«Но между вами да не будет так»

«Но между вами да не будет так»

Источник: Против власти. Из неизданной польской рукописи. Christchurch, Hants: изд. А. Tchertkoff, (Издание «Свободного слова» № 93), 1905. Пер. с польского. Под ред. В.Г. Черткова.

Вступление.

Очень часто мы слышим, что в нашем мире необходима власть: власть императорская, царская, королевская, правительства, государства; что мы обязаны слушаться и повиноваться этой власти, ибо она происходит от Бога. „Без власти, — говорят нам, — не было бы на земле нравственности, порядка, безопасности; были бы одни насилия, анархия, путаница. Все люди не могут править и не могут быть равны друг другу: так было от начала мира. Для охранения справедливости необходимо правительство, государство, власть монарха, и каждый добрый гражданин должен повиноваться своему правительству, жить согласно установленным законам, исполнять обязанности верноподданного. Возмущаться против власти — то же, что возмущаться против самого Бога».

Этому нас учат везде, даже в церкви. И народ повинуется правительственной власти, исполняет наложенные на него обязанности и думает, что это — по-христиански.
Совсем иному, однако, учит Христос. Говорит он так: „Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть бóльшим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть, первым, да будет вам рабом; так как сын человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою для искупления многих… А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель — Христос, все же вы — братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, который на небесах, и не называйтесь наставниками, ибо один у вас наставник — Христос. Больший из вас, да будет вам слуга; ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится.» (Матф. XX, 25-28; ХХШ, 8-12).

Это есть учение равенства и непризнавания никакой власти. И этого одного должен придерживаться христианский народ. Все иные учения против Христа. Разве может христианин признавать над собою чью-нибудь власть, если Христос говорит: „А кто хочет между вами быть бóльшим, да будет вам слугою?» Разве может христианин признавать себя подданным какого-либо императора, царя, или короля, если Христос запрещает называть кого бы то ни было своим господином, наставником или учителем, ибо один только Отец небесный, мы же все братья?

I.
Всякое правительство, хотя бы наилучшее, есть отрицание Христа: одним тем, что оно — правительство, т.е. власть, оно противоречит учению Христа о равенстве. Всякое правительство требует повиновения, верноподданничества, ставит себя на первом месте и существованием своим обязано тому, что заповедь Христа не соблюдается народами.

Христианской власти, христианского государства и христианского правительства не может быть, точно так же, как не может быть христианского самолюбия, христианской собственности, христианского насилия. День, в который учение Христа было бы принято всеми, был бы последним днем для всех правительств и для всякой власти на земле; все люди тогда стали бы равны друг другу, как братья и сестры одной великой семьи, и была бы тогда только одна власть — голос совести, говорящий нам в нас самих.

Итак мы живем теперь в отвратительной лжи, ибо вот во имя Бога и Христа велят нам уважать то, что Христос отрицал — власть земную. Когда присягаем на верность царю, это значит — против Христа присягаем; когда присягаем на повиновение в войсках, — это значит клянемся поступать против Христа; когда исполняем какие бы то ни было приказания правительства, или платя подати, или стоя на часах, или учась убийству и т. п., то каждым таким поступком своим свидетельствуем против Христа, ибо признаем этим власть, которую он осудил.

Первые христиане, которые жили в первые века после Христа, когда учение его не было еще забыто и исковеркано, не признавали правительственной власти. Над всем миром властвовал тогда римский император; императорские губернаторы и императорская полиция правили странами, как и теперь; христиан, которых тогда было еще мало, обвиняли в том, что они не воздают чести императору, называют его Антихристом, не исполняют обязанностей по отношению к государству.

В 302 году после Христа солдаты, просвещенные христианским учением, стали отказываться повиноваться своим властям; в то же время христиане стали сжигать на костре изданный для них императорский указ (так называемый в то время „эдикт»). За все это подвергались они страшным преследованиям и мукам, но они не хотели для императора отречься от учения Христа.

Теперь же те, которые называют себя христианами, не только признают власть правительства, но даже ссылаются на слова Христа: „отдавайте кесарево кесарю», разъясняя, будто бы это значит, что Христос приказывал повиноваться властям!… Но чтó же такое: „кесарево»? Разве подати, которые вносим в казну, — принадлежат правителю, когда каждая копейка добыта нашим собственным трудом? Разве воля человека принадлежит другому человеку, чтобы мы должны были отдавать ее в подданничество кому бы то ни было? Конечно, нет! Воля дана человеку от Бога, и только Богу, а не человеку, именующему себя царем, императором, королем и проч., — можем ее посвящать.

