Отказники от оружия в царской России

Отказники от оружия в царской России

Владимир Чертков

Источник: Чертков В. „Где брат твой?» Об отношении правительства к людям, не могущим становиться убийцами. Изд. В. Черткова, № 11. Purleigh, Essex, England. 1898, с. 1-65.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

Вступление ………………………………………………………………………………………………………
Глава I. Отказы от военной службы.
Незнание русскими властями того, чтό делается в России …………………………………
Случаи отказов от военной службы …………………………………………………………………
Духоборцы ……………………………………………………………………………………………………..
Менониты ………………………………………………………………………………………………………

Глава II. Духоборческое движение.
Нравственный упадок и духовное возрождение духоборцев …………………………….
Предполагаемое „толстовское влияние» ………………………………………………………….
Духоборческий „анархизм» …………………………………………………………………………….

Глава III. Отношение правительства к отказывающимся.
Необходимость выяснения отношения правительства к отказывающимся ……….
Фикция о существовании веротерпимости в России ………………………………………..
Просвещенная государственная точка зрения ………………………………………………….
„Непогрешимость» правительственных распоряжений …………………………………….
Лучший для правительства выход …………………………………………………………………..
Положение русских государственных людей …………………………………………………..
Поведение представителей власти …………………………………………………………………..
Обращение к читателям из правительственной среды ……………………………………..

Приложение.Положение духоборцев в настоящее время.
Отношение к духоборцам низших местных властей ………………………………………..
Положение выпущенных из тюрем духоборцев ……………………………………………….
Судьба сосланных из дисциплинарных батальонов …………………………………………
Состояние духоборческих семей, убиваемых кавказской администрацией ……….
Значение этих зверств …………………………………………………………………………………….
Отпадение нескольких духоборческих семей …………………………………………………..
Душевная бодрость остальных ……………………………………………………………………….

ВСТУПЛЕНИЕ.

Наша человеческая природа так создана, что мы невольно испытываем сочувствие ко всякому, проявление мужества и бесстрашия, независимо от того, одобряем ли мы или нет то дело, с которым они связаны. Даже разбойник, когда он с отчаянной отвагой отбивается от окруживших его преследователей, привлекает наше сочувствие; а на войне тем больший почет оказывается пленнику, чем упорнее он дрался.

Если мы так относимся к тем, кто защищаются с оружием в руках и убивают других для того, чтобы отстоять свою собственную жизнь или свободу, то тем большее уважение мы, естественно, питаем к людям, никому не наносящим ни малейшего вреда и жертвующим собою, ради идеи, которой они себя посвятили душою и телом. Если же идея эта заключается в любви ко всем людям и в воздержании от всякого поступка, противного любви, и если ради такого принципа человек жертвует своим личным благосостоянием и жизнью, бесстрашно перенося самые мучительные лишения, страдания и насилия, то мы не можем не преклониться перед его поведением и не почувствовать к нему самого живого сострадания в его мученическом подвиге.

Справедливость такого нашего инстинктивного отношения ко всяким проявлениям самоотвержения во имя любви подтверждается, с другой стороны, религиозным сознанием всех времен и всех народов. Исповедуемое же нами христианское учение воздвигает любовь, мир и благоволение между людьми в наивысшую добродетель, к достижению которой должны быть направлены все наши усилия.

При этих усилиях, как странно и неправдоподобно, как дико звучит одно только предположение о том, что в наше время в России могут быть люди, которые подвергаются жесточайшим гонениям и страданиям единственно за то, что они слишком серьезно и искренно относятся к христианскому учению и, проникнувшись его духом, никому не хотят вредить, никого не решаются убивать. А между тем это не предположение, а действительный факт.

В России, в настоящую минуту, есть люди, так чистосердечно и простодушно уверовавшие в учение Христа о неделании другому того, чего не желаешь себе, о любви к врагам, о всеобщем братстве всех людей, — что они на самом деле не хотят нарушать этого учения, и, скорее, чем убивать или учиться убивать своего ближнего, предпочитают сами страдать и умирать за свою любовь к нему. И рядом с ними в той же России, сумевшей воспроизвести это новое поколение истинных христиан, находятся другие люди, решающееся преследовать, мучить и доводить их до смерти за то, что они слишком уверовали в любовь и, проникшись ею, слишком проявляют ее в своих поступках.

Можно было бы подумать, что эти люди, преследующие своих братьев за чрезмерную любовь, охвачены ненавистью к добру или кровожадною потребностью мучить и убивать. Но в действительности этого нет. Те из мучителей, которые собственнолично совершают эти насилия, только исполняют распоряжения своего начальства. Сами же, находясь в непосредственном соприкосновении с своими жертвами, они не только не питают к ним ни малейшей ненависти, но, наоборот, в большинстве случаев удивляются их необычайной добродетели, уважают их за их мужество и стойкость, и, внутренне сострадая им, в глубине души совестятся своей постыдной роли, от которой не в силах отказаться единственно потому, что их материальное благополучие зависит от беспрекословного исполнения служебных обязанностей.

Казалось бы, в таком случае, что те, по крайней мере, от которых исходят подобные распоряжения, должны быть изверги, потерявшие всякий образ человеческий. Но и это неверно. По природе своей они ничем не отличаются от большинства. Многие же из них — люди положительно добрые и даже мягкосердечные. А тот верховный представитель власти, от несчастного имени которого совершаются все эти ужасы, — человек еще молодой и впечатлительный, искренно желающий служить добру.

Каким же образом могут иметь место эти бесчеловечные преследования лучших людей нашего времени, эти ужасающие злодеяния, подобие которых мы привыкли связывать разве только с эпохами Неронов или средневековых инквизиций?

Причина здесь та же, которая лежит в основании большей доли современного нам общественного зла. По природе своей люди добры и чутки; но сознание их с детства искажено, и вместо того, чтобы согласовать свои поступки с естественными и вместе с тем лучшими побуждениями своей души, они подчиняются тем искусственным и ошибочным понятиям, в которых были воспитаны, и в которых продолжают друг друга взаимно поддерживать.

Неизвращенная совесть ясно говорила бы мне, что, отказываясь участвовать в убийстве, человек поступает хорошо; а жертвуя, ради этого, своим благосостоянием и жизнью, он совершает подвиг. Отдаваясь непосредственному влечению своего сердца, я испытывал бы к такому человеку уважение и благодарность, старался бы брать с него пример и напрягал бы все свои силы к тому, чтобы самому достигнуть его нравственной высоты. И в этом поддерживало бы меня то самое учение Христа, которое его вдохновляет.

Но я с детства приучен доверять не прямым указаниям моей божественной природы и верить не учению Христа в его простом значении, а — доверять человеческому учреждению, называемому государством, и верить оправданно этому учреждению, называемому церковью. Я с малых лет воспринял взгляды моих родителей, моих учителей истории и Закона Божьего, всей окружающей меня среды. Я привык думать так, как думают вокруг меня; а к указаниям своего разума и своей совести я выучился относиться с недоверием, как к опасным проявлениям гордости и своеволия.

Таким путем я уверовал в величайшее из сохранившихся еще суеверий нашего времени, — в государство и церковь в их взаимном сочетании. Эта злополучная иллюзия, воздвигнутая между мною и моим Богом, заслонила Его от меня, заменив для меня и сердце, и разум, и совесть. Меня так твердо убедили в необходимости государства и святости церкви, что без них я не могу даже представить себе жизнь; и все, что может разрушить их, или хоть пошатнуть их существование, мне представляется опаснейшим злом.

И, что ужаснее всего, я так проникся этим убеждением, что, если какое-нибудь проявление добра или любви грозит повредить государству или церкви, я считаю своей обязанностью отдать предпочтение безопасности этих учреждений и гнать добро, гнать любовь, преследуя, мучая и истребляя тех, кто, служа им, наносит ущерб моим кумирам. Я дошел до того, что, ради служения воспринятому мною сомнительному человеческому измышлению, я готов подавлять в себе то единственное, что есть несомненного в жизни, — непосредственный голос Божий в моем сознании.

К тому же, голос этот, слышный только в самом тайнике моей души, так заслонен житейскими заботами, практическими соображениями, всевозможной суетой, так он тих и незаметен; а все, относящееся к государству и церкви, так громко, торжественно и навязчиво, так завладевает оно всеми моими внешними чувствами и подавляет мою личность, что мне слишком трудно допустить разумность моих внутренних, едва слышных, робких сомнений, когда они противоречат требованиям государства и учению церкви.

Таково душевное состояние людей, еще не освободившихся от церковно-государственного суеверий, и ради него готовых из принципа спокойно совершать такие несправедливости, жестокости и подлости, одна мысль о которых, сама по себе, независимо от государства и церкви, внушила бы им отвращение и ужас.

Преследуя, в интересах государства и церкви, людей, никого не хотящих убивать и потому отказывающихся от военной службы, они морят голодом, холодом и всевозможными лишениями этих людей вместе с их женами и сестрами, детьми и стариками, одних ссылая в самые отдаленные края, других ставя в такие условия, что они поголовно болеют и вымирают. Вместе с тем они тщательно скрывают все это от других людей, стараясь зажать рот каждому, кто заступается за их жертвы, и спеша припрятать подальше тех, кто разглашают эти злодеяния.

И совершая все это, они говорят с некоторою долей искренности: „Конечно, нам жаль этих фанатиков несбыточной мечты всеобщего братства; но что же делать? Если каждому предоставить жить по своей совести, то скоро все откажутся от военной службы; а не будет войска, не будет и государства. Перед безопасностью государства все остальное отступает на второй план. Как людям, нам жаль причинять страдания; но как представители власти, мы должны защищать неприкосновенность существующего порядка, хотя бы для этого нам и нужно было пожертвовать нашими личными чувствами. Все, что мешает государству, должно — исчезнуть».

И действительно исчезает то, чтό мешает государству; но исчезает не христианское сознание среди людей, (оно, наоборот, от таких гонений только глубже и шире развивается), — а исчезает последняя искра Божья в душах этих изуверов церковно-государственной религии.

За то, с другой стороны, одновременно с этими гонениями и в связи с ними, все больше и больше, слава Богу, увеличивается число людей, убеждающихся в нравственной несостоятельности существующего строя. Эти люди, которым удалось сохранить или восстановить свою врожденную веру в добро, на первое место выдвигают не то или другое человеческое учреждение, а — правду и
любовь. Они верят в силу добра и знают, что оно никак не может нуждаться в делании зла; они знают также, что злые поступки никак не могут привести к добру. И потому лишь только они убеждаются в невозможности существования того или другого учреждения без совершения для его поддержания злых поступков, то одно это уже служит для них достаточно наглядным и несомненным доказательством того, что учреждение это, каким бы громким именем оно ни называлось, и каким бы ни казалось незаменимым, — есть зло и заблуждение, и, как таковое, никак не может быть действительно необходимым для блага людей.

Когда этим людям говорят, что для поддержания существующего порядка закон должен карать тех, которые отказываются убивать своего ближнего, то они видясь в этом не порядок, а — уродливое извращение всякого порядка; не закон, а дерзкое нарушение истинного закона. Всем своим существом сознают они в этом самое преступное возмущение против воли Божьей.

I.

Читателю вероятно известно, что в последнее время в России, так же, как и в других странах, стали увеличиваться случаи отказов от воинской повинности по религиозным убеждениям. В разных местах России был целый ряд единичных отказов; а на Кавказе, среди так называемых духоборцев, отказы эти приняли массовый характер.

