Безумный поединок

Безумный поединок

Леонид Зарембо

Источник: http://planeta.by/article/219

Статья подана в сокращении.

В октябре 2002 года Джорджу Бушу и Саддаму Хусейну предложили разрешить свои разногласия на дуэли. Разумеется, всерьез это воспринято не было. А жаль. Глядишь, сотни тысяч жизней были бы спасены. Увы! Времена честных поединков надежно списаны в архив. Впрочем, далеко не у всех древняя традиция дуэлей вызывала восторг. Замечательный русский журналист А.С. Суворин писал: «Как я кипел негодованием против этого позорного и подлого убийства, которое называется дуэлью. Разве исход дуэли – «суд Божий», а не случайность или искусство стрелка?» Попробуем ответить на этот вопрос.

XV столетие. Италия. Зарождение дуэлей
Классическая дуэль в Западной Европе зародилась в эпоху позднего средневековья, примерно в XIV веке. Родиной дуэли стала Италия, где на улицах городов часто бушевали уличные бои вроде тех, что описаны в «Ромео и Джульетте». Молодые знатные итальянцы все чаще средством отмщения мнимых и настоящих обид выбирали бой наедине с оружием в руках. В Италии такие поединки называли «схватками хищников» или «боем в кустах», потому что дрались обычно до смерти и в уединенном месте, как правило, в каком-нибудь перелеске. Участники дуэли встречались наедине, вооружались только шпагой и дагой (кинжалом для левой руки) и вступали в поединок, пока один из них не падал замертво.

Число дуэлей стремительно росло, и вскоре последовали запреты Церкви, окончательно оформленные решениями Тридентского собора. Собор в 1563 году с целью «изгнать совершенно из христианского мира отвратительный обычай, введенный хитростью дьявола, чтобы привести к погибели душу кровавою смертью тела», определил наказание дуэлянтам, как за убийство, и сверх того отлучение от церкви и лишение христианского погребения. Впрочем, никакого эффекта это не возымело. Более того, дуэли легко перешагнули Альпы и начали свое торжественное шествие по Европе.

XVI–XVII столетие. Классический период.
Франция. Первая дуэльная лихорадка
Французские дворяне и военные, познакомившиеся с дуэлью во время Итальянских войн (1484–1559), стали благодарными учениками итальянцев. Во Франции дуэль быстро вошла в моду как в столице, так и в провинции. Участие в поединке стали считать хорошим тоном, для молодежи она стала своеобразным экстремальным спортом, способом обратить на себя внимание, популярным развлечением! Как следствие, дуэль быстро перекочевала из укромных мест, как это было принято в Италии, на улицы и площади городов и в залы дворцов, включая королевский.

Четких дуэльных правил в первое время не существовало. Положения рыцарских трактатов действовали только в теории, так как в те времена военный или дворянин, читающий книги, был скорее исключением, нежели правилом. Для них, по выражению одного из современников, пером служила шпага, чернилами – кровь их противников, а бумагой – их тела. Поэтому постепенно складывался неписаный кодекс для урегулирования поединков. Любой дворянин, которому нанесли оскорбление, мог вызвать обидчика на поединок. Допускался также вызов в защиту чести родных и близких. Вызов (картель) мог быть брошен в письменной или устной форме, лично или через посредника.

С 70-х годов XVI века предпочитали обходиться без особых формальностей, а от вызова до поединка могло пройти несколько минут. Причем такую дуэль, следующую сразу за оскорблением и вызовом, общественное мнение расценивало как более престижную и благородную. Повод для вызова мог быть самым незначительным. Достаточно быстро появился специфический типаж любителей дуэли – бретеров, всюду ищущих повода для поединка, обожающих рисковать собственной жизнью и отправлять на тот свет противников. Воспетый Александром Дюма в романе «Графиня де Монсоро» Луи де Клермон де Бюсси д`Амбуаз (вполне историческая личность) был как раз из таких. Однажды он дрался, поспорив о форме узора на шторах, причем намеренно отстаивал далекую от истины позицию, специально провоцируя собеседника.