Христос, говоря: „Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу», — тем самым сказал, что нельзя отдавать кесарю того, что принадлежит Богу, нельзя воздавать человеку ни чести, ни повиновения, ибо только один Отец Небесный, которого надо чтить и Ему повиноваться: ибо „кто возвышает себя, тот унижен будет», — так и человеческие власти, возвышающие себя выше всех, будут унижены, т. е. не признаваемы людьми.
Надо много нахальства со стороны правящих, чтобы прикрывать себя именем Христа и называть царствующих „помазанниками Божьими».

Если бы люди действительно верили тому, что власть человеческая от Бога, то часто были бы в большом затруднении при решении вопроса, кто же настоящий законный властелин? Вот, например, Польша: когда-то она имела свое правительство, своих королей: напали на нее немецкие и русские войска и, пользуюсь правом более сильного, правом насилия и грабежа, разделили страну между тремя императорами: русским, немецким и австрийским.

Так, которая же власть была от Бога? Если прежняя — польских королей, то почему теперь священники велят народу повиноваться императорской власти, низвергнувшей прежнюю? Если же теперешняя власть — от Бога, то значит и всякий разбойник, который нападает на чужое имение, грабить и насилует, — тоже имеет власть от Бога и благословение грабить и насиловать? Если бы теперь пришли турецкие или китайские войска и ограбили бы нашу страну, то и их власть была бы тоже от Бога? Не беспокойтесь. Ни в первом, ни во втором случае нет правды: ни первая власть польских королей, ни теперешняя императорская не происходит от Бога.

Всякая человеческая власть, какая бы она ни была, всегда ведет свое начало от грабежа, насилия, кривды человеческой, но никак не от правды, не от Бога. Надо поработить народ, надо идти против христианского равенства и только таким путем является власть, правительство, государство.

II.
Чуть ли не каждый день приходится нам быть свидетелями полицейских ужасов, несправедливости чиновников, судов. На глазах наших правительство помогает богатым обирать рабочий народ, заглушает каждое слово правды, стесняет свободу людей; никто из нас даже дома не чувствует себя свободным и спокойным. Мы так запуганы, что сами вносим подати на чиновников и на войско, часто лишаясь последней копейки, и в награду за это не обеспечены даже личной свободой и благополучием.

Однако, несмотря на все эти притеснения, думают, что это — временное несовершенство правительства, и рассуждают так: „притесняют нас, потому что власть находится в злых руках; но если бы честные люди заняли место губернаторов, начальников, полицеймейстеров, инспекторов; если бы сам император и его министры были справедливыми людьми, то тогда притеснений бы не было, хотя было бы и правительство и государство».

Вот в этом-то именно заключается самый вредный самообман. Всякое правительство, из лучших ли или худших людей состоит оно, притесняет людей тем или иным образом, ибо иначе оно не могло бы править. Чтобы править людьми, надо иметь силу за собою, иметь в распоряжении своем войско и полицию, чиновников, суды и тюрьмы, а для всего этого надо иметь деньги, следовательно и надо драть с народа.

И не одно только это: всякое правительство стремится к тому, чтобы его власть уважали и повиновались ей, чтобы не сопротивлялись его распоряжениям, чтобы все стали поневоле его слугами. И потому всякое правительство стремится распространять свой надзор над людьми все далее и далее, на все дела общественные и семейные, на школы, на печать, на всякие собрания и проч., стараясь всюду заглушать и устранять все то, что ему неудобно, ибо без этого — оно знает — скоро настал бы ему конец.

Одним словом, правительство, хотя бы и составленное из лучших людей, принуждено бывает идти следами прежнего, худшего. Сделайте самого хорошего человека полицеймейстером, начальником уезда или губернатором, и он, как правящий, исполняя обязанности своей службы, должен будет прибегать к насилию и преследованиям и сам развратится, ибо иначе не мог бы править.

Не говорите поэтому: „желаем лучшей власти», ибо и самая лучшая власть будет прибегать к насилию, чтобы властвовать, — но говорите: „не желаем никакой власти», ибо каждая власть противоречит братству и свободе людей и осуждена Христом.