Но если читатель принадлежать к правительственной среде, — а к таким читателям я здесь преимущественно и обращаюсь, — то ему, вероятно, не известны истинные обстоятельства, при которых совершались и которыми сопровождались эти отказы.

Одно из характернейших свойств русской государственной организации заключается в совершенной невозможности дохождения до высшей распорядительной власти истинных сведений о том, что происходит в России. О большей части фактов, подлежащих их ведению, представители высшей власти вовсе не узнают; о другой же части — узнают лишь в самом извращенном виде.

И иначе быть не может. При отсутствии свободы печати и при крайней правительственной централизации, русский государственный механизм как бы нарочно устроен для того, чтобы, по мере восхождения сведений по административным ступеням, отцеживалось все, могущее обличить недостатки или ошибки должностных лиц, и чтобы уцелевшие после этого процесса сведения принимали наиболее для этих лиц выгодный облик.

О том, например, чтό происходит в любой деревне, низший представитель правительственной власти, урядник, по неизбежным условиям своего официального положения, знает меньше всякого местного крестьянина. Но даже и из того немногого, чтό ему известно, он своему ближайшему начальнику, становому, одного вовсе не доносит, из опасения компрометировать себя или накликать на себя лишние хлопоты, а другое доносит в наиболее для себя выгодном и, следовательно, извращенном виде. Так же поступает становой с исправником, исправник с губернатором и т. д.

Таким образом оказывается, что чем выше служебное положение правительственного лица, тем меньше оно знает, и тем сомнительнее даже те сведения, которые до него доходят. Так что меньше всех людей в России знает правду Государь, а после него меньше всех знает ее то лицо, которое докладывает ему о том, что делается в России.

Правда, что среди сотен тысяч служащих за деньги или из тщеславии лиц, кое-где рассеян небольшой процент вполне честных и, по-свόему, добросовестных. Но наличность этих исключений нисколько не изменяет положения дела, так как, вследствие своей относительной малочисленности, они в лучшем случае только чуть-чуть задерживают, но никак не останавливают этот процесс отцеживания и извращения восходящих сведений. Правда также, что от времени до времени происходит некоторое частичное разоблачение истины, вследствие внезапной перемены должностных лиц, случайного проскальзывания сведений неофициальным путем, или же каких-либо других столь же исключительных причин. Но разоблачения эти, только минутно освещая, — и то весьма слабой вспышкой света и на самом ограниченном пространстве, — настоящую действительность, тотчас же сменяются прежним мраком.

Правительства, пользующиеся свободой слова и печати, не смотря на все остальное зло, присущее им, как насильственным системам правления, свободны, по крайней мере, от этой необходимости постоянно действовать впотьмах, так как лица, служащие этим правительствам, не зная, что может завтра проскочить в печать, волей неволей стараются возможно безотлагательнее доносить по начальству полную и точную правду.

В России такая система неприложима, так как русские государственные люди слишком боятся разглашения того, что они сами делают, и что делается в России. Если б им предоставлено было выбрать одно из двух: или самим не знать правды, или же всем ее знать, то они, вероятно, предпочли бы первое, как наименьшее, по их мнению, зло, — так боятся они, что существующая форма правления не выдержала бы света полной гласности. К тому же они большею частью наивно убеждены, что никто лучше их не может знать правды.

Вот почему читатель, если он принадлежит к правительственной среде и не имеет никаких посторонних сведений, — не может верно знать ни вообще о том, чтό делается в России, ни в частности того, что творится над людьми, по своим религиозным убеждениям отказавшимися от военной службы.

С своей стороны, находясь, по своему единомыслию с этими людьми, в близких и непосредственных сношениях с ними, я знаю, что одна из главных причин возможности совершения над ними тех неимоверных жестокостей, которым они подвергаются, заключается в том, что высшие правительственные лица получают самые искаженные и даже прямо вымышленные сведения о их убеждениях и поступках и о том, как с ними поступают местные власти. Зная это, и действуя столько же в истинных интересах гонителей, как и гонимых, я, вместе с несколькими друзьями, постарался довести до всеобщего сведения правду об этом деле. И в подтверждение своих слов о том, до какой степени русское правительство боится правды, я должен прибавить, что оно после того поспешило сбыть нас с глаз долой, подвергнув нас всех насильственной ссылке.

Не стану здесь повторять все фактические подробности возмутительных по своему зверству гонений, которым подверглись со стороны правительства эти отказавшиеся стать убийцами люди. Обстоятельные сведения об этом уже изложены в нескольких изданных мною брошюрах. *) Коснусь только в общих чертах наиболее характерных сторон этого дела.

О том, как правительство обращалось с единичными случаями таких отказов, можно составить себе некоторое представление по участи Е. Н. Дрожжина, замученного до смерти несколько лет тому назад в Воронежском дисциплинарном батальоне*)
____________________
*) „Напрасная Жестокость», „Помогите!», „Положение Духоборов на Кавказе в 1896 году», „Письма П. В. Ольховика».

Со времени Христа никогда не переводились люди, не могущие по совести принимать участие в военной службе; в России же существовали до нашего времени две такие „секты» — духоборцев и менонитов, — за которыми было даже признано официальное право не поступать на военную службу. Не смотря на это, когда в другой среде стали появляться отдельные случаи подобных же отказов, то, единственно потому что для них не было еще заведено отдельной графы, — отказавшихся стали сажать в сумасшедшие дома; а потом переводить оттуда в дисциплинарные батальоны. Здесь их пребывание, вследствие особенного характера их положения, обращалось в медленный вид смертной казни, сопровождаемой физическими пытками.

Дела эти ведутся самым секретным образом, и все, касающееся судьбы этих людей, тщательно утаивается правительством от всеобщего сведения, как будто оно боится, что несколько таких случаев могут увлечь за собою все остальные миллионы русских подданных, о которых оно же само с такой торжественностью всегда утверждает, что они непоколебимо преданы существующему государственному порядку и добровольно поддерживают царя, веру и отечество.

Не смотря однако на строжайшую тайну, сведения о нескольких подобных случаях проникли к некоторым частным лицам, которые сделали все возможное, чтобы обратить на это внимание высших правительственных лиц. Воспоследовало некоторое облегчение участи страдальцев, вызванное несомненно добрым побуждением со стороны тех, от которых исходила инициатива. Но, как всегда бывает в России со всеми сколько-нибудь гуманными правительственными мерами, облегчение это было приведено в исполнение так робко и нерешительно, что восемнадцатилетняя ссылка в отдаленные от всякого населения места Восточной Сибири оказалась облегченным уделом людей, не соглашающихся убивать своего ближнего.
____________________
*) См. книгу: „Е. Н. Дрожжин, его жизнь и смерть», составленную Е. И. Поповым.

Над духоборцами же и менонитами, давно избавленными от воинской повинности, русское правительство в течение последних лет учинило не прекратившиеся и до сих пор ряд истязаний, поразительных своей неимоверной жестокостью, и даже в государственных интересах совершенно бесполезных и ненужных.

Мирно жили в России несколько десятков тысяч добрых, разумных и трудолюбивых людей, достойных составлять гордость своего отечества. Наивысшая добродетель, — чувство гуманности, — была в них так развита, что, соглашаясь исполнять какие угодно правительственные требования, они от одного только решительно отказывались, — убивать или обижать своего брата-человека. Не только полная безвредность, но и высокие нравственные достоинства этих замечательных людей были признаны всеми.

После периода жесточайших преследований, которые они выдержали, как геройские мученики, духоборцы были, в конце концов, самим правительством избавлены от воинской повинности, наравне с менонитами. Для последних эта повинность заменялась сторожевою службою в казенных лесах; духоборцы же стали отбывать свою кару в виде ссылки в самые неплодородные местности Закавказья, с суровым климатом, обогащая край обращением этих земель в производительные поля и цветуще луга. Жили они так в продолжения пятидесяти лет, в любви между собой и с соседями, и в мире с правительством, ценимые и уважаемые всеми, кто только приходили в соприкосновение с ними. Не было на Кавказе народа более трудолюбивого и полезного, более рослого, сильного и красивого, и вместе с тем пользовавшегося бόльшим доверием со стороны как местных жителей, так и представителей самого правительства. Об этом в один голос свидетельствуют все, бывавшие на Кавказе.

Даже такой ярый охранитель государственной власти, как Император Николай Павлович, не нашел нужным их трогать. Все шло спокойно и хорошо; и правительство не имело ни малейшей причины сожалеть о той „гуманности», которую оно, в виде исключения, позволило себе в этом случае проявить. Воздержание этих людей от участия в военной службе не вызвало никаких государственных усложнений даже во время последней турецкой войны, в течение которой духоборцы, верные себе, не принимали никакого боевого участия, и только согласились, по просьбе властей, подвозить продовольствие русским войскам, когда солдатам грозило бедствие голода. Так же спокойно обстояло дело и после войны; и таким же продолжалось бы оно и до сего дня, — если б не одно неожиданное обстоятельство.

Кому-то из начальствующих генералов, увлеченному педантической манией подведения всего под один шаблон, пришла в голову злополучная мысль распространить обязательность воинской повинности и на этих людей, игнорируя особенность их религиозных верований. Мысль эта мела успех, и, в 1886 году, появился новый закон, требующий, чтобы решительно все поступали на военную службу, не исключая и тех, для которых служба эта противна совести, и которые были поэтому с давних пор от нее избавлены.

И вот прямым следствием этой безумной, ничем не вызванной и никому не нужной меры явился тот кровавый ряд злодеяний, совершенных и до сих пор еще совершаемых правительством над безобидными людьми, виновными только в следовании требованиям своей совести, — явление, навсегда долженствующее служить позорнейшим клеймом на современном русском государственном строе.

Менонитам, — быть может от того, что они первоначально были переселены из заграницы, — было разрешено выселиться из России, чем многие и воспользовались. Страдания же тех, которые, за недостатком средств, не могли уехать, были, по-видимому, самые ужасные, если судить по случайным обрывкам сведений, проскакивающим сквозь строжайшую тайну, которой правительство имеет обыкновение окутывать такие дела.

Начальник одного дисциплинарного батальона рассказывал мне, как, вскоре после выхода этого распоряжения, в его батальон были приведены 200 молодых менонитов, отказавшихся служить. В стенах батальона, ужасы сечения и других практикуемых в этих учреждениях истязаний принудили их подчиниться предъявленным им требованиям военной дисциплины. На следующий год была приведена другая подобная же партия. Вновь прибывшие оказались более стойкими и, протестуя против совершаемого над ними насилия, они остановились перед воротами батальона, сцепившись руками, и отказались входить. Были вызваны солдаты, которые, действуя кулаками и ногами, протолкнули их в ворота и жестоко избили на батальонном плацу. Тогда раньше прибывшие менониты, при виде своих истязуемых товарищей, присоединились к ним и заявили, что и они отказываются от дальнейшего исполнения военных обязанностей, так как только по малодушию отреклись от своей веры и согласились служить.

„Ну, уж наступила же тогда расправа», рассказывал мне седой, заслуженный полковник с ухорским воодушевлением, как бы вспоминая минувшие боевые подвиги, „рассчитались с ними по настоящему. Не беспокойтесь — заставили подчиниться. Ну, a те, которые и после этого продолжали упорствовать, тех уж….» Но тут, взглянув на меня и, должно быть, заметив производимое своим рассказом впечатление, поспешил переменить предмет разговора.