Часто дуэли были вызваны соперничеством на любовном фронте. Обычно такой поединок был заурядной местью, хоть и обставленной с должным изяществом. Картели получали те, кому удавалось добиться выгодного назначения, престижной награды, получить наследство. Проходили поединки из-за лучшего места в церкви, на монаршем приеме или балу, из-за спора о достоинствах лошадей, охотничьих собак. Главное правило дуэлей было простым: получив оскорбление, вы можете сразу послать вызов, но тогда право выбора оружия принадлежит противнику. Однако оставалась лазейка: чтобы сохранить это право за собой, обиженный провоцировал обидчика бросить вызов. Для этого в ответ на оскорбление он сам обвинял собеседника во лжи и клевете.

По свидетельству выдающегося юриста того времени Этьена Паскье, даже адвокаты не изобретали столько уловок в судебных процессах, сколько их придумывали дуэлянты, чтобы выбор оружия принадлежал именно им. Отказ от дуэли был невозможен. Без урона для чести отказаться от дуэли могли лишь люди старше 60 лет. Минимальный возраст для участия в поединках определялся 25 лет, но на деле бились уже с 15–16. Если дворянин носит шпагу, то обязан уметь защитить свою честь с ее помощью. Болезнь и увечье тоже могли считаться уважительной причиной для отказа от поединка.

Правда, отдельные теоретики утверждали: если у одного из противников нет глаза – второй обязан завязать глаз себе, если нет конечности – прибинтовать к телу соответствующую у себя и т.д. Особ королевской крови вызывать на поединок запрещалась – их жизнь принадлежала стране. Порицались поединки между родственниками, между сеньором и вассалом. Если конфликт рассматривался судом, то решать его дуэлью уже было нельзя. Унижением в глазах света было требовать дуэли с простолюдином. По традиции, между лицами, которые бились на дуэли, после поединка должны возникать только дружеские отношения. Вызывать человека, который на предыдущем поединке победил тебя и оставил жизнь, было все равно что затевать дуэль с родным отцом. Это позволялось лишь в том случае, если победитель кичился победой, унижал побежденного.

В качестве оружия на французских дуэлях использовали шпаги, иногда дополненные дагой в левой руке, реже случались поединки только на кинжалах или с двумя шпагами. Обычно дрались без кольчуг и кирас, часто снимали и верхнюю одежду – камзолы и колеты, оставаясь в одних рубашках или с обнаженным торсом. Так избавлялись от сковывающих движения одеяний и одновременно демонстрировали противнику отсутствие спрятанного доспеха. Чаще всего дуэли того периода завершались смертью или тяжелым увечьем одного их участников. Щадить противника было дурным тоном, а сдаться – унижением. Редко кто проявлял благородство, разрешая подобрать выбитое из рук оружие или подняться с земли после ранения – чаще убивали упавшего на землю и обезоруженного.

Впрочем, такое поведение во многом объяснялось самой «горячкой боя», а не жестокостью. Ссора Ашона Мурона, племянника одного из маршалов Франции, с пожилым капитаном Матасом произошла в 1559 года на охоте в Фонтенбло. Мурон был молод, горяч и нетерпелив. Он выхватил шпагу и потребовал драться немедленно. Опытный военный, капитан Матас не только выбил у юноши шпагу, но и прочел ему нотацию о пользе фехтовальных навыков, заметив при этом, что нападать на опытного бойца, не умея драться, не стоит. Этим он решил ограничиться. Когда же капитан отвернулся, чтобы залезть в седло, взбешенный Мурон ударил его в спину. Родственные связи Мурона позволили это дело замять. Что характерно, обсуждая поединок в светских салонах, дворяне недоумевали, как опытный капитан мог допустить такую неосмотрительность, а не порицали бесчестный удар.

Французские короли первое время присутствовали при самых знаменитых поединках. Однако довольно быстро их позиция сменилась. В 1547 году сошлись в поединке шевалье де Жарнак и де ля Шатеньери. Шпага Жарнака поразила де ля Шатеньери – известнейшего бойца своего времени и фаворита короля в колено и поединок был прекращен. Шатеньери был очень разгневан, не позволил себя перевязать, а спустя трое суток скончался. Генрих II отменил обязательность присутствия короля на дуэлях и даже стал их осуждать.