III.
Скажут все-таки: „Но разве можно обойтись без всякой власти? Ведь власть, или какое-нибудь правительство необходимо для охранения порядка; если бы не было судов, полиции, тюрем, — не было бы безопасности и никто не мог бы отстаивать свои права». Это правда: правительство необходимо для поддержания порядка, но только для поддержания порядка собственности. Когда отношения между людьми таковы, как теперь, когда одни эксплуатируют других; когда один подкрадывается к собственности другого, думает, как бы обмануть или ограбить; когда приходится постоянно сталкиваться с другими из-за своей собственности, — тогда правительство необходимо. Необходимо оно для того, чтобы охранять собственность богатых от лишенных всего; чтобы поддерживать эксплуатацию и держать рабочих в повиновении хозяевам; чтобы разрешать различные споры наследников, кредиторов, должников; чтобы наказывать воров и охранять частную собственность. Для всего этого необходимы разные законы, полиция, присутственные места, войско, суды, тюрьмы, одним словом — все правительство.

Нынешний порядок не может обойтись без правительства, потому что порядок, основанный на кривде, на несправедливости, на моем и твоем, не может устоять сами, по себе — без помощи кнута и оружия. С тех пор как явилась на земле собственность, с тех пор как люди разделились на богатых и бедных, на эксплуатирующих и эксплуатируемых — с тех пор также явилась и власть правительственная. Когда люди стали жить противно Божией справедливости, то каждый стал бояться за свою безопасность и спокойствие; когда одни стали насиловать и обирать других, то явилась потребность защиты одних против других. Более сильные и богатые навязали другим свою власть, и власть эта принялась, ибо люди нуждались в правительстве, которое бы охраняло порядок, основанный на несправедливости.

Раздел на мое и твое, внушенный людям злым духом — самолюбием, был именно тем первородным грехом, который привел за собою всю нищету и страдания людей. Он породил эксплуатацию; он обременил людей вечной заботой о куске хлеба; он, наконец, произвел власть и правительственное насилие, полицию, тюрьмы, войны. Как из одного источника исходит много ручьев, точно так же от этого греха — появления собственности — произошли те несчастья, от которых страдает доныне человеческий род, ибо это был величайший грех, самый противный братству и общности людей.

Ясно поэтому, что, если бы люди отреклись от этого греха собственности и начали жить по-братски, то тогда совсем не нужно было бы ни правительство, ни какая бы то ни была власть. Для чего нужны были бы полиция, суда, войска, там, где не было бы ни воров, ни эксплуатации, ни кулаков, ни каких бы то ни было тяжб? Кого бы охраняла и усмиряла полицейская нагайка в стране братства и справедливости? Осталось бы у людей только больное воспоминание о том, что они когда-то жили в таком унижении в таком позорном рабстве.

Ныне рабство это кажется людям необходимым, потому что права собственности требуют этого. Ведется тяжба из-за собственности или корысти, происходят разные споры из-за платы, наследства, границы, — оттого и нужны людям суды и законы, канцелярии и чиновники. Опасаемся воров и разбойников, прячем одни от других свои запасы и деньги, — оттого и нужна нам полиция, уложения о наказаниях, тюрьмы. Богатые эксплуатируют труд народа, — оттого и нужно войско для укрощения тех, которые могли бы взбунтоваться против богатых; богачи заводят торговые сношения с другими странами и жаждут все новых приобретений и богатств, — оттого нужны им иногда войны.

Этих потребностей не было бы при братской жизни людей. Была бы только одна потребность, касающаяся материального благосостояния; чтобы как можно легче и лучше хозяйничать в земледелии и промышленности. И этим занимались бы свободные артели работающих; они бы рассчитывали, сколько надо произвести в течение года, устанавливали бы план необходимых работ, разделяли бы труд между своими членами, имели бы своих знатоков земледелия, техников, учителей. Правительство тут было бы совсем ни при чем, точно так же, как никакому земледельцу не нужна полиция для надзора, чтобы он хорошо обрабатывал землю, умело ходил бы за своим скотом, отдыхал и пользовался плодами своих рук.

Кроме хозяйственных дел, и все другие дела, касающиеся общественных потребностей, люди могли бы отлично сами устраивать, без вмешательства какой бы то ни было власти. И касается ли дело основания школ и госпиталей, или починки дороги, или постройки железной дороги, все это гораздо легче и лучше исполняло бы само население без помощи всякого правительства. Правительство является только помехой во всяком таком деле; его распоряжения и правила затрудняют только исполнение дела, его чиновники забирают для себя массу средств, предназначенных на общественные работы, и заводят порядки, которые не отвечают потребностям населения.

