо такие явления, как жесточайшие убийства французской революции, вытекающие из проповедей о равенстве человека, и злейшие войны и казни, вытекающие из проповеди о любви, противоречат этому предположению» (Эпилог, часть 2, глава 2). Основное назначение разума человека, по Толстому, – предотвратить любое насилие. Хотя к этому стремится не только пацифист, но и каждый антимилитарист, одно другому не мешает, если второго добиваться в начале, а первого – в конце сменяющих одно другое миротворческих усилий.

Дал ли ответ Толстой на тот вопрос, который сам же и поставил в своем глубоко идейном романе: в чем же корень войны и мира? «Миллионы людей-христиан, исповедующих законы любви ближнего, убивают друг друга. Что такое все это значит? Отчего произошло это?» (Эпилог, часть 2, глава 1). На основании приведенных выше доводов, мы считаем, что дал и даже вполне ясно. Для него основной причиной всех войн является честолюбие правителей, которые не только загребают раскаленные уголья чужими руками, но и приписывают себе все результаты, добытые чрезмерно большой ценой.

Суть толстовского решения проблемы войн можно выразить в словах того итальянского офицера, который от всего сердца привязался к Пьеру: «Ежели все русские хотя немного похожи на Вас, это кощунство – воевать с таким народом, как Вы. Вы, пострадавшие столько от французов, Вы даже злобы не имеете против французов» (том 4, часть 4, глава 13). Поэтому мы можем смело сказать, что для предотвращения любой войны достаточно лишь заслужить доверие твоего потенциального противника. Поэтому маленький Николенка пожелал быть похожим на миролюбивого Пьера, а не на своего награжденного не понятно за что «дядю» – единственный персонаж, оставшийся верным идее «справедливой войны» в эпилоге романа.

Заключение
В ходе данного исследования развития пацифистских убеждений Льва Толстого нам удалось выяснить, что между детскими мечтами о мире без войн и идейным переломом писателя находился долгий период духовного становления. Это становление имело три последовательных, но плавно переходящих один в другой этапа: милитаризм (1851-1866), антимилитаризм (1867-1877) и пацифизм (1878-1910). Поскольку же на стыках этих периодов легко обнаружить признаки одновременно обоих соседних периодов, а внутри самих этих периодов также и незрелые формы последующего периода, мы можем отнести начало появления первых пацифистских убеждений автора вплоть до времени написания третьего тома романа «Война и мир».

Лев Николаевич Толстой в своих духовных поисках вовсе не блуждал наугад, но двигался к тому, к чему, в конце концов, и пришел – к последовательному пацифизму. Это движение было постепенным и плавным, а переходным этапом в нем был период написания романов «Война и мир» и «Анна Каренина» (большей частью первый). Насколько много антимилитаристских утверждений (пусть и недостаточно зрелых) мы находим в несвойственный им период с 1853 по 1866 годы, настолько же пацифистских – в такой же период с 1863 по 1878 годы. Поэтому в романе «Война и мир» мы обнаруживаем и антимилитаризм, и пацифизм одновременно, но с плавным смещением в сторону последнего.

Изучение нами главной идеи романа «Война и мир» позволяет нам сделать двойное заключение, первое из которых относится к правителям, второе – к управляемым ими народам. По мнению Льва Толстого, и республиканец Наполеон и монархист Александр Первый в одинаковой мере являются преступниками против человечества. Поэтому писатель в своем романе не только не восхищается ни одним, ни вторым, но всячески их порицает за разжигание бессмысленной войны, не допустить которую они не пожелали. Тем не менее, в глазах Толстого достойно особого восхищения миролюбие и готовность к сотрудничеству простых солдат, принадлежащих обоим враждующим (по-настоящему лишь «в верхах») лагерям. Эти два вывода поддерживают наше убеждение в пацифистском замысле романа «Война и мир».

Традиционно главную идею романа «Война и мир» считают патриотичной, однако о каком патриотизме может идти здесь речь, когда Толстой в черновом варианте этого романа писал следующее: «Когда с простреленной грудью офицер упал под Бородином и понял, что он умирает, не думайте, чтобы он радовался спасению отечества и славе русского оружия и уничтожению Наполеона. Нет, он думал о своей матери, о женщине, которую он любил, о всех радостях и ничтожестве жизни, он поверял свои верования и убеждения; он думал о том, что будет так и что было здесь» (13:73). Да и вообще о каком патриотизме мог рассуждать Толстой, будучи ревнивым сторонником равенства всех людей?

Как стало возможным, чтобы автор сделал такой вывод? К этому времени он разочаровался в злоупотреблениях не только чужого (Наполеона), но и собственного (Александра Первого) правителя. Если же каждый из них лишь пользуется собственным народом в своих узко эгоистичных целях, то кого же здесь следует считать своим врагом? Поскольку же каждый из этих правителей не был готов ради спасения жизни сотен тысяч простых людей отказаться от своих честолюбивых планов, всех их – императоров и чиновников, генералов и политиков – следует признать единственными врагами человеческого рода, в целом, и собственного народа, в частности. «Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно» (том 4, часть 3, глава 19).

