Оживает воинственное средневековье

Оживает воинственное средневековье

Валентин Федорович Булгаков

Оригинальное название статьи: О войне.

Источник: Булгаков В.Ф. О войне // Жизнь для всех, № 4, 1917, с. 508-521.

Статья написана секретарем Л.Н. Толстого Вал. Фед. Булгаковым в начале мировой бойни и распространилась в переписанном и гектографированном виде за подписью автора.

«В мор намрутся, а в войну налгутся» (народная пословица)

«Война питается деньгами, а увеселяется кровью» (св. Дмитрий Ростовский)

I.
Дерутся люди… Дерутся смертным боем. И не двое, не десять и даже не сто и не тысячи, не десятки и не сотни тысяч, а миллионы людей. Мы все, остающиеся дома, каждый день ложимся в постель подавленные этой мыслью, и каждый раз на следующее утро газеты приносят новые и новые подробности о невероятном,  ужасном кошмаре наяву, разыгрывающемся на пространстве Западной Европы.

«Идет война», – говорят люди и пишут газеты. И война совершенно исключительная по своей кровопролитности и по жестокости своих приемов. Воскресают из памяти старые-старые времена, времена Атиллы и Чингис-хана, и, с болью за нынешнее человечество, припоминаются слова Мефистофеля из пролога в «Фаусте» Гете о том, что люди, наделенные от Бога светом разума, готовы вместе с тем явиться «звере зверей».

Жестоки ли только немцы? Нет, жестоки все. Да можно ли и говорить о жестокости на войне, где считается допустимым и соответствующим международному праву, например, искусными маневрами согнать огромное количество неприятеля, как стадо, в одно место и начать беспощадно издалека расстреливать скучившихся людей дальнобойным артиллерийским огнем. Какое нежестокое сердце может спокойно вынести мысль об одной этой картине?

Немцы оскорбили и истязали мирных русских подданных, случайно задержавшихся в Германии до объявления войны. Немцы пользовались мирным белым флагом, как приманкой, для возможности лучшего избиения вражеских солдат. Немцы бросают с летательных аппаратов бомбы в мирное население неприятельских городов. Немцы разрушили Лувен и уничтожают на своем пути редчайшие памятники искусства и старинного зодчества. Немцы совершили и совершают другие, столь же варварские, дикие поступки.

Однако попробуем снять розовые очки, направив взор и на действия противной стороны. Разве ни невыразима по жестокости битва при Шальруа, где город пять раз переходил то в руки немцев, то в руки французов, и где солдаты шагали по страшному высокому помосту из окровавленных тел убитых и раненых? Разве не преступно и не жестоко, что бельгийцы, впустив в какую-то речную долину огромное количество немецких войск, взорвали плотины, сдерживавшие воду, и все немцы были потоплены? Бельгийцы руководствовались должно быть воспоминанием о 16 веке, когда в такую же ловушку попали и погибли тяжело вооруженные испанцы, воевавшие в Нидерландах. Оживает средневековье… А наша газеты и, по их сообщениям, «весь мир» восхищается поступком бельгийцев, как необыкновенным, прекрасным геройством.

А разве не жестоко изобретенное французским инженером Тюмпеном особое взрывчатое вещество, применение которого на немцах вызвало в уме наблюдателя библейский образ ангела-истребителя, промчавшегося над филистимлянами? И разве мы не знаем, что в то время, как во французской печати стали появляться жалобы на употребление немцами, в противность постановлению Гаагской конференции, разрывных пуль «дум-дум», производящих так называемые рванные раны и раздробляющих кости, – что одновременно с этим император Вильгельм делает официальное заявление американскому президенту Вильсону об употреблении таких же пуль французами… Как нам, отстоящим от театра войны на тысячи верст, точно узнать, правы французы или император Вильгельм?

Да, снова нас хотят приучить оставаться равнодушными при сообщениях о подобных приемах войны и об убийстве 300, 2 000, 10 000, 20 000, 40 000 человек. Как же относится к этому мировому непостижимому бедствию общество?

Если верить газетам, являющимися до известной степени выразителями, а также и руководителями общественного мнения, война была встречена всеобщим радостным энтузиазмом, не прекращающемся и поныне и притом объединившем в себе все круги от самых высших до самых низших и все партии – от самых правых до самых левых. И действительно, заставьте сейчас нарочно читать вам какую-нибудь газету, не открывая ее названия и имен авторов, от доски до доски, – и вы не будете в состоянии сказать: правая ли это газета или левая, прогрессивная или самая черная. Все приняли один и тот же шовинистический воинственный тон.