Однако отдернутого им уголка занавеси, с другими добытыми мною тогда же сведениями о внутренней жизни дисциплинарных батальонов, было достаточно для того, чтобы составить некоторое представление об этих адских учреждениях и о деятельности тех несчастных, озверевших от солдатчины палачей, которые ими управляют.

Одновременно с менонитами привлечены были к воинской повинности и духоборцы. По отношению к ним поведение правительства было еще ужаснее, достигнув тех пределов свирепости и безумия, дальше которых идти уже некуда. Так как в этом случае безобразия мучителей и страдания мучимых все еще продолжаются, и среди правительственных лиц распространено целое сплетение ложных представлений и недоразумений в связи с этим делом, то стоит на нем несколько обстоятельнее остановиться.

II.
Новый закон застал духоборцев как раз в один из тех временных периодов нравственного упадка, которые составляют неизбежный удел всякого развития, как личного, так и общественного. Жизнь их продолжала быть трудолюбивой, и основным принципам своей веры они в сознании своем не изменили; но внутренняя их жизнь несколько ослабла, и, вследствие этого, в их личное поведение постепенно вкрались привычки распущенности: многие стали употреблять вино и табак, и вообще проявлять меньше воздержности в жизни.

Около того же времени, вследствие подкупа местных властей, духоборцы неожиданно лишились всего своего более, чем полумиллионного, общественного имущества, что естественно послужило для них не только материальным ударом, но и сильнейшим душевным потрясением.

Кроме того, несколько наиболее любимых и уважаемых своими товарищами духоборцев подверглись далекой ссылке за то, что они протестовали против этого грабежа. Такая насильственная разлука с товарищами, при необычайной взаимной привязанности, отличающей духоборцев, была для них тяжким испытанием, которое не могло пройти бесследно. Все это, вместе взятое, способствовало тому, что духоборцы находились в состоянии душевного брожения, с одной стороны способные отчасти отступать от наиболее строгих требований своего сознания, а с другой готовые при новом сильном толчке опять воспрянуть духом. Случилось с ними и то, и другое.

К призыву на военную службу они не могли внутренне не отнестись отрицательно, ибо незаконность ее всегда составляла один из основных принципов их веры, воспринятых каждым из них с молоком матери. Но на этот раз, под влиянием своего временно пониженного состояния духа, они разрешили себе компромисс, наружно подчинившись требованию поступления на военную службу. При этом, однако, они сохранили твердое намерение, в случае войны, не принимать действительного участия в убийстве; и в этом смысле родители каждый раз напутствовали своих сыновей перед их уходом на призыв. Так продолжалось нисколько лет, от 1887 до 1895 года.

Вместе с тем, в течение этого же периода определилось и духовное возрождение духоборцев. Потеря общественного имущества и разлука с любимыми товарищами подготовили почву; а требование от них военной службы довершило дело. Возобновление из году в год этих призывов к воинской повинности, исполнять которую они соглашались лишь против совести, постоянно ставили ребром самый центральный для духоборцев вопрос совести и обличали их двуличное поведение.

Наконец чаша переполнилась, и духоборцы воспрянули от охватившей их духовной спячки. Они отнеслись к постигнувшим их бедствиям, как к каре Божьей за их охлаждение в служении Ему, и, покаявшись, опять обратились к своим традиционным верованиям со всею горячностью и самоотвержению, которыми прежде отличались. Неизбежным последствием этого подъема духа было их возвращение к прежней воздержности в жизни, уничтожение развившегося между ними имущественного неравенства и решительный отказ принимать всякое дальнейшее участие в военной службе.

Эта внезапная, как казалось, перемена в поведении духоборцев вызвала со стороны правительства недоразумение, помешавшее, и до сих пор мешающее ему понять истинное значение того явления, с которым оно так ожесточенно и безуспешно борется. Правительство было свидетелем того, как в течении нескольких лет духоборцы, по всей видимости, исправно исполняли военную службу; и, не подозревая, что под этим внешним послушанием крылся один только компромисс, оно заключило, что духоборцы „отрешились от своих заблуждений и вступили на путь истинный». Когда же они, спустя 8 лет, опять отказались от военной службы, то правительство, не имевшее возможности следить за их внутреннею жизнью в течение истекшего времени, и потому не зная истинной причины этой перемены, заключило, что вызвать такой переворот могла только извне на них направленная пропаганда.

Как раз в это время, так называемое „Толстовское» движение стало обращать на себя особенное внимание правительства, которое поэтому усмотрело взаимную связь между обоими явлениями, приписав отказы духоборцев от военной службы влиянию „Толстовской пропаганды», благо в то время на Кавказе находились в ссылке несколько лиц, занесенных правительством в разряд „Толстовских агентов».

Но, как ни естественно было это правительственное предположение, оно тем не менее было совершенно ошибочным. Для всякого человека сколько-нибудь знакомого с внутренним характером духоборческого движения, не может быть и тени сомнения в том, что никакой временный упадок духа, каким бы нравственным понижением в их жизни он ни сопровождался, — не в состоянии искоренить из сознания духоборцев те верования, которыми они так давно и так глубоко проникнуты. С самого детства воспитанные в чистых и возвышенных заветах, передаваемых из поколения в поколение, и закрепленных преданиями о мученических подвигах их отцов и предков, — духоборцы не смогли бы, даже если б захотели, сбросить с себя достигнутое ими духовное сознание и спокойно жить наперекор всем требованиям своей совести и своего разума.

Для этого им нужно было бы непрерывно одурманивать себя какими-нибудь искусственными средствами, заглушая этим совесть и притупляя разум, как на самом деле в настоящее время и делают, при помощи вина, табака, мяса, разврата, погони за наживою, — изменившие своей совести духоборцы, так называемой, „малой партии». Но среди людей, подобие духоборцам, на самих себе испытавших все благо, всю радость духовной жизни, и привыкших требованиям этой жизни подчинять все свои интересы, — только некоторая часть могла согласиться на душевное самоубийство; как на деле и подтвердилось.

Человеческое сознание, раз поднявшееся на известную высоту, не имеет после этого никакой возможности спуститься ниже и перестать признавать те истины, которые оно уже признало. Поэтому, во внешней жизни, оно никогда не может окончательно помириться с тем, что противоречит требованиям раньше достигнутого уровня своего развития. Человек, признавший нравственную незаконность всякого человекоубийства, может, под влиянием тех или других причин, поступить, против совести, на военную службу; но никак не может в глубине своей души оправдать такое поведение; и, если только доживет до восстановления душевного равновесия, непременно опомнится и откажется служить. Так было и с духоборцами.

Что касается предполагаемого влияния на них Толстого и его „последователей», то, если и было какое-нибудь взаимное влияние, оно, как раз наоборот, преимущественно исходило от духоборцев. Лица, заподозренные правительством в „подстрекательстве» духоборцев, были главным образом Д. А. Хилков и А. М. Бодянский, жившие в ссылке на Кавказе, и после столкновений между духоборцами и правительством переведенные на другую окраину России с увеличением срока ссылки.

В действительности эти два лица были скорее учениками, чем руководителями духоборцев. Хилков был приведен к теперешним своим взглядам, благодаря впечатлению, полученному им от собственноручного убийства человека во время Турецкой войны, и — последовавшей за тем своей стоянке среди духоборцев, понимание жизни которых ему пришлось как раз по душе. С Толстым он познакомился только впоследствии. Бодянский же на Кавказе также занимался не пропагандой, а, главным образом, собиранием и записыванием духоборческих и штундистских псалмов, исповеданий веры и т.п. С другой стороны, оба они — люди с развитою индивидуальностью и самобытным ходом душевного развития, так что считать их „последователями» или „агентами» Толстого значит только обманывать себя.

В подтверждение моих слов о том, что отказы духоборцев от военной службы вовсе не явились следствием внешнего подстрекательства со стороны заподозренных в этом лиц, достаточно будет указать на тот факт, что те духоборцы, среди которых жил Хилков, в Башкичете, и с которыми он был в ближайших непосредственных сношениях, — вовсе и не отказались от военной службы, и до сих пор принадлежат к партии, исполняющей все правительственные требования. Также стоит здесь заметить, что Петр Веригин, один из наиболее влиятельных духоборцев, сосланный с Кавказа еще в 1887 году и впоследствии из ссылки подавал свой голос за отказ духоборцев от военной службы, — писал в 1896 году, (т.е. уже после состоявшегося их отказа от службы, одному другу), спрашивая о том, что пишет и чем занимается Лев Толстой, о существовании которого он узнал, и то — в самом невыгодном свете, только во время своей ссылки, в Шенкурске, от политических ссыльных, не сочувствовавших Толстому.

Другие друзья Толстого вошли в сношения с духоборцами уже после их отказа от военной службы, заинтересовавшись ими, именно вследствие этого отказа и последовавших гонений против них.

Духовное возрождение духоборцев было последствием не пропаганды, а естественного хода их собственной внутренней жизни в связи с внешними обстоятельствами, которым они подверглись. Еще в прошлом столетии и в первой половине нынешнего они поступали совершенно так же, как поступили теперь; и в настоящем их поведении не было решительно ничего нового против того, как они поступали раньше. До сознания незаконности военной службы они дошли самостоятельно и больше столетия тому назад, с тех пор нисколько не изменив своего внутреннего отношения к этому вопросу; а потому им не нужно было никакого внешнего воздействия для того, чтобы признать то, чтό они всегда признавали. Если же, временно согласившись против совести служить, они нуждались во внешнем толчке для того, чтобы опомниться и снова стать на ноги, то, конечно, для этого не могло быть достаточными теоретическое сообщение им несколькими пришлыми людьми тех самых нравственных истин, в которые они никогда не переставали верить.

С другой стороны, если б кто захотел искусственно ускорить в духоборцах то нравственное возрождение, которое во всяком случае должно было, раньше или позже, наступить, то для этой цели нельзя было бы придумать ничего более подходящего, чем то самое, что сделало с ними правительство. Тот ряд бедствий и испытаний, которым оно, как выше указано, подвергло духоборцев, было как бы нарочно рассчитано на то, чтобы их хорошенько встряхнуть и разбудить. И они действительно проснулись. Никакая „пропаганда» не могла здесь иметь существенного значения.

Для людей, принимающих малейшее участие в том развитии христианского сознания среди человечества, которое в настоящее время так беспокоит государство и церковь, странным кажется это постоянное преувеличение значения Л.Н.Толстого и приписывание его личному и литературному влиянию всего того, чтό осуществляется в этом направлении. Я, разумеется, вовсе не думаю умалять действительного значения его влияния. Но я знаю, что источник духовной жизни как его, так и его друзей, не находится в его личности, а в том общем Начале жизни, от которого мы все исходим, и к которому все вернемся. Я знаю, что взаимные отношения между людьми, старающимися служить этому Началу, вовсе не такие, какие бывают между руководителем и его последователями, но — братские, как между детьми одного Отца небесного.

Представители правящих классов не могут понять таких отношений. По самому характеру своей деятельности, привыкшие постоянно распоряжаться или действовать по распоряжению свыше, и всех распределять по чинам, они невольно предполагают, что так поступают и другие, и потому, когда узнают о каком-нибудь движении, проявляющемся одновременно в разных местах, они инстинктивно ищут управляющего им начальника.