Что касается «победы» русского народа в войне 1812 года, то торжества по этому случаю мы не сможем обнаружить в данном романе. Вместо этого его автор был способен лишь вынести короткий, но правдивый приговор: «Половина людей выбыла из армии без сражений» (там же). Вот каким был итог и цена этой победы! А если так, то от кого же больше пострадал русский народ – от врага или «отца отечества»? И до каких пор простой народ будет позволять манипулировать собой любой власти, какой бы она благородной ни была, тем более когда она требует от него принесения самой великой жертвы, на которую он только способен – самой человеческой жизни? По Толстому, принимать такую присягу можно только перед Всевышним Богом, но ни в коем случае перед какими бы то ни было людьми.

Толстой не делает существенного различия между заграничными и отечественной войнами русских с французами по той простой причине, что каждый правитель фактически не может не злоупотреблять понятием «справедливость». Это значит, что Богу, правящему этим миром, ничего не остается делать, как предоставить возможность человеческой гордости, не способной уступать, погубить саму себя. Таким образом, последующий пацифизм Толстого был воспитан на его личном опыте разочарования в идее не только несправедливой, но и самой справедливой войны. И начало этому разочарованию положило изучение им архивного материала при написании романа «Война и мир». Если для его читателей этот роман так и остался данью отечественному патриотизму (в частности русскому народу), то для самого автора, эта книга отличалась не только антимилитаристким, но и пацифистским характером.

Пацифизм Толстого имел общенародный характер – т.н. «народный пацифизм» (см. в этой связи статью А. Гусейнова «Учение Л.Н.Толстого о непротивлении злу насилием» // Свободная мысль, №6 (1994), стр. 68–81). «Отказы от военной службы, – писал Л.Н. Толстой в статье «Приближение конца», – в христианских государствах начались с тех пор, как в христианских государствах появилась военная служба, или, скорее, с тех пор, как государства, власть которых основана на насилии, приняли христианство, не отказавшись от насилия. В сущности, оно и не может быть иначе: христианин, учение которого предписывает ему смирение, непротивление злу, любовь ко всем, даже врагам, не может быть военным, т.е. принадлежать к сословию людей, предназначенных только для убийства себе подобных. И потому истинные христиане всегда отказывались и теперь отказываются от военной службы».

Казбек Султанов в одной своей работе справедливо отметил: «В контексте ныне торжествующего эгоцентризма толстовская жажда братского согласия может быть воспринята как нереализуемая утопия или чистое морализаторство. Но толстоведы совсем не случайно говорят о высокодуховной прагматике яснополянского мыслителя, созвучной нынешнему росту выстраданного спроса на солидарность. Его пожизненная верность «идеалу муравейных братьев», устойчивая приверженность принципу «уменьшения несогласия» не столько умозрительны (невозможная, по К. Леонтьеву, сплошная любовь), сколько идеальны и одновременно прагматичны. Перед нами не «декларация о намерениях», а требование практической этики, ядро которой составляет нравственный императив ненасилия» (Султанов К.К. Переправиться через Терек… // Вопросы литературы, № 3, 2011).

В заключение хотелось бы подчеркнуть непоколебимую веру Толстого в непременное осуществление его надежд на лучшее будущее человечества. «Мне кажется, — писал он в 1894 году американской журналистке В.Н. Мак-Гахан, — что нужно работать всегда так, чтобы быть готовым завтра осуществить свою мысль и не огорчаться тем, что она отложится, может быть, на столетие» (67:226-227). Столетие, ожидаемое Толстым, уже прошло. Неужели нам придется ждать еще одно столетие, чтобы, наконец, прислушаться к его призыву привести свою жизнь в согласие с требованиями ненасилия Христова?

Реклама
Запись опубликована в рубрике Другие разновидности пацифизма, Наше кредо с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «Пацифистский смысл романа Льва Толстого «Война и мир»»

  1. Нашел в Сети следующий отклик на эту тему:
    Показывая действительность такой, какова она есть, Толстой подвергает суровой критике ее темные стороны, беспощадно осуждает «злые начала» , уродующие красоту жизни: «Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма, и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте.. . Опомнитесь. Что вы делаете? »
    Один из любимых героев автора Андрей Болконский говорит: «Война есть самое гадкое дело в жизни. Надо понимать это и не играть в войну» . Начало войны 1812 года Л. Н. Толстой изобразил как всемирную трагедию: «12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть свершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие» . Эти утверждения Толстого были началом его пацифизма, но одновременно — и будущего отрицания насилия вообще, к которому он придет. В конце жизни он заявит: «На всякие же насилия, с какой стороны они ни происходили, смотрю с омерзением» .
    Толстой в романе утверждает необходимость объединения людей доброй воли, которые, взявшись за руки, сумеют противостоять тем, кто навязывает народам войны. «Ведь как просто! » — восклицает автор, выдвигая идею объединения противников войны. В этом утверждении необходимости борьбы за мир писатель выступает как представитель лучшей, передовой части общества. Актуальность этой мысли романа несомненна, в этом главнейшее значение слова «мир» в заголовке романа.
    Желаю всем друзьям обильных Божьих благословений!

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s