Впрочем, первые королевские запреты привели не к исчезновению поединков, а наоборот, к увеличению их числа, причем теперь в ход пошли спрятанные под рубашкой кольчуги и групповые нападения. Именно тогда появились секунданты, которые следили за соблюдением правил и в случае необходимости могли вмешаться. Но в 1578 году произошла дуэль, после которой секунданты также стали драться между собой…

При дворе короля Генриха III было несколько молодых дворян, обласканных королем. Все они отличились на военном поприще, вызывающе одевались, ценили развлечения и галантные (и не только) приключения. За свой вид и поведение они получили прозвище «миньоны» (красавчики). В «Графине де Монсоро» Дюма по-своему изложил историю миньонов. Мы же расскажем о том, что было на самом деле.

Конфликт начался с частной ссоры одного из миньонов – Жака де Леви, графа де Келюса с Шарлем де Бальзаком д`Антрагом, бароном де Дюна. Причиной ссоры стала некая дама, интересовавшая их обоих. Во время беседы с соперником, Келюс, как бы шутя, сказал д`Антрагу, что тот дурак. д`Антраг, так же смеясь, ответил, что Келюс лжет. Противники явились в Турнельский парк к пяти часам утра, каждый в сопровождении двоих друзей. Один из секундантов Антрага, Рибейрак, как и было положено, пытался примирить соперников, но секундант Келюса Можирон грубо прервал его и потребовал немедленно боя с ним. После этого и двое оставшихся секундантов, Ливаро и Шомберг стали драться за компанию. Можирон и Шомберг погибли на месте, Рибейрак умер через несколько часов после поединка. Ливаро был покалечен – шпага начисто срезала ему щеку – и погиб через два года на другой дуэли. Антраг отделался легкой раной в руку. Келюс несколько дней боролся за жизнь, но скончался от множества ранений.

Эта дуэль имела два очень важных последствия. Во-первых, она стала первым групповым поединком, после которого бои секундантов вместе с дуэлянтами стали входить в моду. Во-вторых, король, хотя и издал несколько актов против дуэлей, велел захоронить тела погибших миньонов в прекрасных мавзолеях и возвел над ними чудесные мраморные статуи. И французское дворянство поняло такую позицию короля соответствующим образом: драться, конечно, запрещено, но, на самом деле, сверхпочетно.

Так началась настоящая «дуэльная лихорадка». Ордонанс 1579 года, изданный королем по настоянию Генеральных штатов, грозил наказанием за дуэль, как за оскорбление величества и нарушение мира, но кровь лилась рекой вопреки всем запретам. Только за 20 лет правления Генриха IV (1589–1610) на дуэлях, по подсчетам современников, погибло от 8 до 12 тыс. дворян (а некоторые современные историки приводят цифру в 20 тыс.). Однако королевская казна была вечно пуста, и потому вместо наказания, положенного по ордонансам, выжившим дуэлистам даровали «королевское прощение». За те годы таких бумаг было выдано более 7 тыс., причем они принесли казне около 3 млн. ливров золотом только на нотариальном оформлении.

В таких условиях, когда драться стало модно и престижно, быстро мельчали и поводы для дуэли. «Я дерусь просто потому, что я дерусь», – говаривал легендарный Портос. В жизни было то же самое! Скажем, четверо достойных шевалье отправляются на встречу с другой четверкой (повод для конфликта имеется только у двоих из восьми). Вдруг один из первой четверки не может появиться – скажем, у него разболелся живот. Оставшиеся трое идут к условленному месту, и им навстречу попадается совершенно незнакомый дворянин, спешащий по своим делам. Они приветствуют его и говорят: «Достойный господин! Мы попали в затруднительное положение: их четверо, а нас – трое. Расклад не в нашу пользу. Не могли бы вы помочь нам»? И правила вежливости того времени требовали от незнакомца, ответить, что ему оказали честь, и что и он, и его шпага, полностью к услугам просящих о помощи. И он отправлялся вместе с троицей и вступал в бой с человеком, о котором даже ничего и не слышал до этого момента.