Сколько полезных предприятий и намерений человеческих сходят на ничто из-за правительственного „запрещения». Но хуже всего то, что правительство проводит все сообразно своим интересам. Более всего страдает от этого истинное просвещение народа тогда, когда нет ни свободной науки, ни свободной мысли; когда для всякого преподавания, для всякой школы, читальни, библиотеки, надо испрашивать правительственного разрешения, и они разрешаются только по строго установленной правительственной программе.

Как бы люди устроились без чиновников и без правительства — легко себе представить. Например, оказывается, что в данной местности недостаток школ, читален, или огородов; тогда образуются сообщества („кооперативы») совершенно свободные, по надобности и доброй воле людей, который и занимаются основанием школ, читален, огородов; надо где-нибудь провести дорогу, построить госпиталь, дом общественный, театр, — опять образуется сообщество, которое доводит это до исполнения. Разве люди нуждаются в насилии, чтобы сделать то, что им нужно? Разве мы не строили бы школ, госпиталей и т. п., если бы не было правительства? Напротив! Было бы их и больше и лучше.

Не надо для этого правительственного насилия, ибо и так везде много людей с добрыми намерениями, которые искренно заботились бы о здоровье и просвещении, которые с любовью, собственным побуждением, распространяли бы просвещение среди людей, истребляли болезни и изобретали много таких вещей, которые служат для удобства и украшения жизни, для здоровья и удовольствия. Ведь не правительство производит хороших земледельцев, ремесленников, техников, садовников, музыкантов, врачей, но собственная воля и старание человека, и эта же частная воля отлично обошлась бы без правительства, сумела бы все устроить без полиции и чиновников и повести дело так, чтобы жизнь человеческую сделать лучшей, более счастливой и радостной.

IV.
Скажут еще, что, может быть, народ разумный, просвещенный, и обойдется без правительства, по народ темный должен иметь над собою власть, которая руководила бы им и учила, как ему поступать. Но скажите, пожалуйста, чему может научить правительство? Есть только две важные вещи в жизни, из которых исходит все доброе, разумное; — это братство и свобода, а этому нельзя научить насилием и полицией… Никакое правительство, даже самое лучшее и разумное, не может научить людей братству, ибо оно само противоречит братству, притесняет, производит правящих и подчиненных; не может научить свободе, ибо само стесняет свободу человека, требует повиновения и навязывает людям свои распоряжения.

А что может быть доброго на земле без братства и без свободы? Все просвещение, все добродетели и все благосостояние народа исходит из этих двух источников. Не может быть истинного просвещения там, где нет полной свободы преподавания, свободы совести, мысли и слова, а такой свободы никакое правительство не дает, и не может дать; всякое правительство, напротив, старается стеснять свободу, переделать и умы человеческие на свой лад. Точно так не может быть справедливых учреждений, если нет равенства между людьми, если одни имеют власть над другими.

Самый хороший проект, самое полезное предприятие, если только оно будет отдано для исполнения полиции, правительственным властям, оно всегда в их руках видоизменится и станет средством притеснения и насилия. Так, например, несколько десятков лет тому назад явился проект, защищаемый разумными и честными людьми, чтобы уничтожить барщину; проект был добрый и справедливый; дело было в том, чтобы крестьянам отдать землю, ими обрабатываемую, и освободить их от всяких повинностей по отношению к помещикам. Но вот что произошло. Проект этот взялось исполнить правительство, но как исполнило? Оно действительно освободило крестьян от повинностей по отношению к помещикам, но за то обложило их податями и повинностями по отношению к себе, освободило их от власти помещика и его управляющих, но вместо этого учредило над ними надзор и власть своих чиновников. Так что в результате переменился только притеснитель, a насилие осталось по-прежнему.

Очевидно поэтому, что правительство, хотя бы и называло себя благодетелем народа, всегда будет только притеснять людей: полицейский останется полицейским, хотя бы вы дали ему в руки самые справедливые законы. Одному только может научить правительство — это рабству, боязненному преклонению перед сильным, слепому повиновению. А разве и самому темному народу может принести это какую-нибудь пользу?