– Бей немцев – так и слышится неистовый клик из каждого столбца самых «культурных» изданий, как недавно в погромное время слышалось (если не прямо, то в замаскированной форме) «бей жидов» с листов черной печати. Немец усердно представляется воплощением всякого зла, тогда как русский – полным всевозможных доблестей.

И никто из читателей, по-видимому, не хочет замечать, что то и другое представления ложны: газеты каждый день возобновляют, с легким сердцем, ту же травлю. В чем же дело? Откуда этот тон у обычно державшихся вполне корректно изданий?

Оказывается, что русское общество устрашено угрозой немецкого нашествия, ненавидит Вильгельма и германский «бронированный кулак», а кроме того связывает с успехом великой бойни необыкновенные надежды: на освобождение сербов, и славян вообще, от тевтонского ига и даже на приближение всеобщего разоружения. От этого войну поддерживают все. В войну верят. И война свирепствует. Сотни тысяч людей уже уничтожены, миллионы лягут.

Да, полно, все ли верят в необходимость этого зверства? Все ли заражены им? Нет, не все, – кричу я вам, руководители судеб народов. Кричу своим маленьким и неслышным голосом, но – о, счастье – голосом не одиноким. Не одиноким, потому что я знаю наверное, что в России и в других странах создалась и дышит уже не маленькая кучка, а большая громада людей, мыслящих и думающих, как я, разделяющих одно со мною жизнепонимание.

И я, обращаясь к вам, опираюсь в своем сознании на их моральную поддержку, слышу от них доброжелательные голоса, вижу их глаза, горящие той же мыслью, которая поднимает меня.

II
На войну возможны два взгляда. Один – тех, кто на историю существования человечества смотрит как на бесконечный ряд постоянно возобновляющихся и сменяющихся механических передвижений народов и перегруппировок сил. Мотивы этих передвижений и двигатели перегруппировок – по большей части, корысть, т.е. стремление к территориальным захватам или завоевание торговых рынков, династические интересы, неестественно взвинченное национальное самолюбие, редко – дела вероисповедные, и почти никогда – побуждения человеколюбия: освобождение рабов, защита слабых.

Для представителей такого миропонимания дело войны есть дело простого арифметического расчета: соображения о возможных выигрыше и проигрыше, сравнение их и, в результате сравнения, – соответствующих действий. Тысячи людей жертвуются без всякой сентиментальности, когда арифметический расчет, сделанный правильно или нет – все равно, показывает, что приносимая жертва стоит ожидаемой прибыли. Несчастных убитых не спрашивают, велико ли было их желание умирать. А если бы решили спрашивать, то, право, это бы не значило, что ответами на самом деле интересуются. Нет, при арифметическом расчете, двигающем войны, солдаты – это пушечное мясо.

Другой взгляд принадлежит тем, для кого история человечества есть история нравственного прогресса человеческой души, и вместе с тем, человеческих отношений.
Они глядят не сверху и не снаружи на жизнь человеческую, а изнутри. Их точка зрения – религиозная, не выдуманная какая-нибудь, а извечно присущая человеку и лишь временно могущая быть заглушенная в нем.

Согласно этой точке зрения, люди – братья, как носители единого Божественного начала, душа у всех одна и та же. Идеал человеческих отношений – взаимная любовь, такая, как будто все – самые кровно близкие. Для людей, так верующих, война, убийство человека, себе подобного, составляет низшую ступень падения и греховности, все равно чем бы это убийство не было вызвано.

Убийство для человека всегда – возвращение к животному существованию; когда для решения спора в ход пускаются клыки, не может быть речи о духовности. Поэтому для души человеческой, поднявшейся на свойственную ей высоту, становится неприемлемым, невозможным убийство, все равно – ради какой бы то ни было цели, не говоря уже о грубой цели – корысти, о фальшивых и призрачных в существе своем целях, националистических и вероисповедных, и тем более – о соображениях династического характера, уже отмирающих в современных войнах. К этому второму взгляду присоединяюсь и я.