Борьба королей с дуэлями вступила в новую фазу при кардинале Ришелье. Эдикт 1602 года угрожал самым тяжким наказанием (смертной казнью и полной конфискацией имущества) безразлично как участникам, так и секундантам и присутствовавшим. Несмотря на такую строгость закона, число дуэлей почти не уменьшалось. В правление Людовика XIV было издано одиннадцать эдиктов против дуэлей, но и в его правление королевские прощения выдавались практически всем. Последние французские дуэли проходили уже с использованием нового огнестрельного оружия, хотя поначалу здесь не обходилось без курьезов. Виконт Тюренн и граф Гиш затеяли стреляться из аркебуз. Точность выстрелов была малой: не повезло двум лошадям и одному зрителю – они были убиты. А дуэлянты, как ни в чем не бывало, помирившись, двинулись восвояси.

XIX столетие: закат дуэлей в Европе
В XIX веке дуэли в Европе становятся скорее исключением, нежели правилом поведения. Пережившая революцию, Франция воспринимала поединки чести как старый сословный предрассудок, рухнувший в небытие вместе с монархией Бурбонов. В Империи Наполеона Бонапарта дуэли тоже не прижились: корсиканец лично их презирал, и когда шведский король Густав IV послал ему вызов, ответил: «Если королю непременно угодно драться, я пошлю к нему в качестве уполномоченного министра любого из полковых учителей фехтования».

Причины дуэлей порой по-прежнему были смехотворно ничтожными. Например, в 1814 году в Париже известный и дуэлянт шевалье Дорсан на одной неделе имел три дуэли. Первая состоялась, так как противник «косо посмотрел на него», другая потому, что офицер-улан «слишком дерзко взглянул» на него, а третья из-за того, что знакомый офицер «вообще не взглянул на него»!

К середине XIX века единственной западноевропейской страной, где законы еще допускали дуэли, осталась Германия. Кстати, Германия стала родиной знаменитых студенческих дуэлей на отточенных шлегерах (рапирах). Дуэльные братства, которые образовывались при каждом университете, регулярно проводили поединки, впрочем, больше похожие на спортивные состязания. За 10 лет с 1867 по 1877 год только в маленьких университетах – Гиссенском и Фрейбургском прошло по несколько сотен дуэлей. Они почти никогда не имели смертельного исхода, так как принимались всевозможные предосторожности: дуэлянты надевали особые повязки и бандажи на глаза, шею, грудь, живот, ноги, руки, а оружие дезинфицировалось. По свидетельству одного врача в Иене, который с 1846 по 1885 год присутствовал на 12 000 поединках, не было ни одного случая со смертельным исходом.

Другой тенденцией XIX века стало положение на бумагу дуэльных традиций и правил, т.е. составление дуэльных кодексов. Впервые дуэльный кодекс опубликовал граф де Шатовильярт в 1836 году. Позднее общепризнанным в Европе стал дуэльный кодекс графа Верже, изданный в 1879 году и обобщивший накопленный столетиями опыт.

Дополнение из: Дорошевич В. М. Дуэль / Собрание сочинений. Том IX. Судебные очерки. — М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1907. Выдержки.

Древние не знали дуэли. Из этого не следует, однако, чтоб они были бесчестными или не имели понятия о том, что такое чувство собственного достоинства. Аристида все уважали, к Эфиальту относились с презрением. Чувство собственного достоинства не допустило афинян позволить Периклу начертать его имя на всех выстроенных им зданиях, хотя Перикл и предлагал в таком случае взять все расходы по постройкам на себя.

Человек, посвящаемый в рыцари, становился на одно колено, и старый рыцарь ударял его рукоятью копья по спине. Тогда посвящаемый клал руку на меч и давал клятву, что это последний удар, который он оставляет безнаказанным. Что вперёд он ни одного оскорбления не оставит безнаказанным, ни одного вызова не принятым. Вот происхождение дуэли.

