Часовой или швейцар?

Часовой или швейцар?

Яков Кротов

Источник: http://krotov.info/yakov/varia/paid/2_02_azbuka_dobroty_k.htm#shve

Церковь есть дом, христиане — обитатели и одновременно слуги в нем. Церковь как здание строится всегда так же, как и обычные дома — для съездов, для учебы, для житья. Церковь как невидимое сообщество верных строится по тем же принципам, что и всякое человеческое сообщество (а если кому-то из христиан покажется зазорным, что самое святое в их жизни последует чему-то не святому, то можно ведь сказать и так, что всякое человеческое сообщество подражает неким небесным прообразам). У Церкви есть свои невидимые стены, свой невидимый вход. И на входе этом стоим мы, христиане.

Как стоим? Швейцарами или часовыми? Считаем мы Церковь казармой или мирным обиталищем? В России эта разница не всегда чувствительна, потому что при большевиках страна вся была одной большой казармой и швейцары (или, где их не было, дежурные) исполняли обязанности часовых, отсеивали тех, кто имеет “бронь” от пытающихся проникнуть в гостиницу “незаконно”. Но до революции в России самый пышно разодетый, иногда с эполетами и с булавой швейцар был все-таки всего лишь вежливым слугой, который помогал стать постоятельцем, и этим в корне отличался от любого часового.

Часовой, разумеется, это не просто человек, который должен кого-то куда-то не пускать, не тот, кто что-то охраняет. Это все второстепенно. Первостепенно, что часовой спрашивает пароль. Этим часовой похож на Христа: он выполняет не свою волю, но волю поставивших его, он отделяет овец от козлищ, он вступает в диалог с приходящими, он ждет слова. Различие в том, что пароль часового часто рассчитан вовсе не на то, чтобы пропустить овец и задержать козлищ; часто наоборот.

Свои “часовые” есть у каждого человека, у каждого сословия. Это упрощает жизнь, помогает при встрече с человеком новым не выяснять дотошно его взгляды, а задать вопрос и, получив ответ, занести его в определенную ячейку. Это страшно объединяет, потому что нельзя разделить с другим свое сокровенное “я”, но можно разделить с другим своего часового, свои пароли. Всякое сословие имеет тесты-пароли, помогающие своим членам быстро и бездумно отличать «своих» от «чужих».

Русский интеллигент, например, при знакомстве с интеллигентным на вид человеком прежде всего выяснял отношение собеседника к властям, или к евреям, или к смертной казни. «Свой» — «интеллигентный человек» — не мог не быть политическим оппозиционером, не мог быть антисемитом и должен был быть противником смертной казни. А советская номенклатура и в наши дни по-прежнему отторгает интеллигентов именно через систему тестов, проверяя, положительно ли относится кандидат в чиновники к тыканью, мату и мелкому вранью. Свои пароли существуют у рабочих, крестьян и колхозников. Это биологическое явление: пароли есть и у животных.

Подобные тесты бездумны и примитивны, но нужны они именно такими, в ситуациях, когда требуется различить своих и чужих быстро, когда времени на раздумья просто нет и нужно нечто, подобное символам на гербовом щите. Нет в подобных паролях и ничего логичного, осмысленного — как и в казарменных паролях. Но они наработаны опытом многих поколений и дают хоть какую-то надежду на то, что в критической ситуации новый знакомец будет действовать на нашей стороне. Именно расчет на кризисы побуждает выбирать в качестве «тестов» вопросы сложные (о смертной казни, например), на которые однозначных ответов в плоскости ума не существует. Не глубина человеческого ума будет отвечать нам, а глубинные социальные рефлексы личности — они в бою важней ума.