Но тут принцип неубийства нужно установить твердо и раз навсегда. Об этой заповеди «Не убий» человек не смеет, против воли Божьей, отступать никогда. Он не может убивать злых, порочных, насильников – как мать, родившая сына отвратительным идиотом, не убивает его и трудно, но с любовью ходит за ним всю жизнь, хотя бы он прожил безнадежно больным долгие годы…

Вопросы пользы, вопросы арифметического расчета не могут иметь никакого отношения к суждению о человеческой жизни. Всякая жизнь, хотя бы самая скверная и злая, – драгоценность уже по тому только, что она жизнь, жизнь, данная тому, кто ее имеет, не нами, но Высшей Волей и потому не могущая быть нами отнятой.

«Мы не будем убивать притеснителей и злодеев, – возразят на это, – но тогда они завладеют нашей жизнью, лишат нас свободы, и мы станем их рабами». Нет, человек человека не может лишить свободы. Полной физической внешней свободы не имеет никто из нас, – хотя бы уже потому, что каждую минуту нас ожидает смерть – иногда самая неожиданная и, казалось бы, бессмысленная: в виде, например, кирпича, сорвавшегося с крыши. Но у человека, в полной мере, есть другая внутренняя свобода, состоящая из верности своим убеждениям. Свободного внутри человека не может никто и ничто покорить.

Такого человека никто не заставит взять в руки орудие убийства и направить его против своих братьев. Для такого человека, во всякий момент, безразлично, кто числится правителем. Он не исполнит безнравственных требований и тем более требования убийства, кто бы ему их не предъявил, и не станет жить нравственнее или безнравственнее под влиянием посторонней внешней силы, а только под влиянием собственного внутреннего усилия. В этой свободе – постоянная победа и торжество для того, кто достиг ее – победа и торжество, которых не прострелить никакой пушкой. Человек внутренне свободный может умереть в тюрьме, но никогда не может быть порабощен.

И это недавно доказали нам своим живым примером те тысячи духоборов, которые отвергали воинскую повинность и которых государство не могло заставить никакими преследованиями выполнять ее: это доказали те многочисленные христианские мученики нового времени, истинные наши учители – Дрожжины, Соловьевы, Кудрины, Платоновы и другие отказавшиеся от воинской повинности, которых ни долголетние заключения в тюрьмах и дисциплинарных батальонах, ни истязания, ни лишения и не самая смерть не могли принудить к отречению от исполнения требований их совести, их живой любви, их внутренней свободы.

И вот к этой-то свободе мы призываем всех боящихся порабощения с чьей бы то ни было стороны: и сербов, и поляков, и русских, и самих немцев.

III.
Твердо установив, что, по нашему глубокому убеждению, и теперь, как всегда, нет никакой необходимости в воскрешении иезуитского правила «цель оправдывает средства», – мы, тем не менее, спросим сторонников войны: что же несет она всем народам, кроме длительных невыразимых страданий? Ничего.

В самом деле, всмотримся в события, совершающиеся сейчас на наших глазах. Если забыть о реве пушек, о стонах раненых, то общая картина происходящего представляется в таком виде. Россия, в лице русского правительства, приняла решение поддержать в борьбе против Австрии и Германии маленькую Сербию, которой угрожала утрата так называемого на политико-дипломатическом языке «суверенитета», т.е. полноты верховной власти, принадлежащей сербскому монарху.

Угроза эта была выражена в австрийском ультиматуме, который Сербия отвергла. Именно только в этой угрозе, далеко еще не осуществленной, и видели «порабощение» Сербии. Язык, религия, культура сербов оставались вне всяких посяганий на них со стороны австрийцев. И вот из-за какого-то фантома, призрака, не имеющего, строго говоря, никакого отношения к интересам широких народных слоев, загремела «освободительной» война.

Не станем упрекать Россию в неискренности, хотя и очевидно совершенно, что помимо мысли об освобождении сербов от призрачного рабства, русским правительством руководили еще соображения об объединении всего славянства под главенством России и о переходе к России гегемонии в Европе, находившейся в руках немцев, а также и безошибочный расчет на примирение с либеральными кругами общества, на усиление власти внутри страны и на отдаление народной расплаты, в том или ином виде, за внутренние неурядицы.

Нельзя также не выразить удивления, что к «освободительным» задачам войны с самого начала примешался также и тесно связывается с ними вопрос об освобождении Польши, тогда как никто не препятствовал русскому правительству освободить до наступления войны 12 миллионов, находящихся в русских пределах поляков, язык, вера и культура которых до сих пор глушилась русификацией.