Кроме того, они вовсе не знакомы с историей развития того понимания жизни, родоначальником которого ошибочно считают Толстого; не знают, что и раньше него, с самых времен Христа, никогда не прерывался ряд преемственно связанных между собой обществ и отдельных людей, проникнутых этим же самым пониманием жизни, и потому на деле проявлявших те же самые принципы. Современные враги Толстого не понимают того, что он служит только одной волной, — хотя и крупной, но все же только одной, — в этом общем течении, которое никто и ничто не может остановить, и — что, не будь этой волны, течение не прекратилось бы, а только выдвинуло бы на поверхность другие волны. „Дух дышет, где хочет, и не знаешь, откуда приходить и куда, уходит».

Один из представителей правительства, посланный для производства среди духоборцев дознания по поводу событий последних двух лет, быстро переезжал для этой цели из одного духоборческого селения в другое. Приезжая в новое селение, он созывал к себе духоборцев, и ставил им самые разнообразные вопросы преимущественно в связи с их отношением к правительству. Подозревая, как большинство правительственных лиц, под их поведением скрытое враждебное отношение к властям, он думал неожиданностью своих вопросов застигнуть их врасплох и заставить кого-нибудь из них проговориться. Но кого он ни спрашивал, все с одинаковою кротостью, и вместе с тем твердостью и достоинством, отвечали ему до такой степени одно и то же, и даже в одних и тех же выражениях, что, наконец, изумленный, он воскликнул: „Да у вас между собой тайные телефоны, что ли, устроены?»

И он бессознательно быль прав. Люди, принявшие учение Христа в его простом и прямом значении, и старающиеся жить в его духе, действительно все соединяются между собой сетью телефонных сообщений. Им стоит на мгновение мысленно отвлечься и подойти к находящемуся в душе каждого из них телефонному аппарату, для того, чтобы тотчас же соединиться с Главной Станцией и оттуда войти в сношение с кем пожелают из своих собратьев по духу. Но их Главная Станция находится не в том или другом отдельном человеке, как воображают люди, только извне наблюдающие действие этого взаимного сообщения. Она находится в том общем Источнике жизни, к которому обращался Христос, говоря: „Как Ты, Отче, во мне, и я в Тебе, так и они да будут в нас едино». Но этого не могут понять те, кто верить только проволочным соединениям и полагаются только на материальные средства для достижения своих целей. Многие побуждаемы еще одним основанием для ложного представления о Толстом, как об инициаторе и руководителе всего того, что делается в известном направлении.

Проявляется в обществе и среди народа движение, во многих отношениях идущее в разрез с существующими порядками. В некоторых случаях участники этого движения даже отказываются исполнять требования властей. С государственной и церковной точки зрения движение это необходимо признать ложным и вредным, ибо в противном случае пришлось бы согласиться с его правотою и, следовательно, усумниться в истинности своих понятий, отказаться от которых и страшно, и сознаешь себя не в силах.

Но как осудить само движение, когда основной его принцип есть делание добра и воздержание от зла, а единственное побуждение — любовь? Как формулировать и оправдать перед самим собою и другими преследование людей-братьев за то, что они стараются жить праведно?

Ведь к чему, собственно, стремятся они; каковы те плоды, по которым они узнаются? Эти вредные и опасные люди живут трудолюбиво, стараясь не потреблять на себя ничего лишнего, и работая на других вместо того, чтобы поглощать чужой труд; они не хотят копить богатства ни для себя, ни для своих детей, предпочитая отдавать нуждающимся то, что они имеют; они избегают властвовать над другими, и желают всем служить; они не пьют вина, не курят, стараются быть целомудренными и воздержными во всем; они не лгут, но открыто говорят правду; они заступаются за притесняемых вместо того, чтобы льстить сильным мира сего; воздерживаются от лицемерного исповедания обрядов, в которые не верят; признают, что в борьбе со злом гнев и насилие вредят, а помогают только кротость и добро; всех желают любить и никого не соглашаются убивать; не решаются поступать против совести даже тогда, когда силою или приманками их хотят заставить так поступить; они предпочитают покорно терпеть гонения, истязания и даже смерть скорее, чем отступить от того, что считают для себя волей Божьей. Как же за это преследовать людей? Ведь осудить их жизнь значило бы только обличить свою собственную несостоятельность.

А между тем оставить их в покое также нельзя: это слишком опасно для государства и церкви. Как же быть? Выход один: на сколько возможно умолчать, обойти действительную сущность дела и, не касаясь ее, приписать все явление влиянию какого-нибудь отдельного человека, на которого можно было бы, не нарушая благопристойности и не компрометируя себя, свободно нападать; назвать участников опасного движения „последователями» и „агентами» этого человека, и преследовать их не за то, что они на самом деле делают, — не за старание следовать учению Христа, — а за „пропаганду идей такого-то лжеучителя».

Вот тут-то является на подмогу и без того раздутое представление о Толстом, как о руководителе какого-то исполинского заговора против государства и церкви. Толстой — не Христос, официально признаваемый за Бога, и опровергать которого поэтому неудобно, а простой человек, способный, как таковой, и увлекаться, и заблуждаться; и потому Толстой может вполне целесообразно служить мишенью для всяких обвинений и нападок, в особенности если не слишком внимательно вникать в его побуждения и взгляды, и, когда это нужно, не стесняясь, приписывать ему то, чего он никогда не думал, не говорил и не делал.

Для этого ведь стόит только выхватывать отдельные, наиболее резкие выражения из его писаний и односторонне перетасовывать их, тщательно умалчивая о других, им же высказанных мыслях, необходимых для полного, уравновешенного представления о его взглядах. Обвинять людей в том, что они слишком любят Бога и ближнего, очевидно нельзя; наказывать их за осуществление этой любви также невозможно. Но сожалеть о том, что они стали жертвами „Толстовских пагубных идей»; обвинять и ненавидеть Толстого за „совращение» своих последователей; карать и преследовать людей за осуществление „Толстовского учения»; запрещать писания Толстого; ссылать, запирать его друзей; вообще всячески „искоренять зловредное влияние Толстого»; — все это звучит вполне прилично, не режет ничьих ушей и не коробит совести. И вот, под фирмою искоренения „Толстовского лжеучения» благополучно сходит преследование Христа и тех, кто стараются ему служить; и под личиною „борьбы с Толстовством» и пресечения вытекающих из него „государственных преступлений» оправдываются преступления государства и лицемерие церкви.

Не все, разумеется, сознательно так обманывают себя и других. Одни, действительно, делают это намеренно; но другие, не размышляя, отдаются общему течению; а третьи старательно придерживаются привитых им воспитанием суеверий. Но, во всяком случае, несомненно то, что в этом деле, со стороны правительства и поддерживающих его классов, господствует сознательная для одних и бессознательная для других ложь, и что, только благодаря этой лжи возможно, в настоящее время в России, осуществление одними и допущение другими тех преследований, которым подвергаются люди, подобные духоборцам и другим мученикам за преданность учению Христа.

Эта же самая потребность правительственных лиц оправдать себя в преследовании невинных людей вызывает еще другое крупное недоразумение относительно духоборцев, основанное уже на прямой клевете против них. Состоит оно в утверждении, что духоборцы враждебно настроены против правительства, и что их неисполнение некоторых требований властей, в сущности, вызывается ничем иным, как их мятежным духом.

В действительности, утверждение это совершенно ложное. Отношения духоборцев к представителям правительства никогда не были враждебными. Это видно уже из одного того, что, в течение всего периода пребыванья духоборцев на Кавказе, взаимные отношения между ними и правительством были самые мирные и доброжелательные. Даже высшие власти привыкли относиться к духоборцам с доверием и уважением. Во время своих поездок через их селения они принимали от них хлеб-соль, обменивались с ними приветствия, и хорошо знали, что люди эти — самые безобидные, благонамеренные н надежные из всех местных жителей, и отличаются от других только большей прямотой и искренностью, и бόльшим соблюдением своего человеческого достоинства при сношениях с властями.

Но лишь только правительство возымело несчастную мысль потребовать от духоборцев то, чтό противно их совести, а местные власти стали совершать над ними всякие зверства за их отказ поступать противно совести, — так тотчас же самими властями была распущена клевета о враждебном, будто бы, отношении духоборцев к правительству, о их мятежном, анархическом настроении. А на этой почве все действия духоборцев, все их особенности и характерные черты, которые прежде никем не толковались превратно, стали объясняться в смысле возмущения против властей.

Один мой приятель, состоявший в царской свите во время путешествия по Кавказу Императрицы Марии Феодоровны, рассказывал мне, в подтверждение этого мнимо враждебного отношения духоборцев к властям, как он „своими собственными глазами видел» духоборцев, стоявших в шапках перед царским поездом и на отрез отказывавшихся снять их, не смотря на всякие убеждения со стороны присутствовавших. Я спросил моего приятеля, показывалась ли в это время Императрица у окна своего вагона? Оказалось, что он на это не обратил внимания. Тогда я объяснил ему, что на приветствие человека снятием шапки и поклоном духоборцы смотрят, в роде как на священный обряд, выражая этим свое признание Духа Божьего в том лице, которого приветствуют, что, вследствие этой особенности, они приветствуют поклоном человека, кто бы он ни был, только тогда, когда встречаются с ним лицом к лицу; и что, придавая такое возвышенное значение этому приветствию, они, естественно, не могут снимать шапок перед паровозом или вагонами поезда, не видя перед собою того лица, которому кланяются. Приятель мой был очень рад узнать это, так как местные власти истолковали ему поведение духоборцев в совершенно ином, невыгодном свете.

Сам по себе ничтожный случай этот весьма характерно обнаруживает, как вообще возникают неблагоприятные для людей, подобных духоборцам, недоразумения со стороны лиц, хотя бы даже и приходящих с ними в близкие сношения, но недостаточно знакомых с их обычаями и особенностями.

Духоборцы отличаются вниманием и почтительностью ко всякому человеку, с которым имеют дело; но вместе с тем всегда держат себя с замечательным достоинством. Приглашает их на допрос приезжий начальник, — они охотно к нему идут, обстоятельно отвечают на все его вопросы; но при этом спокойно садятся с ним рядом на лавку. Указывает он им на пример Государя, поощряющего то самое, что они считают противным своей совести, — они невозмутимо отвечают ему, что Государь — человек, так же, как и все способный грешить и ошибаться. Привыкший к подобострастию генерал удивляется, возмущается, усматривает в таком поведении несомненные признаки анархизма. В действительности же, здесь ничего нет, кроме простоты, правдивости и достоинства.

Терпя самые ужасные страдания, духоборцы жалеют своих мучителей. „Прости, Господи, гонителей наших», говорят они, „спаси души их, отврати их от пути беззакония». Отвечая одному начальнику, который спрашивал их, в чем они готовы слушаться властей, и в чем отказываются повиноваться, один духобор сказал: „Дайте нам в руки крошечный камушек и скажите бросить его в человека, — мы не могим этого сделать; но скажите нам переваливать с места на место самый тяжелый камень, — это мы охотно будем делать».

Слова эти в точности выражают характер того „возмущения против государства», в котором обвиняют духоборцев представители власти, не понимающе их поведения и не способные оценить по достоинству детское чистосердечие и редкое благородство этих замечательных людей.

III.

Не решаюсь допустить мысль, что из числа тех государственных лиц, от которых теперь зависит дальнейшая судьба духоборцев, никто, решительно никто не захочет обратить внимание на их ужасное положение. Трудно поверить, чтобы среди этих лиц не нашлось таких, которые пожелали бы, наконец, внимательно и беспристрастно вникнуть в это дело и посодействовать прекращению никому не нужных истязаний целого населения. *)
____________________
*) Чувствую, что должен, для некоторых читателей, сделать оговорку, объясняющую, каким образом, сам не признавая нравственной законности государственного начала, считаю, тем не менее, возможным рассуждать о том, как, в интересах этого начала, следовало бы поступать тем людям, которые ему служат. Сошлюсь на пример, в другом месте уже приведенным мною.