С тех пор удар всегда считается непременным и безусловным поводом к дуэли. Фугеру де Кампиньель, один из «законодателей дуэли», так иронизирует по этому поводу:
— Казалось бы, чем сильнее удар, тем больше было насилия, тем сильнее оскорбление. А в дуэлях, даже и в наш рассудительный век, совершенно наоборот. Возьмите бревно, дубину, ударьте изо всех сил, обида будет очень лёгкая. Но она увеличится пропорционально уменьшению тяжести оружия. Она сильнее, если вы ударите обыкновенной палкой, и делается кровавой, если вместо палки будет хлыстик! Удар палкой весьма силен в медицинском смысле, то есть производит более или менее значительные повреждения в организме, но он считается гораздо менее оскорбительным, нежели удар рукою, который производит лишь красноту. Притом, если хотите ударить рукой, то остерегайтесь её открыть, потому что в таком случае вы дадите пощёчину. Сжав руку, вы сделаете больше боли, но вы дадите только удар кулака. Разница огромная! Кулак делает мало шума; может быть, за него ограничатся только таким же ударом. Но ответ на пощёчину — дуэль, и дуэль насмерть. Детали, про которые можно сказать: надо быть большим гастрономом по части пощёчин для того, чтобы различать такие тонкости.
Дуэль, бывшая одним из рыцарских обетов, перешла к их наследникам, к дворянству, как обычай.

Французская революция сравняла сословия, сделала привилегии общими. И с тех пор дуэль во Франции делается достоянием всеобщим. В этом отношении революция не уничтожила дворянства. Она всех возвела в дворянское достоинство. Всякий имеет почётное право носить оружие. Всякий имеет право требовать удовлетворения. И с тех пор, как тысячи мод и идей, это начинает понемногу распространяться из Франции по Европе. Мирные лавочники выполняют обет, который давался только рыцарями! …

Пётр I объявлял в своём указе «негодяем» всякого, кто пошлёт или примет вызов на дуэль.
А эдикт 1623 года шёл ещё дальше и объявлял: «Мы будем считать не только преступниками, но ещё и трусами и мерзавцами тех, которые не будут иметь достаточно благородства и добродетели, чтоб возвыситься над отвратительным предрассудком».
Император Николай I, которого уж никто, конечно, не заподозрит в недостатке рыцарства, называл дуэль «подлостью»…

Дюпен старший, знаменитый обер-прокурор кассационного суда в Париже, в одном из своих заключений, так характеризует дуэль:
— Дуэль, милостивые государи, есть состояние дикости. Это совсем не право, а довод наиболее сильного или наиболее ловкого, иногда самого дерзкого!.. Вызвать на дуэль не значит атаковать лишь частное лицо, совершить проступок в отношении только него как при обыкновенной краже или убийстве; нет, это, прежде всего, посягательство на общий мир, презрение к закону, восстание против государственного порядка. Дуэлисты хотят управлять сами собой, глумятся над верховной властью страны, где живут.

А обер-прокурор кассационного департамента сената А.Ф. Кони в одной из своих, ещё обвинительных, речей выразился по этому поводу так:

— Защитник подсудимого в одной из своих блестящих речей сравнивал дуэль с войною. Если бы войны совсем прекратились, если бы наступили годы «жирного мира», он сказал бы, как сказал бы то же по отношению к обществу, в котором понятие о чести стало бы столь бесцветно, так заглохло бы, что в защиту его человек хотя изредка не рисковал бы своим лучшим достоянием — жизнью. Я в значительной степени с ним согласен. Какой-нибудь лорд Розберри, у которого, конечно, чувства собственного достоинства хватит на половину Европы, только расхохочется, если ему пришлют вызов на дуэль. А мелкий парижский клерк будет с презрением изгнан из среды своих товарищей, мелких клерков, если откажется от поединка. Гражданин Северо-Американских Соединённых Штатов разобьёт палкой голову всякому, кто его ударит, и, будучи сторонником Брайана, будет стреляться со всяким сторонником Рузвельта, который скажет, что Брайан шарлатан…

Должностные лица штата Виргинии должны давать присягу:
— Клянусь, что я никогда не дрался на дуэли, не делал и не принимал вызова на дуэль, и что считаю себя обязанным по присяге и по законам чести ничем не нарушать запрещения законов о дуэли.
В некоторых штатах удалось уменьшить количество дуэлей тем, что дуэлист лишается, по закону, почётных прав: прав быть избираемым.