Да, наконец, почему говорить об одних поляках? Разве нельзя сказать то же самое вообще обо всех вообще русских поданных? Свобода их – именно та «свобода», ради которой ведет сейчас «освободительную» войну правительство, – более, чем сомнительна. Почему же, начиная «освободительную» войну за благо четырехмиллионного населения Сербии, русское правительство упустило из виду, что ведь никто не мешал ему, для блага полуторастамиллионного населения России, осуществить в своей стране хотя бы первые основания политической свободы: свободу совести, слова, печати, собраний и союзов? …

В своих стремлениях Россия была поддержана великими державами Францией и Англией, осторожно взвесивших свои выгоды и невыгоды в войне. Несчастная Бельгия, оказавшаяся на пути немецкого истока во Францию, попробовала остановить этот поток в расчете на поддержку и на будущую компенсацию со стороны обоих могущественных союзников – Англии и Франции. Но союзники, защищаясь сами, в нужный момент бросили Бельгию, и страна была разгромлена германцами.

Япония, сославшись на союз с Англией, воспользовалась случаем, чтобы захватить немецкую колонию на Дальнем Востоке Киао-Чао. Европейские государства, объявившие нейтралитет, придерживаются выжидательной политики и хищными глазами зорко следят, в чью сторону перейдет успех, и к кому, следовательно, им примкнуть, чтобы урвать и себе лакомые кусочки.

Собственно говоря, обычная, животная, далекая от всяких высоких идеалов изнанка совершающегося кровавого дела чувству, не обманутому общим патриотически-воинственным ослеплением, ясна как день. Но не станем об этом говорить. Допустим, что одушевляющие русское правительство и руководящие круги русского общества стремления совершенно искренни и бескорыстны, и что, если не в такой степени, то, в известных границах, бескорыстны и благородны также побуждения союзных России государств.

Что же получат по окончании происходящей войны участвующие в ней народы? Но именно народы, а не правительства или сильнейшие и богатейшие классы народов, приобретения которых нас совершенно не интересуют. Конечно, мы знаем, что в случае «удачи» войны, король Петр Сербский восстановит в полной мере свой «суверенитет»; что, в случае неудачи, получат свое Вильгельм и Франц-Иосиф. Знаем, что польские помещики могут получить короля, а русское правительство – присоединить новые губернии с непривычными для русского уха наименованиями, отторгнутые от австрийских и немецких владений. Но, повторяем, нас интересует не это.

Мы спрашиваем, что получит народ, настоящий трудовой крестьянский и рабочий народ, тот, как его называют, «серый герой», что умирает теперь сотнями тысяч на чуждых ему полях войны?

И отвечаем: народ не получит ничего. Ни русский, ни сербский, ни польский, ни французский, ни немецкий мужики не выиграют от войны ничего. Народ по-прежнему у новых и старых королей и императоров и новых и старых правительств «хлопами», как говорят поляки. Что приобретет он? Ведь ни на волос не изменится его существование: не дадут ему отвоеванной земли, не повысится его заработная плата, не перестанут тянуть от него тяжелые подати, не облегчат его труд, не начнут лучше учить в школе…

Нет весь строй жизни народной войной изменен быть не может. И благосостояние народа не увеличится – напротив, только подорвется страшной войной. Да, наживутся высшие начальники, правители, биржевики и финансисты, а народные русские герои, георгиевские кавалеры, увешанные двумя, тремя и четырьмя крестами, будут ходить по главным улицам городов и вымаливать себе милостыню копейками на пропитание.

Может ли война принести всеобщее разоружение? Мы не верим в то, чтобы могла. Ведь разоружить народы значит для правительств то же самое, что уничтожить самих себя, потому что правительства держатся только благодаря насилию и не пользуются свободным доверием своих народов. Как же могут они отбросить свою единственную опору – солдатский штык?

Сейчас, правда, мы имеем уже одно приобретение, принесенное войной и непосредственно касающееся всего русского народа. Это – прекращение правительством, в благодарность за хорошо проведенную мобилизацию, преступного спаивания народа водкой. Но, во-первых, прекращение это объявлено только на время войны, и еще далеко не известно, будет ли оно продолжено навсегда; во-вторых, никто не мешал правительству сделать то же самое без войны и до войны – точно так же, как никто не мешал освободить поляков, да и другие угнетенные народности России, как евреи, финляндцы и прочие.