Я присутствую, положим, при том, как разбойники, захватившие чужого ребенка, в расчете получить за него выкуп от его родителей, так жестоко обращаются с ним, что он от этого неизбежно должен умереть. Если б я не имел возможности уговорить этих людей перестать вообще быть разбойниками и отпустить ребенка совсем на свободу, то я, по крайней мере, постарался бы уговорить их обращаться с ребенком как можно менее жестоко. И для этой цели, помимо старания смягчить их сердце, я не преминул бы обратиться и к их рассудку, и указал бы им на невыгодность для них же самих доведения до смерти ребенка; так как в таком случае они лишились бы возможности получить за него выкуп.

Так же точно и в настоящем случае. Не будучи в силах привлечь правительственных лиц к моему пониманию жизни, я стараюсь, по крайней мере, обратить их внимание на высшие требования их же собственной совести, вместе с тем указывая и на то, что, даже с их точки зрения, несправедливые и жестокие меры только усложняют дело и вредят тем самым правительственным интересам, ради которых предпринимаются.

Неужели истина о положении преследуемых духоборцев не дойдет до сведения хоть одного такого лица, располагающего нужным влиянием? Неужели душа его не содрогнется от того, что раскроется перед его глазами, и ему не станет совестно за действия правительства, которому он служит, — не станет страшно за свое участие в этих ужасах, и, наконец, — жалко, просто, по-человечески жалко своих страдающих людей-братьев?

Если же это возможно, если зародится в сердце такого человека хоть искра жалости к ним, то он не сможет и не захочет успокоиться до тех пор, пока не исполнит всего того, чтό лежит в его власти, для прекращения совершаемых ужасов и облегчения положения жертв этого страшного недоразумения. В своем положении государственного деятеля он, конечно, постарался бы отыскать такой выход, при котором государственные интересы не потерпели бы ущерба. И выход такой есть.

Первый необходимый для этого шаг состоял бы в выяснении общего положения дела и в установлении правильного принципиального отношения правительства к людям, не могущим по совести принимать участие в военной службе. До сих пор правительство усматривало в них преступников и преследовало их, как врагов общественного порядка. А между тем такое отношение к этим людям совершенно неосновательно и служит корнем всего недоразумения.

В настоящее время человеческое сознание уже доросло до признания принципа веротерпимости и свободы совести. Принцип этот на столько уже завоевал себе всеобщее признание, что, даже в России, мало кто решается открыто его оспаривать; и самые крайние фанатики православия, люди наиболее отличающиеся своей изуверной нетерпимостью, находят нужным торжественно провозглашать, во всеуслышание Европы, что у нас существует свобода совести, и притом, будто бы, даже в бόльшей степени, чем в других странах.

Вместе с тем, однако, возможность беспрепятственного нарушения на деле этого словесно исповедуемого принципа обеспечивается двумя искусными оговорками: во-первых, о том, что в России признается свобода совести, но не свобода пропаганды; и во-вторых, что при полной свободе совести у нас не может допускаться нарушение общегосударственных требований.

Такая постановка вопроса представляется, на первый взгляд, вполне разумной, и, к сожалению, многие не замечают кроющегося под ней противоречия. Всем известно, что одно из неизбежнейших условий всякой искренней веры, какой бы то ни было, состоит не только в непреодолимой душевной потребности, но и в признании священной обязанности словом и жизнью передавать другим то, что человек считает истиной, и в чем видит благо. И потому всякий искренно верующий человек всегда, в этом смысле, будет и никак не может не быть пропагандистом. Не пропагандистом может быть только такой человек, который или верит не искренно, или же вовсе не верит, т. е. равнодушен к истине. Следовательно, первая оговорка, если выразить ее прямо и просто, обозначает то, что в России веротерпимость допускается только по отношению к людям, не искренно верящим, или вовсе ни во что не верящим.

Всем также известно, что другое неизбежное условие всякой искренней веры заключается в признании для себя обязательности повиновения тому началу, в которое веришь, предпочтительно перед какими бы то ни было человеческими предписаниями. Следовательно, когда требования государства противоречат тому, что человек сознает для себя волей Бога, то всякий искренний и честный человек сочтет для себя обязательным повиноваться требованиям своей совести, хотя бы при этом и пришлось отказаться от исполнения противоречащих им правительственных предписаний. И потому, вторая оговорка, откровенно выраженная, обозначает то, что в России свобода совести допускается только для тех людей, которые ставят приказания „начальства» выше требований своего Бога.

Говоря коротко и ясно, веротерпимость, в том виде, в котором она существует в России, не позволяет человеку, расходящемуся с государственной церковью, ни словами высказывать, ни на деле осуществлять то, во чтό он верить; но за то позволяет ему думать чтό угодно; т. е. не запрещает ему только то, чего запретить нет никакой возможности. И, как это ни странно, многие чистосердечные люди, попадаясь на удочку этого ловкого софизма, наивно верят фикции о существовании веротерпимости в России.

И так, правительственным лицам, желающим установить сколько-нибудь справедливое отношение к людям, отказывающимся по религиозным убеждениям от военной службы, прежде всего следует открыто и решительно признать, что существует и развивается среди людей такое религиозное понимание жизни, при котором человек не может по совести принимать участие ни в военной службе, ни в других видах государственного насилия, — не может вообще считать для себя безусловно обязательными требования государства, основанного на началах, не допускаемых его верою.

Признав этот факт, следует не зачислять таких людей в разряд преступников, не стараться принудить их поступить против совести, не преследовать их, как злодеев, — а следует считаться с этим фактом, как с неизбежным религиозным проявлением развивающегося человеческого сознания, в основании которого лежат лишь самые разумные, добрые, нравственные побуждения, и которое поэтому никак не может привести ни к чему плохому.

Следует, главное, понять и признать то, чтό в душе своей отлично сознает всякий честный человек; а именно, что можно стараться разубедить людей в таких их убеждениях, которые сам не разделяешь; но что было бы безнравственно, и нечестно желать, чтобы люди, имея известные убеждения, поступали против своей совести под каким либо внешним давлением. Следует понять и признать, что, какие бы ни были местные государственные постановления той или другой страны, — отступление людей от требований своей совести, ради избежания страданий, или получения наград, не есть и не может быть приобретением для этой страны, а всегда и безусловно наносит ей ущерб, увеличивая число нечестных и, следовательно, вредных и опасных, в истинном смысле этих слов, членов общества.

Пора представителям русской правительственной власти освободиться от столь глубоко в них вкоренившегося, ошибочного представления о том, будто народ существует для государства; и понять, что, для людей, защищающих государственную власть, единственным ее оправданием, с их же собственной точки зрения, может, в настоящее время, служить попечение о благе народа, т. е. признание существования государства для народа. И потому задача всякого сколько-нибудь просвещенного правителя, не желающего отставать от нравственного и умственного уровня своего времени, заключалась бы в том, чтобы со вниманием и уважением следить за развитием сознания в своем народе, за всеми возникающими передовыми общественными движениями, за каждым новым проявлением потребности отдельных ли личностей, или собраний людей, в лучшей, высшей, более нравственной и любовной жизни; и, осторожно приглядываясь к этим явлениям, применяться к ним, старательно раздвигая для них ставшие слишком узкими рамки прежних государственных понятий для того, чтобы предоставить возможность свободного развития всякому благому стремлению.

И если отнестись с этой более просвещенной государственной точки зрения к замечательному по своей нравственной высоте духоборческому движению, то пришлось бы не гнать, истязать, прятать, истреблять этих лучших людей нашего времени, не стараться стереть их с лица земли, за невозможностью насильно втиснуть их поведение в пределы давно застывших государственных форм; но пришлось бы позаботиться о том, чтобы оживить, расширить, подвинуть вперед эти формы так, чтобы они пришли в соответствие с требованиями времени и могли, если не вместить в себе, то, по крайней мере, не стеснять развития этого светлого, радостного движения, делающего честь русскому народу и благодетельного для всего человечества. Опасаться следует не того, что та или другая государственная форма может пострадать от свободного развития такого движения, а — того, как бы существующая государственная форма по своей отсталости не оказалась препятствием к осуществлению тех лучших, более праведных и разумных взаимных отношений между людьми, которые движение это вводит в человеческую жизнь.

Так несомненно рассудил бы просвещенный правитель, если бы он нашелся; и, действуя сообразно этому, он оказал бы своей родине величайшую услугу, какую, в своем положения государственного деятеля, он оказать в состоянии. И вместе с тем, он скоро убедился бы на опыте, что ни к каким общественным бедствиям такой образ действия не привел бы, не смотря на опасения и страхи отживших свое время русских администраторов, воспитанных на диких азиатских традициях ничем не обузданного, ни к чему не приспособляющегося и ни перед чем не останавливающегося государственного произвола.

Недавно начальником Кавказского края назначено было новое лицо, деятельно принявшееся за водворение надлежащего, с правительственной точки зрения, порядка в управлении этим краем и, как говорят, не одобрившее поведения местной администрации в последних ее столкновениях с духоборцами. Можно было, следовательно, надеяться, что с этим назначением положение духоборцев на Кавказе улучшится.

Действительно, новый главноначальствующий, князь Г.С. Голицын, ознакомившись еще в Петербурге с духоборческим делом, открыто высказывал свое мнение о том, что местные власти совершили в этом деле ряд печальных ошибок, поступив с удивительною бестактностью и жестокостью. Но при этом он прибавлял, что возвращаться к прошлому и поправлять прежние ошибки уже нельзя. И он, на самом деле, спокойно продолжает руководить дальнейшим преследованием духоборцев, не делая ни малейшей попытки исправить те несправедливости и жестокости, которые, как он сам признает, являются последствиями прежних административных ошибок.

Такой взгляд относительно рискованности и потому нежелательности исправления прошлых правительственных ошибок, когда это связано с официальным их признанием и отменою прежних распоряжений, очень распространен среди русских чиновников.*)

____________________
*) Да и не только русских. Недавно, в английской газете „Times», по поводу Дрейфусовского дела, было цинично выражено мнение, что „какой угодно исход лучше, чем возобновление суда; ибо новый суд, — хотя бы даже он и спас невинного человека от незаслуженного наказания, — внес бы смуту в общественное сознание и распространил бы среди всех неуверенность в своей безопасности».

Существует даже в этой среде стереотипное изречение о том, что „Государь должен всегда оставаться правым». Люди, держащиеся этого принципа, воображают, что они поддерживают устойчивость и неприкосновенность государственного престижа, не подозревая того, что возможность признания такого принципа, как раз наоборот, только свидетельствует о наступившей шаткости этого престижа и о нравственном растлении той среды, которая старается такими путями его поддерживать. В прежние эпохи, когда монархическое начало более или менее еще соответствовало тогдашнему уровню общественного развития и потому держалось сравнительно прочно, никто не сознавал надобности в подобном искусственном возведении монарха в непогрешимого полубога. Напротив того, за ним признавались все общечеловеческие свойства, в том числе и возможность ошибаться.