Совсем не существует дуэли только в Англии. То, чего не в силах было сделать ни одно правительство, сделало общество. В 1840 году составилось в Англии общество, во главе которого стали пэры, адмиралы и генералы. Члены общества обязались честным словом никогда не выходить на дуэль, а решать все споры о чести судом посредников, ежегодно назначаемых обществом. Это было в 1840 году, а уже в 1844 году, когда мистер Турнер представил палате проект закона о дуэли, сэр Роберт Пиль торжественно заявил, что «Англия больше не нуждается ни в каких специальных законах о дуэли». С тех пор в Англии дуэли не существует. И нигде, вместе с тем, личное достоинство человека не уважается так, как в Англии…

В атмосфере, насыщенной словом «дуэль», вспыхивает какое-то «поветрие».
Но столь ли необходимы эти частые дуэли для того, чтоб в обществе поддерживалось уважение к личному достоинству? Обратимся снова к той стране, откуда мы даже заимствовали своё определение безукоризненно порядочного человека — слово «джентльмен».

В Англии, как мы уже говорили, нет дуэлей. Этого, однако, нельзя объяснить только флегматичным характером англичан. До 1840 года Англия была более «страной дуэлей», чем какая бы то ни было другая. В 1833 году на дуэли дрались даже дамы. Но в 1840 году высшее общество подало пример низшему, упразднив дуэль. Дуэль стала «mauvais genre’ом», «не принятым в высшем свете». И дуэли прекратились.

Ведь всюду масса дуэлей происходит потому, что это считается «grand genre’ом», чем-то «принятым в высшем обществе» и «натурально неразлучным с благородным званием».
В Англии нет дуэлей. Но назовите страну, где бы чувство личного достоинства и уважение к личному достоинству другого было развито больше, чем в Англии.

Англичанин пишет «я» — «I» — с большой буквы, но зато в английском языке совсем нет слова «ты».
— Вы скверный мальчик! — говорит мистрис своему 4-летнему мальчику. — Станьте в угол!
— Мой достопочтенный противник лжёт! — кричит член палаты, дойдя до исступления, теряя даже представление о том, где он находится.
Но даже в экстазе, в состоянии аффекта, он инстинктивно не забывает оттитуловать своего противника «достопочтенным», потому что этот знак уважения к личному достоинству стал его плотью и кровью, его второй натурой.

Когда его честь оскорблена, англичанин апеллирует к общественному мнению.
Даже тогда, когда бесчестие случилось в его «святая святых», открывает общественному мнению двери своего «home»’а и с доверием говорит:
— Суди!

«В других странах одна мысль отдать дело своей чести, чести своей жены или дочери на решение чиновников-судей и подьячих, приводит в негодование щекотливого человека. В Англии всякий честный человек убеждён, что и присяжные, и судьи, и общественное мнение станут за его дело как за своё собственное».

Он верит в общественное мнение, потому что оно есть. Потому что оно руководствуется здравыми, честными и твёрдыми принципами. Он знает, что общественное мнение, доверчиво допущенное к его разрушенному семейному очагу, не станет отделываться подлым хихиканьем над «рогами» и «Менелаем». Что, грозное и неумолимое, оно явится судить и вышвырнет из общества негодяя, посягнувшего на святость семейного очага, и недостойную, посмевшую втоптать в грязь честное имя своего мужа.

Честный человек верит в общество, верит, что оно придёт к нему на помощь в трудную минуту беды и несчастья. Общество не окажется подлецом и не станет смеяться над несчастным. Оно не окажется трусом и не отступит пред могуществом, знатностью, богатством. Оно не окажется казуистом и не прибегнет там, где нужен приговор, к уловкам:
— Да, конечно… Он поступил нехорошо… Но это человек исключительный… Ему можно простить… Он так талантлив… Для людей исключительных и мораль нужна исключительная…

Вспомните историю покойного Парнелла. Все «тори» не могли сокрушить Парнелла, но этот талантливейший, этот полезнейший, этот гуманнейший общественный деятель пал в ту минуту, как увёз чужую жену. Общество выбросило его, несмотря на все его прочие достоинства. Чистое дело требует чистых рук. Преступник не может издавать законов.
И карьера Парнелла была кончена. Это, милостивые государи, а ещё больше, милостивые государыни, называется «общественным мнением»…

Что же понимает это «общественное мнение» под словом «честь»? Икс ударил Игрека.
И «общественное мнение» говорит: — Игрек обесчещен.
Но если Игрек, зная за собой грешки, догадался о намерении Икса, «предупредил событие» и первый ударил Икса, тогда обесчещен Икс!