Наше время увидело возникновение целых социальных групп, которые быстро обзавелись своими системами паролей. Возникло множество пограничных ситуаций, когда старые системы паролей стали давать сбои: мы опознаем, к примеру, в новом знакомом интеллигента, а он оказывается коммерсантом или политиком. И тут бессмысленно воспарять и рассуждать о том, что-де и коммерсанту, и рабочему не заказано быть интеллигентными («и крестьянки чувствовать умеют»). Многие интеллигенты не интеллигентны, но принадлежат к интеллигенции — категории не духовной, а социальной.

Если по тестам одного сословия судят другие, возможны курьезные ошибки. К примеру, интеллигенты первым делом тестируют людей из Московского Патриархата на отношение к еврейскому вопросу. Клерикальная среда по крайней мере наполовину настроена антисемитски, и с тем большей симпатией, как «свои», приветствуются интеллигенцией те люди в рясах, которые открыто осуждают антисемитизм. Такие люди есть и в церковных «верхах» — сам патриарх Алексий неоднократно выступал с осуждением черносотенства, а в 1991 году выступил перед раввинами США, есть они и в «низах». В клерикальной среде, однако, отношение к евреям второстепенно. Патриарх может выступать перед евреями, может сам быть евреем — сословие поскрипит немного, но стерпит. Евреи для духовенства — то, что социология называет «свои чужаки». С ними много веков прожито: переругиваясь, пересмеиваясь, но — переживая бок о бок; с ними еще жить и жить.

В церковной среде принят иной пароль: отношение к католикам. Католики — «чужие чужаки». Симпатии к ним или даже простая готовность терпеть их автоматически воспринимаются как сигнал неправославности. Протестанты воспринимаются благодаря своим антикатолическим корням с некоторой форой: в России были века, склонные к протестантскому богословию или администрированию, но не было ни минуты симпатии к католицизму. Почему отношение к католикам для православных клириков важнее отношения к иудеям — исторически и социологически понятно.

Православие как культурная реальность Востока формировалось в противостоянии католическому Западу. А главное: кто готов быть против двоюродного брата во Христе, тот верно в разных критических ситуациях не станет занудствовать от Евангелия, а даст дорогу сословным обязательствам (которые даже у духовенства с евангельскими отнюдь не совпадают — ибо сословия неизбежно являются частью мира сего, а не Божьего). Интеллигенции все это странно, но эту странность надо учитывать, как учитывают результаты этнологических исследований. Без анализа на таком уровне многие явления просто невозможно понять. Например, убитого о. Александра Меня «свои» недолюбливали за отсутствие малейшей ненависти к католикам — а на поверхности это выглядело и выглядит как унисон с «Памятью» вполне приличных людей, не антисемитов.

Когда люди одного круга знают пароли друг друга, это “страшно объединяет” — то есть, объединяет ценой разделения, ценой противопоставления себя кому-то. Часовой оказывается частью военной психологии, слишком пронизывающий мирную на первый взгляд жизнь Церкви. Терпимость друг к другу покупается ценой нетерпимости к врагу. Например, в марте 1992 года возглавители всех четырнадцати Поместных Православных Церквей собрались в Стамбуле.

Сам факт собрания уникален — слишком многое разъединяло и разъединяет по сей день даже православных. Поместные церкви (Русской — в XVI, Болгарской — в XIX и т.д.) независимость обретали с трудом, часто и через церковный раскол, распрю, интриги. Вселенский Константинопольский Патриарх слишком часто был склонен рассматривать целую вселенную как свою «каноническую территорию». И по сей день в номинальной власти Константинополя остаются некоторые русские эмигрантские общины. В общем, исторический опыт скорее ссорит Церкви, мирит их один Христос.

Но православным иерархам удалось не только собраться, но и принять — 15 марта — совместное Послание. Есть в нем ни к чему не обязывающие слова про экологию, генетику и даже борьбу за мир. Есть провозглашение экуменической солидарности. Но солидарность подразумевает диалог, а главным в тексте был отказ от диалога с собратьями, в частности, с католиками, пока те ведут свою «пропаганду» на «традиционных территориях православных стран». Отказ выражен в высшей степени дипломатично, но недвусмысленно: «По сути дела, этот диалог уже свелся к обсуждению проблемы униатства, и вряд ли до решения этого вопроса удастся расширить его рамки».