Среди исторических анекдотов из той эпохи действительного, а не искусственно раздуваемого монархизма сохранилось не мало повествований о том, как тот или другой король или император, по ошибке ли, иди в минуту раздражения, совершив несправедливость или жестокость, впоследствии чистосердечно и безбоязненно каялся в ней всенародно, тем самым только усиливая в своих подданных их чувство уважения и преданности к нему. Но в наше время служители русского Царя откровенно утверждают, что ни ему, ни его правительству ни в каком случае нельзя официально сознаваться в своих ошибках. Если авторитет теперешнего самодержавия нуждается для своей поддержки в такой лицемерной лжи, то не явный ли это признак того, что он теряет под собою почву и требует искусственных подпорок.

Так и с духоборцами. Если бы среди причастных к этому делу государственных людей, нашелся хоть один, способный руководиться своей совестью и своим разумом больше, чем заботами об искусственном поддержании государственного престижа, — (который, к слову сказать, от этого нисколько не выигрывает, а только теряет), — то он, конечно, посоветовал бы правительству признаться в совершенных ошибках и восстановить для духоборцев то положение, в котором они, благополучно для себя и без всякого ущерба для государства, спокойно прожили последнее полстолетие.

Он прежде всего признал бы, что насильственное привлечение к воинской повинности духоборцев, для которых военная служба противна их совести, было мерою не только безнравственною, но и бестактною, — невыгодною в интересах самого же правительства; и потому нашел бы, что самый благородный и вместе с тем благоразумный выход из затруднения состоит в немедленной отмене неправедного и злополучного закона.

Он посоветовал бы также восстановить по-прежнему и все остальное: вернуть сосланные семьи в их родные селения; сосланных в далекие края отдельных духоборцев вернуть их осиротевшим семьям; ограбленное посредством подкупа известных властей общественное имущество духоборцев вернуть по принадлежности; и, сделав все это, объявить духоборцам, что, если они будут впредь жить так же мирно и спокойно, как жили прежде, то и правительство будет относиться к ним так же гуманно, как оно относилось раньше.

Недавно правительство официально объявило духоборцам, что, в ответ на их просьбу, им разрешено выселиться из России в Англию или Америку. И действительно, помимо того, что никакое правительство не имеет права запрещать людям, вовсе не по своей воле родившимся в его пределах, выселиться в другую страну, если они того пожелают, — помимо этого подобное выселение является в настоящем случае, для самого правительства, самым удобным разрешением всего затруднения.

По тем же причинам, т. е. в виду как справедливости, так и своей собственной выгоды, правительству следовало бы разрешить выселение из пределов государства всякому отдельному лицу, не могущему по совести исполнять те или другие государственный требования. Ведь насильственно удерживать в пределах России людей, желающих ее покинуть, нет почти никакой возможности; а если бы это и было возможно, то только путем обращения всей страны в одно сплошное тюремное учреждение.

Следует, однако, иметь в виду, что духоборцы, находясь в разоренном состоянии, не имеют возможности выселиться на свои собственные средства. Так как разорены они были русским правительством, то самая элементарная справедливость требует того, чтобы это же правительство снабдило их необходимыми для переселения средствами. Единомышленники духоборцев в других странах, преимущественно английские и американские квакеры, уже собирают пожертвования для содействия предстоящему выселению духоборцев. Наименьшее, что требует от русского правительства самое заурядное приличие, это — то, чтобы оно пошло на встречу этим жертвователям и с своей стороны дополнило нехватающие средства для возможно скорейшего осуществления этого выселения, проволочка которого на несколько лет была бы неудобна для обеих сторон.

Ходят слухи, что в правительственной среде обсуживался проект о переселении духоборцев на казенные средства за окраины Азиатской России для „руссификации» соседних с русскими владениями земель. Предполагалось, будто бы, „утилизировать» духоборцев с этой целью. В пылу увлечения политическими соображениями подобная мысль могла, быть может, промелькнуть в уме тех или других государственных лиц. Но если лица эти отдадут себе отчет в истинном значении своего желания извлечь выгоду для государства из оставшихся в живых мучеников за совесть, то, опомнившись, они должны, я думаю, покраснеть от стыда. Не об „утилизации» духоборцев и не о новых над ними насилиях подобает теперь правительству помышлять; а единственно о том, как бы искупить хоть ничтожную долю своей неизмеримой перед ними вины бескорыстным облегчением их переселения туда, куда они сами найдут наиболее удобным выселиться.

Содействие свободному выселению духоборцев заграницу и прекращение всяких насилий над совестью тех из них, которые, по тем или другим причинам, должны еще оставаться в России, — вот самое простое и действительное средство, которое тотчас же развязало бы весь духоборческий вопрос, представляющийся правительству столь сложным и трудным единственно потому, что оно до сих пор боялось отнестись к нему сколько-нибудь справедливо и человечно.

Такой образ действия был бы со стороны правительства не только наиболее нравственным, но и с практической стороны наиболее целесообразным. В нравственном отношении, хотя оно этим не воскресило бы тех сотен человеческих существ, которых лишило жизни, и не осушило бы слез их осиротевших семей; за то, по крайней мере, оно положило бы конец этому все еще продолжающемуся бесчеловечному преследование невинных людей. В практическом же отношении, оно очень скоро увидало бы, что все опять обстоит так же благополучно, как было до наступления им же самим вызванных недоразумений.

Но беда в том, что существующая в России система государственного управления уже слишком отстала от той степени нравственного развития, которой, волей не волей, достигли даже сами участники правительства. И потому, сознавая полное противоречие между своими нравственными понятиями и своей государственной деятельностью, они совершенно отделяют одно от другого, сохраняя иногда некоторое нравственное руководство для своей частной жизни, но, с другой стороны, возводя в принцип положение о том, что нравственное руководство не может и не должно быть применяемо к государственным мероприятиям, основанием для которых должны единственно служить интересы самого государства. Наглядным подтверждением действительности этого факта может служить отношение к кавказским духоборцам тех представителей государственной власти, в руках которых судьба их в настоящее время находится.

А между тем, некоторые, по крайней мере, представители русской государственной власти во внутреннем своем сознании достаточно развиты для того, чтобы уметь ценить и уважать человека, из-за требований своей совести отказывающегося от военной службы. Это явствует хотя бы, например, из их отношения к английским квакерам. Депутации от квакерского общества неоднократно являлись в Россию и принимались русскими царями с тем доброжелательством и тем вниманием, который они повсеместно себе заслужили. Но ведь отношение квакеров к военной службе совершенно тождественно с отношением духоборцев; и очевидно, что те русские государственные люди, которые достаточно просвещены, чтобы так относиться к квакерам, не могут считать действительно порочными или преступными своих собственных соотечественников, поступающих так же точно, как и эти квакеры.

Не ясно ли, следовательно, что совершенно иное отношение этих же самых русских правителей к духоборцам происходит вовсе не от неспособности оценить истинные достоинства поведения духоборцев, а только от неумения иначе отстоять государственные интересы, которые, как предполагается, нарушаются этим поведением.

Что же касается, собственно, этого опасения нарушения государственных интересов, то оно, в действительности, совершенно ошибочно, по крайней мере по отношению к тем государствам, организация которых способна развиваться соответственно требованиям времени. В Англии, например, двести лет тому назад, этих же самых квакеров правительство жестоко преследовало, также воображая, что они опасны для государства.

Но прошло время, развитие человечности и веротерпимости взяло свое, и квакеров стали оставлять в покое, признав за ними право жить по своей совести. И что же? Государственное спокойствие в Англии от этого не только не пострадало, но, за последнее столетие оно напротив значительно возросло. А у нас самих, в России, — чего же красноречивее, — духоборцев полстолетия оставляли в покое, и в течение всего этого времени от них не было для государства ни малейшего затруднения. Когда же правительству вздумалось насиловать их совесть, то возникли все эти усложнения, страдания и безобразия.

Неужели же понятия русских государственных людей до такой степени извращены, что исправить сделанную ошибку восстановлением духоборцев на прежнем, всех удовлетворявшем их положении они считают унизительным для себя или рискованным для государства? Неужели преданность русских государственных людей прошлому царствованию так близорука, что они будут упорствовать в этой своей медвежьей ему услуге, во что бы то ни стало поддерживая допущенную тогда печальную ошибку, приведшую к столь нежелательным и во всех отношениях прискорбным последствиям? А между тем, казалось бы, как просто и легко было бы правительству, мужественно отменив распоряжение, на деле доказавшее свою несостоятельность, одновременно и самому выйти из затруднения и избавить невинных людей от истязаний и истребления.

Во всяком случае в такой отмене заключается для правительства единственное средство стереть всем режущее глаза позорное пятно, о котором с ужасом, стыдом и омерзением будут вспоминать не только грядущие поколения, но и родные дети теперешних совершителей и попустителей этих злодеяний.

В этом позорнейшем для нашего времени ряде злодеяний, беспрепятственно совершаемых при свете дня над беззащитными людьми, не соглашающимися пойти против своей совести, русское правительство как будто нарочно задалось целью показать человечеству образец той степени зверства, до которой могут доходить ошалевшие от власти представители самодержавной государственной организации. Здесь были проявлены разнообразнейшие и самые крайние виды бессмысленной жестокости и разнузданного произвола, на которые только способны люди.

Отрывание тысяч человеческих существ от их домов и хозяйств, и насильственное содержание их в ссылке при таких условиях, что им остается только голодать, болеть и умирать; заточение и бессрочное содержание в тюрьмах сотен здоровых и сильных отцов и сыновей семейств, таким образом лишенных необходимых для существования рабочих рук; кавалерийские атаки против молитвенных собраний обезоруживших себя мужчин, женщин, стариков и детей; всевозможное глумление начальства над человеческим достоинством почтенных людей, в роде заглушения духовных песнопений срамными солдатскими песнями и т. п.; избиение мирных жителей нагайками до полусмерти; раздевание до гола и сечение беззащитных женщин; изнасилование их; убийство отдельных людей сечением колючими розгами, киданием через гимнастические приспособления в дисциплинарных батальонах, лишением воздуха, движения и здоровой пищи в тюремной обстановке; убийство сотен других людей голодом, холодом и мучительными болезнями, вызываемыми теми условиями, которым они насильственно подвергаются; запирание умирающих заключенных в отдельные карцеры в полном одиночестве, и недопущение к ним родителей, жен и детей, пришедших проститься с ними перед их смертью; вырывание молодых людей из их семей для 18-ти летней ссылки в самые глухие части Восточной Сибири; — вот некоторые образцы различных мероприятий, примененных русскими правительством к трудолюбивым людям за их несогласие убивать своего ближнего.

Ради справедливости необходимо здесь заметить, что не все эти действия заслужили одинаковое одобрение высшей государственной власти. Некоторые из них, как напр. изнасилование женщин солдатами, сведения о которых каким-то случайным путем дошли до Государя, вызвали даже наказание командиров той части, к которой солдаты эти принадлежали.

Но следует также заметить, что неудовольствие высшей власти было вызвано только некоторыми частными и с внешней стороны особенно грубыми поступками местного начальства, но не общим нравственным беззаконием всего этого массового истязания и уничтожения людей за их верность своим убеждениям.

