Выиграть войну и разрушить свою душу

Ядерный взрыв

Выиграть войну и разрушить свою душу

Фримен Дайсон

Источник: Фримен Дайсон. Оружие и надежда, М., «Прогресс», 1990. Глава 10.

Коротко об авторе

Профессор Института перспективных исследований (Принстон, США) Фримен Дайсон, по праву считающийся одним из наиболее ярких интеллектуалов нашего времени, своей мировой известностью обязан, прежде всего, профессиональным достижениям. Он родился в 1923 году в Кроутоне (Англия). Вскоре после войны, окончив Кэмбриджский университет, переехал в США. Дайсон имеет на своем счету выдающиеся научные достижения в самых разных областях физики и астрофизики, во многом определившие развитие этих областей. Сюда относятся основополагающие труды по квантовой электродинамике, работы по теории магнетизма (формализм спиновых волн Дайсона), теории энергетического спектра ядер (распределение Дайсона), по проблеме внеземных цивилизаций (знаменитая «сфера Дайсона»), космологии поздней Вселенной и многие другие.

Деятельность крупных ученых чаще всего ограничена чисто профессиональными (самое большее, научно-организационными) рамками. Однако присущее некоторым из них обостренное чувство нравственной ответственности, ломает эти рамки и побуждает к участию в решении волнующих человечество глобальных проблем — таких, как проблемы мирного сосуществования, интеллектуальной свободы, экологии, образования и др. Ученые такого «неформального» типа (а в их списке имена Альберта Эйнштейна, Нильса Бора, Андрея Дмитриевича Сахарова) с их авторитетом, широтой кругозора, владением научной методологией способны непредвзято оценивать ситуацию и вырабатывать нетрадиционные программы действий, оказывая известное влияние на общественное мнение и принятие политических решений. К числу признанных ученых-«неформалов» принадлежит и Фримен Дайсон.

Познакомившись с этой книгой, читатель почувствует всю яркость и во многом неповторимость индивидуальности ее автора.
Член-корреспондент АН СССР Д. А. Киржниц

Воспитание воина
Мы, выпускники 1941 года, не были слепцами. В 1937 году мы ясно видели, что приближается вторая кровавая бойня. Мы знали, что к чему, и не без оснований полагали, что следующий круг окажется не менее кровавым, чем предыдущий. Схватка должна была начаться в 1939 или 1940 году, и мы видели, что наши шансы выжить примерно равны шансам выпускников 1915-1916 годов. Мы вычислили, что с вероятностью десять к одному погибнем через пять лет.

Ощущая себя проклятыми, мы согревались мыслью, что общество, в котором живем, проклято тоже. Надвигающаяся война, без сомнения, должна была принести массированные бомбардировки. Причем мы думали, что бомбардировки будут производиться не старомодными разрывными бомбами, а бомбами, начиненными отравляющими газами, вроде тех, что итальянцы недавно применяли в Эфиопии, или бациллами сибирской язвы, как это описал Олдос Хаксли в «Прекрасном новом мире».

Мы считали, что биологическое оружие будет применяться все более и более безрассудно, пока какая-нибудь новая разновидность «черной смерти» не выйдет из-под контроля и не опустошит половину Европы. Газы широко применялись обеими сторонами в первой мировой войне, и не было никаких оснований полагать, что бактериологическое оружие подвергнется каким-то более суровым ограничениям. Вторая мировая война должна была закончиться уничтожением нашей цивилизации рукотворной чумой с такой же неизбежностью, с какой теперь, сорок пять лет спустя, мы ожидаем этого от термоядерного оружия третьей мировой войны.

Тогда, в 1937 году, мы, юное поколение, восприняли от старших глубоко трагическое восприятие мира, и до сих пор нам не удалось полностью от него избавиться. Мы читали и перечитывали пьесу «Взлет Ф-6» Одена и Ишервуда, опубликованную в 1936 году и великолепно выразившую настроения того времени. Большие отрывки из этой пьесы я помню наизусть, в особенности один из монологов героя:

«О, сколь счастливы жертвы выкидыша и врожденные идиоты, не способные даже пропищать «мама!» Счастливы попавшие под машину на улице, или утонувшие в море, или ожидающие неминуемой смерти от неизлечимой болезни! Они не примут участия во всеобщем поражении. Ибо в той поросли, что в зрелости казалась вечной, не то чтобы отдельные мысли или чувства потускнели, но весь великий, Богом благословенный цветок завял. Его живая кровь истощилась по малой капельке, и стоит он теперь под небесами, охваченный страхом и разложением, только воронам и пресмыкающимся давая благословенное убежище».