И еще позволительно спросить увлекающихся «освободительной» войной: «Почему собственно вопросы права и справедливости должны решаться грубой физической силой?» Ведь согласно поговорке и тому, что на самом деле бывает, «победителя не судят». Между тем победителем в кулачной бойне может оказаться вовсе не тот, на чьей стороне были право и справедливость. Даже, напротив, истинный разбойник и кулачный боец, казалось бы, должен драться с большим успехом, чем тот, кому разбойничьи привычки по существу чужды и кто пропитан хоть небольшой долей гуманности. Почему же в войне считается выше и решает дело перевес чисто физический? Почему «кто палку взял, тот и капрал»? Достойное ли мерило справедливости кулак?

Нет, сербам и всем народностям, вовлеченным в войну, не будет лучше от того, что они вверят свою судьбу силе кулака. Но никакой «бронированный кулак», никакой Вильгельм или Франц-Иосиф не может быть страшен народам, если они стремление к кулачному соревнованию заменят стремлением к внутренней свободе. Они страдают сейчас – значит они внутренне не свободны. Путь освобождения от страданий состоит в том, чтобы добиться внутренней свободы. Внутренняя же свобода – в том, чтобы отдать себя на служение Богу, а не людям, ибо Бог – свобода.

IV.
Нынешняя война должна бы на многое открыть глаза людям; и, прежде всего, на гибельность суеверия государства. Взгляните, какое безумие совершается на ваших глазах. Достаточно одному сумасшедшему человеку, каков немецкий император, Вильгельм, кликнуть клич, чтобы сотни тысяч в большинстве разумных и, наверное, ничем не озлобленных людей ринулись за ним в бой с такими же сотнями тысяч и миллионами людей других народов – людей со всем разнообразием их умов, характеров, интимных привычек, способностей, талантов, дорогих привязанностей к близким людям и любимым – все, все отдано в жертву прихоти сумасшедшего главы государства с его юнкерами-сыновьями и приспешниками-генералами.

Да может ли разумная мысль допустить что-нибудь подобное? До каких пор люди будут слепы, чтобы не видеть своего безумия, всей нелепости того строя жизни, который они придумали для себя, или, вернее, в который их вогнали и в котором они живут? Ведь эта поразительная машинка – государственная организация – втягивает всех в себя, и никто из нее не может выскочить. Ведь ясно же, что настоящая война все-таки – это не война народов, а война правительств государств и незначительных, называемых «высшими», слоев общества.

Так не ужасно ли, что от неискусства разных отдельных лиц, Сазоновых, Фон-Яговых, Пурталесов и Свербеевых, не бывших в состоянии наладить своих дипломатических отношений и предотвратить войну, зависят миллионы жизней ничем неповинных, живущих в самых отделенных друг от друга местах, почти ничего не знающих друг о друге и не питающих друг к другу никаких враждебных чувств людей?

Говорят о «стихийности» совершающихся событий. Ложь! Нет никакой стихийности. Есть только государственное насилие. Стихия: народ везде говорит в войне одно: «Нас взяли, а не мы пошли». Он не понимает войны, не желает ее, но пока – увы – только слезами может ответить притеснителям.

С не менее поразительной ясностью обнаружила также война всю ложность современной показной, уличной, а не внутренней культуры. Оказалось, с очевидной наглядностью, что недостаточно иметь прекрасные театры, высокие дома, вкусные кушанья и накрахмаленные манжеты. Немцы гордились своей улицей Unter den Linden, которую моют ежедневно, а оказалось, что в сердце у них было не вымыто и грязно до последней степени.

Лишний раз прекрасно подтвердилось блестящее утверждение Спенсера, что еще нет такой алхимии, посредством которой можно было бы получить из свинцовых инстинктов золотое поведение. Без постоянной неутомимой кропотливой внутренней работы каждого отдельного человека над самим собою – работы, состоящей в освобождении себя от всего низменного, греховного, животного – не может в человечестве установиться духовных, истинно человеческих отношений. Это – один из тех законов, ни одна йота из которых не прейдет прежде, чем они не исполнятся.