Кроме того, самая попытка единичными наказаниями противодействовать тому всеобщему озверению людей, которое является неизбежным результатом дикого государственного строя, поражает своей наивностью. Это все равно, что стараться огнем тушить огонь или водою сушить воду. Худшая сторона всего этого возмутительного дела не в том, что какой-нибудь несчастный казацкий офицер был военным воспитанием и солдатской обстановкой доведен до того, что, когда губернатор внушил ему необходимость поступить „покруче» с „усмиряемым» населением, он немного пересолил и позволили, себе и своим подчиненным совершить некоторые поступки, которые почему-то, совершенно для него непонятно, вызвали неодобрение высшего начальства. В сравнении с этой случайной бестактностью одного отдельного человека, гораздо важнее и ужаснее то развращающее влияние военной службы, которое доводит солдат до такого зверского состояния, что отправка военной части на постой в деревню, (другими словами — погостить в деревнях у местных жителей), называется ее же собственным начальством „экзекуциею»; а для жителей представляет величайшее бедствие, которое только может их постигнуть.

Но и не это всего ужаснее. Пагубное влияние всякого ложного начала поразительнее всего обнаруживается не в том состоянии внешней, осязательной грубости, до которого оно способно доводить людей „темных», всю жизнь обманываемых и, даже понаслышке, не знакомых с истинным просвещением. Виднее всего это растаивающее воздействие ложного начала отражается на наиболее просвещенных людях, знакомых, по крайней мере в представлении своем, с христианским жизнепониманием.

Так и в этом случае, вся глубина развращающего влияния современного военно-государственного начала ярче всего обнаруживается в том душевном состоянии, до которого оно доводит несчастных представителей, так называемых, высших, культурных классов, с их тонкою впечатлительностью и, главное, не вполне еще притупленной способностью распознавания добра и зла. Весь ужас того трагического положения, в котором находится наше общество, виднее всего в этом случае выступает не в грубом мировоззрении какого-нибудь одичавшего, невменяемого армейского капитана, и не в животных выходках доведенных до озверения и столь же невменяемых солдат; а в том, что впечатлительные, образованные, часто благонамеренные люди, знающие о том, что творится над духоборцами, могут спокойно садиться за свой обед, ложиться спать, ласкать своих детей, не сказав того зависящего от них слова, которое поспособствовало бы прекращению страданий их истязуемых братьев.

Как не возмутятся они тем, чтό делается от их имени? Как не поспешат распорядиться о прекращении этих ужасов? Как могут они так равнодушно повторять один за другим точно заученную фразу о том, что им „жаль» и „грустно», но что „иначе нельзя»? Почему так унижают и подавляют они свою собственную душу, и так раболепно преклоняются перед мнениями и заветами отживших свое время людей?… Стόит раз задаться этими вопросами для того, чтобы, уже не в теории, а ясно, на практике увидеть все мертвящее, дьявольское влияние на человеческую душу этого военно-государственного начала со всеми оправдывающими его церковно-научными софизмами.

Обращаюсь непосредственно к вам, читатели из правительственной среды, и, ради Бога милосердая и любви, молю вас обратить ваше внимание на то, что в настоящую минуту творится над этими братьями вашими под крылом той государственной власти, с которой связана ваша деятельность. Войдите на одно мгновение в положение этих людей, страдающих и гибнущих за то, что они не решаются поступить против своей совести.

Представьте себе этих жен, безутешно оплакивающих насильственную разлуку с своими мужьями; этих детей, чахнущих и умирающих от недостатка питания; этих матерей, самих едва держащихся на ногах, ухаживающих за своими умирающими детьми и хоронящих их одного за другим; этих здоровых юношей, забранных, как преступники, за то, что, следуя заветам своих предков и требованиям своей совести, они не решились стать убийцами, и, после таких истязаний, о которых мы с вами не можем даже составить себе понятия, поселенных, в больном и истощенном состоянии, на расстоянии 3000 верст от своих родных семей; этих сосланных отцов семейств, вот уже одиннадцатый год не видавших своих жен и детей; этих несчастных предателей, совращенных страхом и подкупом, и, как сообщают очевидцы, помощью вина, табака и разврата старающихся заглушить те муки ада, которые они в душе своей испытывают. Представьте себе все это на одно мгновение, и тогда, не перед людьми, не перед государством или церковью, а перед своим Богом, ответьте себе, должно ли все это так быть?

Ведь все эти ужасы нисколько не нужны даже для славы того церковно-государственного начала, ради которого вы заглушаете в себе требования вашего сердца. Если же они действительно нужны, то не лучшее ли это доказательство того, что самое начало не благополучно, — что, по меньшей мере, в нем что-нибудь не ладно и требует преобразования?

Во имя всего, чтό вам дорого и свято, во имя вашей бедной, порабощенной души, умоляю вас воспрянуть от охватившего вас оцепенения и поспешить протянуть руку помощи этим братьям вашим, истязуемым за то, что они поверили в возможность любви к Богу и ближнему, и решились скорее страдать и умереть, нежели нарушить эту любовь.

Ради облегченья участи этих многострадальных мучеников, и, главное, ради вашего собственного духовного блага, — дай Бог, чтобы среди вас нашлись люди, способные почувствовать безбоязненную жалость к ним и смелое возмущение против творимых над ними ужасов, — люди, готовые сделать все, что в их власти, для прекращения этих ужасов и освобождения страдающих.

Перлей.
16 Июня. 1898 г.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

к главе III.

Положении духоборцев в настоящее время.
Здесь нет места для подробного описания всех страданий, которым подвергаются теперь духоборцы. Укажу только на нисколько отдельных примеров для того, чтобы дать некоторое представление о том, чтό им вообще приходится переносить.

Начну с того, чтό производится над ними низшими местными властями без ведома высших. Вот, например, что пишет один духобор:

„Заявили нам местные власти, чтό ни по каким нуждам, или же где бы достать насущного хлеба для поддержания плотских сил, без свидетельства пристава или старшины никуда выпуска нет. Хотя и дают нам пристава и старшины свидетельства, но когда мы с этими свидетельствами отлучаемся, то сами же они нас арестуют, бьют и сажают, даже не пристойно сказать, в отхожие места, как и случилось на днях. Выдал одному из наших братьев свидетельство Мочканский пристав, по просьбе его отлучиться на заработки по своему уезду не дальше 20 верст от города Сигнаха. Дорогой уездный с приставом встретились с ним и сейчас же спросили у него свидетельство. Он вынимает свое оправдание. Пристав (другого участка) заарестовал его по приказанию уездного и назначил ему одного чапарина, и он гладь его верхом и всю дорогу давил ему ноги конем. А как пригнал его в город Сигнах, поручил его одному старшине. Старшина нанес ему большие побои и посадил его на трое суток в вонючую яму и мучил голодом.

„А еще другой из наших братьев был тоже на заработках, и с ним было еще 8 человек на Царских Колодцах и у них на всех было одно свидетельство. И он шел домой за фургоном через селение Арбашик, и его задержал помощник старшины и спрашивает билет. Он отвечает: билет мой остался, где работают мои товарищи, я иду за фургоном. Помощник старшины сейчас избил его и снял с него одежду, только оставил ему одну рубашку и выгнал его из селения при закате солнца. Расстояние было до селения, где он жил, 15 верст. Обращались к уездному. Он не обратил никакого внимания».

Подобные отдельные случаи могут дать маленькое представление о том, какому обращению постоянно, изо дня в день подвергаются духоборцы со стороны низших представителей местной власти, которые вообще в России, а на Кавказе в особенности, отличаются крайним произволом и недобросовестностью. И иначе быть не может: когда несколько тысяч людей расселены по чужим селениям, и местным властям внушено относиться к ним, как к опаснейшим преступникам; когда они поставлены „вне закона» и лишены всякой защиты от произвола этих местных властей, по грубости своей и из желания выслужиться, всегда пересаливающих при исполнении предписанных мер строгости, — то не удивительно, что в результате получаются такие невообразимые притеснения и истязания, которые со стороны представляются совершенно неправдоподобными; и что жизнь духоборцев, поставленных, в такие условия, обращается в непрерывный ряд совершаемых над ними жестокостей и глумлении, не только невыразимо мучительных для самих страдальцев, но и в конец развращающих предающихся этим выходкам местных властей, которые знают, что в своих поступках с этими людьми им никому не придется давать ответа.

А между тем, и помимо этих истязаний, совершаемых на свой страх низшими властями, само по себе достаточно ужасно все то, что духоборцам приходится переносить по официальному распоряжению свыше.

Вот уже два с половиною года, что в Кавказских тюрьмах содержалось в весьма мучительных условиях несколько сот духоборцев, из которых многие за то только, что они участвовали в сожжении оружия, составлявшего их частную собственность. Недавно они были, наконец, выпущены из тюрем. Меру эту можно было бы счесть за облегчение их участи, и без сомнения в этом смысле и значится она в официальных донесениях. Какова же она на самом деле, видно по следующей выписке из недавно полученного письма от одного из этих ссыльных духоборцев. (Письмо это случайно дошло до меня, не смотря на все усилия местной администрации, посредством перехвата писем, сохранять втайне то, что она творит над своими жертвами).

„По выходе из тюрьмы, нас разослали по разным татарским аулам Елизаветпольской. Бакинской и Эриванской губерний. В каждое общество из 200 душ назначили нас по два человека. Старшинам приказали нас крепко стеречь, никуда в города и села не пускать, и, кроме татар, никакого народа к нам не допускать. Большею частью терпим нужду от разных болезней, а более того от голода. Жители все же обращаются с нами не плохо; наоборот, они с нами, как братья; просим у них пропитания, но они сердцем, как видать, и готовы бы что дать, но сами не имеют. В другие села нас не пускают, работ у жителей никаких нет. Много раз просили властей, чтобы нас пускали на заработки по близости, но и этого нам не разрешили. Затем просили их, чтобы перевели нас в другие села, где мы могли бы находить себе денное пропитание, или же выдавали бы кормовые, но отвращенные от Господа сердца и на это не обращают внимания. Потому-то и терпим сейчас большую нужду. Нас посещать не могут. Даже матери и отцу не дают вида, а потому нельзя им к нам приехать посетить. Некоторые из них с добрым сердцем приезжали нас посетить; но их тут словили и посадили в тюрьму. Мы сейчас находимся в больших телесных мучениях».

Кто знает, как неохотно духоборцы говорят о своей материальной нужде, и как не любят они жаловаться на тяжесть претерпеваемых ими испытаний, тот поймет, какие невыразимые страдания кроятся под тихим, сдерживаемым стоном, звучащим сквозь каждую строчку этого письма. А в следующем отрывке из другого письма еще немного больше приподнимается завеса, скрывающая положение этих мучеников от глаз остального человечества:

„Теперь многие страшно страдают от болезней и недостатка средств. Некоторые стали умирать. Иван Тарасов родным писал письмо, он просил: „дорогие мои, я умираю с голоду. Ради Бога, пришлите мне денег». Денег ему хотя и послали, но они его не застали в живых: на днях получили известие, — он помер».

Посмотрим теперь, каково положение тех молодых духоборцев, которые сначала были посажены в дисциплинарный батальон за отказ от военной службы, а потом сосланы на поселение в Восточную Сибирь. Ведь и по отношению к ним эта перемена в их судьбе может с первого взгляда показаться облегчением. Вот, что известно о них по дошедшим до меня сведениям.