V.
Говорят также, что правительство необходимо, чтобы судить и преследовать преступников; что без судов и тюрем ничто не могло бы удерживать людей от преступления; зло распространялось бы на земле, преступления увеличивались бы, если бы не было страха пред наказанием. Все это — неправда, ибо, если бы наказания удерживали людей от преступлений, в таком случае они уже давно должны бы исчезнуть. Ведь с самых древних времен отрубают головы, вешают, мучат, заключают в тюрьмы всякого рода преступников; полиция и суды постоянно их разыскивают и наказывают, и, несмотря на это, число преступлений не только не уменьшается на земле, но, напротив, постоянно увеличивается; преступлений теперь больше, чем сто лет тому назад, несмотря на то, что преступнику теперь гораздо труднее скрыться от полиции и избегнуть наказания.

Очевидно поэтому, что страх наказания не воздерживает людей от преступлений, что тюрьмой, розгой, преследованием никого нельзя обратить на путь добродетели. Напротив далее, тюрьмы, презрение, преследование могут совсем испортить человека, который совершил какой-нибудь проступок. Часто случается, что юноша совершает кражу или, воспламененный гневом, убивает кого-нибудь, потом раскаивается в этом, потому что он еще не совсем испорченный, не преступник до глубины души и, если бы ему оказать искреннее участие и ввести в общество добрых людей, быть может, он мог бы стать вполне честным человеком. Обыкновенно же бывает так: его сажают в тюрьму, ссылают в каторжные работы, все смотрит на него с презрением и отвращением; кроме притеснений и оскорблений он ничего не встречает от людей, и в душе его нарождается все возрастающая злоба.

Чем сильнее чувствует он на себе наказание и презрение „добродетельных» людей, тем сильнее ненавидит он ту добродетель, которая его притесняет. И он прав, ибо добродетель, которая притесняет и насилует, которая дает себя чувствовать кому-нибудь кнутом и кандалами, перестает быть добродетелью, а становится мерзостью. Трудно было бы сосчитать, скольких людей суды делают преступниками, но наверное их громадное множество. Тюрьмы, которые считаются препятствием, плотиной для преступлений, суть напротив школы преступлений. Всякий суд, который осуждает человека, вместо того, чтобы спасать его от зла, заставляет его стать преступником на всю жизнь и лишает его всякой надежды и возможности исправления.

Могут сказать еще, что нельзя одинаково смотреть как на злые, так и на добрые поступки, и что хотя наказания не исправляют людей и не останавливают преступлений, но все-таки сама справедливость требует, чтобы зло было наказано. Но если бы в самом деле можно было соблюдать правило, что всякое зло должно быть наказано, то в таком случае справедливость требовала бы, чтобы наказывались все люди без исключения. Ведь нет человека, который в течение года не совершил бы какого-нибудь дурного поступка. Разве есть человек, который никогда бы не нанес кому-нибудь обиды или вреда, который не был бы причиной чьих-нибудь страданий, который бы не отказал другому в помощи из-за своего самолюбия? Правда, полицейские законы и суды не считают таких дел преступлениями, но перед совестью ведь это зло и, может быть, худшее даже, чем воровство и убийство.

Разве не все равно — убить ли человека, или позволить ему умереть голодной смертью из за нашего себялюбия? Разве не одно и то же — украсть у кого-нибудь деньги, или эксплуатировать его труд, как это делают, например, фабриканты? Разве отнять у кого-нибудь, вследствие неуплаты процентов, его имущество и выгнать из хаты при помощи судебного пристава — не гораздо хуже, чем грабеж разбойника? Однако за такие вещи никого не наказывают и те, которые не раз совершают в жизни преступления себялюбия, эксплуатации, судебного грабежа, пользуются уважением, считают себя добродетельными и с презрением и негодованием отзываются о ворах и убийцах, которых они осуждают в судах, и радуются, что справедливости дано удовлетворение. Разве это не мерзкое лицемерие? Спросим же свою совесть: не бывает ли каждый из нас таким лицемером, когда требует осуждения и наказания виновника во имя добродетели?

Теперешний порядок наказаний, судов и тюрем не только не есть удовлетворение требованиям справедливости, но, напротив того, он сам — ужаснейшая несправедливость. Потому что кто судит и наказывает, кто содержит тюрьмы и мучает в них людей за совершенные преступления? Правительство, то самое правительство, которое само ежедневно совершает столько притеснений и насилий; которое помогает эксплуатировать рабочих и стреляет в них, чтобы заставить их подчиняться; которое во время войны посылает тысячи людей на смерть, а податями доводит тысячи семей до разорения и нищеты. И этот-то великий убийца и преступник считает себя в праве наказывать обыкновенных преступников во имя справедливости и добродетели!..