Общества человеческие, направив весь ход своего развития и своей жизни по ложной дороге усовершенствования чисто внешней культуры, могут пренебрегать исполнением этого закона, но результаты при первом же испытании не замедлят сказаться… Это самое произошло теперь. Истинное лицо современного «культурного» человечества выступило наружу, и – Боже – трудно отличить его от звериного рыла.

Война вновь с очевидной ясностью подтверждает ложность господствующей, называющей себя христианской, религии. Ведь бросились друг на друга с яростью сплошь все люди, называющие себя христианами. И войну породила ведь называющая себя христианской цивилизация.

И вновь священники православной, католической, протестантской и англиканской церквей благословляют своих пасомых на убийство, осеняя их крестом с видом распятого Человека, озарившего мир словами: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга… Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Вы слышали, что сказано древним: «не убивай; кто же убьет, подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду»… Сказано: «око за око; зуб за зуб». А Я говорю вам: «не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую; и кто хочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду… Мирись с соперником своим скорее… Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божьими нарекутся».

До какой степени лживости нужно было дойти человеческой мысли, чтобы называясь христианской извратить в корне столь ясный смысл этих святых, божественных слов и связать благодатное имя Христа с убийством на войне. Извращение религиозных понятий идет и дальше. «Как Бог, воплощение добра, допускает такое громадное зло, как эта война?» — слышу я недавно вопрос девушки, приходящей от кажущейся неразрешимости его к следующему заключению, что нет и не нужно никакого Бога. Я не верю в такого личного Бога, который бы Сам (принудительно) вмешивался в судьбы земли, и для меня в вопросе девушки нет противоречия. Но как же ей не прийти в тупик, хотя бы от того, что каждый из царей воюющих стран в речах и манифестах призывал помощь Божью на свое злое дело и каждый выражал уверенность, что Бог будет с ним.

До невыразимого цинизма дошел германский императорский канцлер Бетман-Гольвег, произнесший в речи по поводу войны: «В эту серьезную минуту я напоминаю вам слова, сказанные однажды принцем Бранденбургским: «Пусть ваши сердца устремятся к Богу, а кулаки против врага». Бетман-Гольвег думает, что такое совмещение возможно. Канцлера поддержал его император. «В уповании на строго милостивого Бога, – сказал Вильгельм, – мы доберемся до шкуры неприятеля».

Спрашивается: «Кому же из противников будет помогать Бог?» Нет ничего более низводящего до нелепости понятия о Боге, как подобные обращения, и нельзя ничем яснее доказать ложность общепринятого, церковного понимания Бога и всю огромность расстояния этого понимания от истинного.

Что и говорить, война должна отодвинуть человечество далеко назад. Приостанавливается мирное развитие, ожесточаются и грубеют нравы, крепнут отжившие предрассудки, суеверия и ложные понятия. Либеральными и «культурными» газетами общими усилиями с их недавними противниками вытащено из архивов и пущено в оборот, казалось, отслужившее понятие – воинской доблести. И когда какой-нибудь озверевший казак, в том страшном нервном подъеме, какой развивается от вида и запаха крови и от участия в злодеянии, убьет один семь или более немцев – газеты готовы восхищаться его поступком почти как необыкновенным проявлением величия русского народного духа.

Невольно вспоминается лицемерие известных кругов нашего общества, тех самых кругов, которые недавно возвели в культ великого русского благословенного апостола любви Льва Толстого. Почти как Христу храмы, воздвигались в честь его музеи, высекались статуи, созывались многолюдные собрания, писались статьи и издавались книги-дифирамбы. Где же все это теперь? Музеи влачат жалкое существование, собрания замолкли и прекратились, книги гниют на складах, а о любви уже и не упоминается, точно так же, как почти сделалось неприличным громко произносить и самое имя ее великого глашатая.

Все, все изменили любви. Социалисты приняли войну. Те, кто взывал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — разрешили пролетариям всех стран избивать друг друга. Пацифисты приняли войну. Они нашли, что достаточно ограничиться тем, чтобы следить, соответствует ли манера ведения войны постановлениям Гаагской конференции.

Но не умрет истина! Братья, сплотимся мы, оставшиеся верными братской любви людей между собою, и объявим беспощадную войну злому суеверию – суеверию войны, убийства и насилия. И будем верить, что не там, где убийство, война и насилие, а с нами Бог!

Валентин Булгаков,
5 сентября 1914 года

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s