Те истязания, которым они подверглись в батальоне, не поддаются никаким описаниям. Начальство задалось целью принудить их служить. Их запирали в карцер; секли пучками связанных терновых прутьев, угощая при этом палачей водкой; насильственно кидали через „кобылу»; загоняли в церковь „ремнями и шашками»; отказывавшихся, по своим религиозным верованиям, креститься и становиться на колени — тут же, в самой церкви, избивали до крови; врач заставлял их против воли есть мясо, плевал им в глаза и всячески над ними надругался; избитых до полусмерти розгами он не принимал в больницу…

Один духобор был таким образом убит еще в батальоне. Затем, отправив их в Якутскую область на 18 лет, им не позволили проститься с родными; (многие из них, кроме родителей, имеют еще жен и детей). Во время этапного пути в Сибирь, от последствия прежних побоев и от тяжких условий самого путешествия, померло еще четверо. Из дошедших до места назначения 29 человек, некоторые так истощены и больны, что вряд ли долго проживут. Один сошел с ума… Одним словом, над этими людьми систематически совершалась и совершается медленная смертная казнь; и то обстоятельство, что она приводится в исполнение не по официальному приговору и не сразу, нисколько не уменьшает ее действительности и делает ее только еще более мучительною.

Не стану описывать страдальческую участь тех отдельных духоборцев, которые вот уже 10 лет томятся в одиноком изгнании в отдаленнейших местах Сибири, оторванные от своих семей и друзей; ни положение тех, уже разоренных кавказских духоборцев, у которых, в виде штрафа за неисполнение различных противных их совести требований в связи с военной службой, отбирают и продают за бесценок их последнее имущество, их последних коров, — тем приговаривая множество детей к голодной смерти; ни различные другие случаи столь же жестокого обращения с духоборцами, подвергающимися самым разнообразным видам гонений и притеснений; — коснусь только, в заключение, изгнанных семей, которые расселены в уездах, смежных с Тифлисским.

Как известно, таких семей было 400 слишком, что составляло приблизительно 4400 душ. С тех пор, как эти духоборцы находятся в изгнании, они непрестанно страдали от голода и всевозможных лишений. Почти все они поголовно переболели от изнурительных лихорадок, цинги и других болезней. Многие из них, в особенности дети, ослепли от самого ужасного проявления цинги, при котором глаза воспаляются, пухнут, лопаются и вытекают. Значительная часть их, по некоторым сведениям 600, по другим около 1000, — уже вымерла. Самое мучительное условие их теперешнего положения заключается в полной неизвестности предстоящей им судьбы. Неизвестность эта страшно томит их, так как они не знают, за чтό приняться: у них нет ни земли для обработки, ни отхожих заработков, ни денежных средств для пропитания. Они ходили к Главноначальствующему для того, чтобы постараться узнать, в каком положении их дело; и вот, как описывают они это свидание:

„Князь Голицын нас принял и зачал нас спрашивать: — Ну что, братцы, хотите? — Мы ему говорим: хотим узнать, на каком основании наша высылка? — Он нам говорит: ваша высылка впредь до покаяния. — Мы ему говорим: в чем каяться? — Он говорит: вы не повинуетесь правительству. — Мы ему говорим: мы во всем повинуемся, только не можем быть солдатами. — А он сейчас говорит: вот это-то и главное. Так вот и страдайте. Нет вам больше ничего, потому вы поставили на своем. Как хотите, так и кормитесь. Я вам пока не желаю зла, а желаю всего хорошего. — Поклонился и пошел. Так видно было, что он не хотел от нас много слушать».

Если разобрать хорошенько смысл этих слов князя Голицына, то ведь они значат ничто иное, как следующее: „Правительство до сих пор вас умерщвляло путем голода и насильственного лишения всего необходимого для жизни. И я, теперешний представитель высшей правительственной власти над вами, буду продолжать вас убивать, — убивать не только тех из вас, которые отказались от военной службы, но и их стариков-родителей, и сестер, и жен и малых детей. До сих пор из вашего первоначального числа, 4000 душ, убито нами почти одна тысяча, т. е. около четверти всех вас. Теперь я буду доводить до смерти посредством величайших истязаний и остальных, еще оставшихся в живых, и буду продолжать это делать до тех пор, пока не погибнет последний ребенок, или же пока ваши мужья, сыновья, отцы и братья не согласятся поступать против своей совести». Около тысячи душ уже погибло таким образом.

Но крупные статистические сведения мало выразительны. Для того, чтобы дать себе некоторый отчет в том, что это значит, пусть читатель вспомнить испытанные им самим душевные муки при болезни и смерти близкого, любимого существа; или пусть хоть вспомнит те панихиды по своим друзьям, или знакомым, на которых он был свидетелем отчаяния и горя ближайших родственников умершего. Затем пусть он постарается себе представить не один подобный случай, а два, три, десять, сто, тысячу…

И пусть он при этом примет во внимание особенно развитую у духоборцев сердечную чуткость и замечательную их взаимную любовь; а также и то обстоятельство, что в тех, знакомых ему, случаях смерть наступала естественно и неизбежно, как бы исходя из рук самого Бога, между тем, как в этом случае люди наперекор воле Божьей, искусственно убивают своих братьев — людей; — убивают единственно потому, что существует учреждение, называемое государством, которое, хотя и утверждая, что оно существует для блага людей, тем не менее не может продолжать существовать, если люди станут слишком добрыми, — если в них разовьется слишком много взаимного доброжелательства; — учреждение, положение которого становится тем более шатким, чем добрее становятся люди, и которое поэтому, ради сохранения своего существования, вынуждено гнать и умерщвлять людей, виновных перед ним в том, что они так полюбили своего ближнего, что ни под каким предлогом не хотят ни вредить ему, ни, тем более, убивать его. Пусть читатель ясно отдаст себе отчет во всем этом; и затем уже сам для себя определить степень нравственного достоинства и законности этого учреждения и святости той церкви, которая его поддерживает.

Недавно случилось нечто, причинившее большое горе ссыльному духоборческому населению. Вот, что пишет об этом один духоборец: „Некоторые из наших, слабые духом, воротились назад, т. е. на старое место жительства. Местные власти отобрали у них подписку, чтобы все исполняли, что ни потребуется. Таких будет всех, считая с детьми, около ста душ».

Само по себе, явление это нисколько не свидетельствует об ослаблении духоборцев вообще. Когда, из 4000 душ, около тысячи уже положило свою жизнь за свою веру, то недостаток сил для следования этому же примеру у ста человек, — (т. е. всего лишь двух с половиною проц.), — только поражает ничтожностью числа не выдержавших этого почти сверх-человеческого испытания. Даже если б гораздо большее число теперь ослабело, то это никак не могло бы затмить великий подвиг тех, которые умерли за совесть, и тех, которые еще продолжают с терпением и твердостью выдерживать жизнь при таких ужасных условиях, в сравнении с чем смерть представляется облегчением.

Но печально то, что в глазах правительственных лиц эта несостоятельность, хотя и столь ничтожной частички духоборцев, наверное покажется предвозвестником предполагаемого дальнейшего ослабления духоборцев вообще; а также — и оправданием и поощрением тех бесчеловечных мер, которые к этому привели. Подобные случаи в официальных донесениях всегда преувеличиваются, и значение их сильно раздувается и несомненно то, что это явление вызовет усиление производимого над духоборцами гнета, т.е. тех истязаний, которым они подвергаются, так как начальство, достигнув известными приемами этого столь им желанного результата, будет естественно рассчитывать усилением этих самых приемов достигнуть еще бόльшего успеха в том же направлении.

А между тем, если посерьезнее вникнуть в истинное значение этого явления, то очевидно станет, что, даже самим сторонникам правительства, радоваться здесь нечему, — по крайней мере тем из них, которые еще сохранили какое-нибудь представление о том, чтό честно и достойно. Само собою разумеется, что в официальных донесениях об этом случае дело выставляется так, как будто вернувшиеся духоборцы убедились и покаялись в своих заблуждениях. Но эта комедия не может никого обмануть, ибо каждый человек в здравом уме хорошо понимает, в чем именно заключается убедительность таких приемов, как те, которые были применены правительством в этом случае. Не говоря о том, что даже холодный закон, при всем своем бездушии, не признает действительными никакие утверждения или обещания, вынужденные насилием, или выманенные подкупом; не говоря также о том, что, истязаниями и приманками вымогая у людей выражение согласия исполнять те требования, которые, как были, так и остаются противными их совести, правительство не только ничего не приобретает, но лишь увеличивает число самых ненадежных своих подданных; не говоря об этом, — правительство в этом случае терпит ущерб еще гораздо более существенного характера, и само себе наносит рану в самом чувствительном и опасном месте.

Ведь всякий сколько-нибудь честный и добросовестный человек хорошо знает, чтό значит насильно заставлять людей изменить своей совести, — чтό значит всевозможными истязаниями, совершаемыми над ними, и прельщением их материальными благами, добиться того, чтобы из правдивых и честных обратить их в недобросовестных. Всякий честный человек, как бы ни был затемнен его разум государственными софизмами, в душе своей отлично знает, что это значит ничто иное, как совершить поступок подлый. А чем больше подобных поступков совершает правительство, тем больше оно подтачивает в самом основании те опоры, на которых держится, ибо каждая новая подлость со стороны правительства неизбежно ослабляет преданность к нему всех благомыслящих людей; а на плечах одних только продавших, или утерявших свою совесть людей никакое правительство долго не устоит.

Вопрос, вызываемый этим печальным случаем, состоит вовсе не в том, через сколько времени духоборцы, изнемогая под непосильными страданиями, которым правительство их подвергает, нехотя согласятся внешне отступить от требований своей совести и совершить то, что они считают для себя греком? Вопрос действительно возникающий в душе всякого, имеющего глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, свидетеля этого возмутительного и вместе с тем умилительного состязания между властью тьмы и силою добра, — заключается в том, когда же, наконец, переполнится чаша безбожия правительственных лиц? Сколько еще сотен невинных жертв им нужно принести церковно-государственному идолу, сколько еще лучших людей своей страны — заколоть на его жертвеннике, — для того, чтобы наконец очнуться от своего душевного оцепенения, и из хищных зверей, в которых они превратились, опять стать людьми, созданными по образу и подобию Божьему?

Сами духоборцы очень бодро и спокойно относятся к поведению своих ослабевших братьев. „Нам их очень жаль», пишут они, „что ворочаются от светильника во тьму. И тут пришлось припомнить слова Спасителя: „кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее».

„Стоит только не ослабевать и не отступаться от истины, и ложь уничтожится, и вместе с нею князь мира сего, власть тьмы века сего. Претерпевый до конца спасен будет.

„Мы сами не можем изменить своей судьбы, это все воля Отца нашего небесного. Так поступают с нами за веру и любовь Господа Иисуса Христа, который сказал: „меня гонять, и вас будут гнать». Так и исполняются слова Христовы.

„Теперь ожидаем от Господа Бога помилования и избавления. Славим и величаем Его святую милость за охранение. Хотя немощна плоть наша и заморилась от своей ноши, но духом мы еще бодры. Плотью потрудимся, чтобы получить вечное утешение в Боге. Он силен навсегда и во всякое время избавить нас от мучений. Господь глаголет: „простру десницу свою, Аз отвергну ужас их и возьму рабов своих от злых зверей, мучителей». Но рабов своих Господь испытует, чтобы они знали, что эти избавления искупаются дорогою ценою.

„В настоящее время, пока, по милости всевышнего Создателя, мы живы, хотя не обладаем полным телесным здоровьем, т. е. много больных и помирающих; но будем стараться приближаться к совершенству духом. Хотя сразу нельзя смирить свои сердца, но будем постепенно, с помощью Господа Бога, делаться сынами Его».

„Пусть нас обижают, но мы постараемся не помнить обиды, потому что Христос большие перенес обиды, но молился за людей, которые его казнили».

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s