(Старинное наблюдение, сделанные православными аскетами, гласит, что всякий видит в ином тот грех, который совершает сам. Верно: мы сами грешны тем, что вменяем католикам: не брезгуем проповедью на вполне христианских, не православных — однако и не языческих, территориях, как Америка, Австралия, Англия. В самом сердце католического мира — Франции, Италии — тоже имеются православные общины, состоящие в том числе и из «переманенных» католиков.)

Ничего существенно «церковного» в том духе враждебности к другим, который вдруг обнаружился на таком высоком уровне, нет. Антикатолицизм, антиэкуменизм есть явление нецерковное, то есть, они питаются не теми душевными и духовными потоками, которые животворят Церковь. Это просто нетерпимость, пытающаяся заменить то, что может дать лишь терпимость — общение. Но нельзя купить общение русских и болгар за счет вражды к итальянцам. Никакая вражда и ненависть не могут быть средством общения. Простейший способ человеческого единения — не за, а против — и сработал, когда предстоятелям православных Церквей понадобилось продемонстрировать свое единство. Они сделали это, подчеркнув общность своего антикатолицизма.

На «образе врага», словно на анти-иконе, клянутся слишком часто и не только в Церкви и почтенные люди, и дворовые мальчишки, чья приязнь начинается с демонстрации взаимной ненависти к соседнему двору. Положение противно, но не безнадежно. В любом сословии — тем более в духовенном — возможно приобрести мудрость. Есть мудрые интеллигенты, понимающие не только разумом, но и сердцем, что можно быть абсолютно подлинным интеллигентом и все же антисемитом, министром и палачом. Есть и мудрые священники, понимающие, что далеко не всякий антикатолик обязательно православен и что можно быть глубоко православным, не будучи антикатоликом.

На микроуровне — на уровне патриархов, иереев, пономарей — надежда питается еще и тем, что объединение на основе «анти» хорошо лишь на первый случай, а вообще — абсолютно неплодотворно. И единство в антикатолицизме православных церквей оказалось недолгим: прошел буквально месяц, и вспыхнул жестокий конфликт между Московским Патриархатом и упомянутым митр. Филаретом. Паролем можно войти, но разговаривать одними паролями нельзя. Поэтому антикатолицизм был и останется у клириков православной Церкви явлением побочным, «на случай». Угроза прервать общение «до решения униатского вопроса» — либо детский лепет, либо (что вероятнее, ибо наши патриархи далеки от того, чтобы быть как дети) сверхвспыльчивость напоказ. Униатский вопрос будет решен лишь на Страшном Суде, а до тех пор наша грешная земля слишком тесна, чтобы возможно было бойкотировать сотни миллионов человек. На макроуровне — то есть, на уровне каждой верующей души — надежд еще больше.

Социальные пароли вырабатываются десятилетиями — но они вполне могут быть и изменены, если приложить для этого соответствующее духовное усилие. С каждым новым годом, следующим за Рождеством Христовым, все более действенным историческим фактором становится вера или неверие каждой отдельной души, появляется надежда на то, что христиане научатся узнавать друг в друге «своих чужаков», принимая непохожих на себя собратьев, по древней святоотеческой заповеди, с «ксенофилией» — любовью к чужому. Ибо на Суде Господнем будет один пароль и один вопрос в тесте: «Любил ли ты других, как Бог любит тебя?» Или, на языке часовых: “Впускал ли ты других, как Бог впустил тебя?” Когда часовому сообщают такой пароль, он уже перестает быть часовым, он уже становится швейцаром, зовущих всех — богатых и бедных, слепых и зрячих — в дом Господина своего на вечерю Агнца.

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s