Разве эта теперешняя справедливость не самая отвратительная комедия? Вор, который обирает людей на тысячи, надевает на себя „тогу» (плащ) судьи, — берет в руки свод законов и со строгим лицом добродетельного человека присуждает к заключению вора, который украл 10 рублей. Убийца, который морит голодом тысячи семей и стольких же лишает их отцов и сыновей, убивая их на войне, — объявляет „справедливый» смертный приговор преступнику, который убил одного человека! И ради такой-то мерзости нам следует признавать и уважать надзор правительства?

Всему этому противоречит учение Христа. Оно не позволяет осуждать и наказывать, не позволяет притеснить и преследовать. Христос говорит так: „Не судите и не будете судимы; не осуждайте и не будете осуждены; прощайте и прощены будете» (Лк. VI, 37). „Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты смотришь на сучек в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не чувствуешь? Или, как скажешь брату твоему: дай я выну сучек из глаза твоего; а вот, в твоем глазу бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучек из глаза брата твоего» (Mф. VII, 2 — 5).

„Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и поставивши ее посреди, сказали Ему: Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями. Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, наклонившись, сказал им: „Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышавши то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого кроме женщины, сказал ей: женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи! Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.» (Ин. VIII, 3 — 11).

В нас живет одно пустившее корни в наше сознание языческое суеверие: мы уважаем палку, которая бьет во имя добродетели и справедливости, и говорим себе: если кто притесняет для дурного дела, то поступает дурно, но если кто притесняет для доброго дела, то поступает хорошо и имеет право притеснять. Но, говоря так, мы забываем, что каждому может казаться, что его дело хорошее; и фабрикант, который притесняет своих рабочих, и губернатор, приказывающий стрелять в рабочих, может быть убежден, что его цель, ради которой он притесняет или убивает, — вполне добрая и справедливая.

Христа ведь тоже во имя правды и добродетели присудили к смерти еврейские старшины. Поэтому, если мы признаем право насиловать ради доброго дела, то самые различные люди признают себя в праве насиловать других; один скажет, что его дело доброе и будет насиловать ради него; и другой скажет то же самое, и десятый, и сотый; одни захотят насиловать других во имя справедливости, на свой лад понимаемой, и дело кончилось бы тем, что насиловал бы всех самый сильный, как оно и есть теперь.

И так, это — путь ошибочный и ложный, и самый опасный для блага людей, ибо за притеснением, совершаемым во имя доброго дела, следует притеснение всеобщее. Если мы предоставим какому бы то ни было правительству власть преследовать хотя бы только одних преступников, то можем быть уверены, что оно постарается расширить эту власть на всех людей, почему-нибудь ему неприятных, и найдет преступление везде, где ему понадобится.

Единственное правило, которое обеспечивает людям счастье и может отстоять всякое доброе дело, это то, чтобы, ни за чем никогда не признавать права насиловать, притеснять и преследовать. Этого именно требует от нас Христос, когда говорит: „не судите и не осуждайте». Добродетель, которая наказывает и притесняет, перестает быть добродетелью, ибо противна братству и свободе. Тот, кто захотел бы пользоваться кнутом и насилием ради правды и справедливости, и тот, кто пользуется ими ради лжи и несправедливости, — совершенно стоят друг друга. Но разница между ними та, что между тем, как первый будет лицемером, ибо, совершая мерзости, будет говорить о добром деле; второй же будет поступать скверно ради скверного дела и потому по крайней мере не будет обманывать людей.

Обратить людей на путь братства и свободы можно только братскими поступками; работать для дела свободы всех людей можно только уважая свободу каждого человека. Слова о братстве и свободе странно звучали бы в устах у человека, который во имя их захотел бы притеснять кого-нибудь. Можно еще сказать, что такое-то правительство лучше, мягче другого, но никогда нельзя забывать, что, какое бы правительство ни было, раз оно правительство, оно всегда будет сидеть у нас на спине. Забывая об этом и увлекаясь временным облегчением правительственного гнета, мы можем попасть в положение людей, свивающих самих на себя новый кнут, более прочный, чем прежний, потому что он будет сработан под влиянием сознательного отступления от нашей совести.

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s