Честь — это вроде мячика, который от ударов летает от одного к другому.
Нечто вроде «лапты». «Ррраз» — и честь полетела куда-то на воздух… «Ддва!» — и бесчестие полетело к противнику. Стоит ли эта эластичная «честь», летающая друг от друга, и это эластичное бесчестие, отлетающее от удара, — стоят ли они чего-нибудь?
Честь ли это, наконец?

У нас за «честь» часто принимается её суррогат «амбиция». Это две вещи, которые очень часто смешивают, и которые отнюдь не следует смешивать. Разница между ними та же, что между часами и цепочкой. Можно иметь великолепную цепочку и вместо часов носить ломбардную квитанцию. Так часто делают молодые люди, и все, глядя на цепочку, думают: «Значит у него есть и часы». Тогда как часов-то давным-давно уж нет, а имеется для вида одна цепочка. Честь и часы мы имеем для себя. Амбиция и цепочка без часов — это то, что носят для вида…

«Трус боится пули, щекотливый человек боится говора света, но люди чести всего более боятся своей совести». Честь — это то, что существует для внутреннего употребления, амбиция — исключительно для наружного. Человек чести, действительно, человек чести, не сделает бесчестного поступка, будучи один, в герметически закупоренной комнате.
Потому что можно бежать от всего и от всех, кроме самого себя. И честь, зарезанная бесчестным поступком, всегда будет хрипеть:
— Ты — негодяй. Ты убил меня. Ты сделал бесчестное дело.
И это хрипение зарезанной чести всегда будет звучать в его душе, громче лести и похвал, которыми стал бы окружать его свет, не знающий об его подлом поступке.

Тогда как для человека, лишённого внутреннего чувства чести, важно только одно:
— Чтоб другие не знали.
Когда же другие узнают об его бесчестности, он вызывает обличителя. И продолжает гордо высоко держать голову. Так что, признавая дуэль, мы даём, с одной стороны, бесчестному возможность безнаказанно совершать всё, что ему угодно, без опасности быть изобличённым:
— Иначе — к барьеру!
Даём тому же бесчестному способ выйти «с честью» даже в том случае, когда он изобличён. А с другой стороны, ставим каждого честного в смертельную опасность от каждого дерзкого.
— Или деритесь с ним или мы сочтём тебя бесчестным.

Мы даём свободу дерзости и возможность бесчестию выходить «с честью» из своего положения. Затворяем двери пред честным, потому что у него не хватило мужества стреляться, и широко распахиваем их перед бесчестным, потому что он выстрелил из пистолета!

Что доказывает дуэль именно в вопросе о «чести»? Разве вопрос в ударе, а не в том, что человек заслужил такой поступок? Если он заслужил своими дурными поступками, то какая же дуэль уничтожит предшествующую бесчестность его действий? Разве что-нибудь изменится? Нехорошие поступки станут хорошими? Дуэль кончает собою всё недоразумение. И в этом её недостаток.

В каждом отдельном случае мы ровно ничего не знаем:
— Кто прав, кто виноват?
Мы знаем только:
— Они дрались.
И на вопрос:
— Честный или бесчестный это человек?
Мы можем только ответить:
— Он храбрый человек.
Это всё равно, что:
— Умён X или глуп?
— Он поднимает 4 пуда.

Что же доказывает дуэль?
— «Возьмём конкретный случай, — говорит Дюпен старший. — Икс нанёс Игреку тяжкое оскорбление, „смываемое только кровью“. Икс признаёт дуэль. Что же он хотел сказать своим поступком? Почему он не послал вызова? Ясно, что он хотел сказать и сказал нам: „Вот человек, с которым нельзя выходить на поединок как с равным. Его можно только наказывать за дурные поступки, как наказывают существа ниже нас. И я его наказываю“. Но через пять минут Игрек прислал ему вызов, и Икс этот вызов принял. Что же он теперь говорит нам: „Нет, господа, с ним можно стать на одну доску, это вовсе не низшее существо, которое можно только наказывать. Я был не прав, считая его таковым“. Не заключается ли в этом приёме вызова — отказа от своего мнения об Игреке? Сознания своей ошибки? Своей неправоты? Если нет, то где же здесь логика?

Какое же значение этот поединок имеет для Игрека? Если он, действительно, совершил поступок, противный чести, то разве этот поступок перестанет существовать? Если он ничем не заслужил нанесённого ему оскорбления, то разве чувство справедливости, свойственное каждому честному человеку, не возмущает эту несправедливость: „Я позволяю врагу делать со мной незаслуженно всё, что ему угодно, — лишать меня чести или жизни“. Я бы сказал, что это похоже на христианское подставление врагу левой щеки, когда ударили по правой, если Игрек сам не держал при этом оружия. Каждый раз, когда наш покой, покой общества, нарушен, мы в праве требовать, чтоб нам объяснили, почему это сделано. И вот, когда мы подходим с тем, чтобы узнать, в чём дело, узнать, кто прав, кто виноват, узнать, было ли это оскорбление заслуженной карой или несправедливостью, — перед нами вместо ответа, — X (икс) из двух скрещенных шпаг!»

«Дуэль, — восклицает Дюпен в другом месте своего замечательного диспута, — дуэль, по словам моего оппонента, одного из стажёров, не выдерживает натиска логики. Мой молодой друг ошибается, не натиска, а прикосновения. Дуэль в том виде, как мы её теперь рассматриваем, лопается как мыльный пузырь, едва логика хочет к ней прикоснуться, желая исследовать: что ж это такое?»

Всё это, разумеется, отлично понимается и обществом, тем не менее, посылающим своих членов на поединки. Обществу в сущности очень мало дела до чести. Но оно требует, чтоб у всех была амбиция.
— Какое мне дело до того, есть ли у тебя часы. Покажи только свою цепочку!
В обществе принято, чтобы все носили цепочку, и оно не желает залезать в чужие карманы: есть ли там часы. Оно понимает, что причины, по которым оно требует в известных случаях дуэлей, причины очень поверхностные. И из-за поверхностных причин не требует глубоких ран.
— Выстрелите и приходите обратно!
Это самое возмутительное, что есть в отношении общества к дуэли.
Общество, которое требует крови, — жестокое общество. Но общество, которое требует только порохового дыма, — просто любит скверный запах. Такое отношение общества возмутительно во многих отношениях…

Варварский предрассудок или почтенный обычай, но она будет, вероятно, существовать до тех пор, пока будут существовать смертельные обиды. Такие обиды, когда человеку невыносима мысль о том, что тот, отнявший у него лучшее, что есть в жизни, существует на свете. Земной шар покажется тесным для двоих таких людей.
И обиженный скажет обидчику:
— Мне невыносима мысль о том, что ты существуешь на свете. Но я не могу убить беззащитного. Вот тебе оружие. Защищайся. Мне легче моя смерть, чем твоя жизнь. Убей меня, или я убью тебя.
И общество к такому случаю отнесётся, как оно относится к редкому, исключительному несчастью. Но общество не может, если оно честно, не смеет допускать того, чтоб обычай превращался в «простое обыкновение».

Мы понимаем ту «благородную умеренность», которую выскажет оскорбитель и о которой говорит панегирист дуэли Нугаред де Файе.
«Я и без того оскорбил противника, — скажет он, — с меня довольно».
И не будет стараться убить. Но если обе стороны выскажут «благородную умеренность», тогда общество в праве спросить:
— Милостивые государи, зачем же так много ничего из шума, и так много шума из ничего.
И оно обязано это спросить, так как примеры заразительны. У нас есть юноши, и поветрие может закончиться печально для кого-нибудь из «малых сих», «соблазнять» которых запрещает и чувство христианской и общечеловеческой морали.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s