Сентябрь 1938 года
Рытье бомбовых щелей доставляло нам своеобразное огромное удовольствие. Это было как раз в дни кризиса, перед самым Мюнхенским соглашением. Наши спортивные занятия прекратились, и мы «соревновались» с лопатами в руках, отрывая длинные окопы. Всякому, обладающему хотя бы зачатками интеллекта, говорили мы себе, должно быть ясно, что ни малейшей пользы от этого быть не может. Щель мы рыли в четверти мили от ближайшего школьного здания, и эту четверть мили составляло открытое поле. Место было низкое, очень удобное для скапливания отравляющего газа. А после первых же дождей отрытые нами окопы будут полны воды. Тем не менее, мы охотно копались в земле, наслаждаясь мягким осенним солнцем. Вся затея была столь откровенно бессмысленной, что мы могли принять в ней участие, не поступаясь своими пацифистскими принципами. Мы с удовлетворением оглядывали отрытые окопы, рассматривая их как памятник полного банкротства армейского образа мышления.

К этому времени мы уже были неистовыми пацифистами, не видя никакой надежды на то, что после приближающейся войны может иметь место какое-либо приемлемое будущее. Мы твердо решили, что, по крайней мере, не дадим себя повести как овец на заклание, как это было с выпуском 1915 года. Нами владело уже не трагическое смирение, но гнев и презрение к старшему поколению, уготовившему нам такую судьбу. Мы возмущались лицемерием и скудоумием старших, точно так же, как юные бунтари возмущались в Америке 60-х годов и, по сходной причине.

Мы не были настолько наивны, чтобы во всех неприятностях винить Гитлера. Он был для нас лишь симптомом распада нашей цивилизации, а не причиной его. Немцы для нас были не врагами, а товарищами — жертвами всеобщего безумия. Первой книгой, которую я прочитал на немецком языке, была повесть Ремарка «На Западном фронте без перемен», в которой рассказывалось, как немецкие выпускники 1914 года гибли на войне точно так же, как их английские сверстники. Книга Ремарка была таким же мемориалом для них, как Воинский мемориал для шести сотен наших. Я закапал слезами весь свой немецко-английский словарь, пока дошел до конца книги. Читать после этого «Майн кампф» было бы уже чистым безумием.

Вокруг себя мы не видели ничего, кроме вопиющего идиотизма. Великая Британская империя разваливалась на глазах, и мы тогда полагали: чем быстрее она развалится, тем будет лучше. Миллионы безработных и миллионы детей, влачащих жалкое существование в ветхих трущобах. Король, произносящий патриотические банальности, которым никто из нас не верил. Правительство, не знающее, как решить хотя бы одну из множества стоящих перед ним проблем, за исключением лихорадочного перевооружения. Военные круги, для которых бомбардировка немецких гражданских объектов представляется единственной приемлемой стратегией. Кучка власть имущих старичков, слепо повторяющих ошибки 1914 года, ничему не научившихся и ничего не забывших за прошедшие 24 года. Население, состоящее из ничтожеств среднего возраста, не интересующееся ничем, кроме денег и положения, слишком глупое, чтобы хотя бы бежать от надвигающейся опасности.

Тщетно мы пытались отыскать хотя бы одного честного человека среди политических лидеров мира. Чемберлена, нашего премьер-министра, мы с негодованием отметали как лицемера. Гитлер не был лицемером, он был просто сумасшедшим. Никакого толку не могло быть от Сталина или Муссолини. Уинстон Черчилль был нашим архиврагом, ибо он нес личную ответственность за галлиполийскую кампанию (*), в которой погибли многие из наших шести сотен. Это был неисправимый торговец смертью, уже планировавший кампании, в которых мы должны были умереть. Мы ненавидели Черчилля так же сильно, как наши последователи ненавидели в 60-х годах Джонсона и Никсона.

Но нам в 1938 году все-таки повезло найти хоть одного человека, которым можно было восхищаться и которому можно было следовать, — Махатму Ганди. Мы восхищались им по трем причинам. Во-первых, он выступал против Империи. Во-вторых, он был против богатых и привилегированных. В-третьих, его проповедь ненасильственного сопротивления рождала в нас надежду. Мы цеплялись за ненасилие как за альтернативу непрекращающимся бомбардировкам и смертям. Мы не были уверены, можно ли с помощью ненасилия успешно противостоять Гитлеру, но это был хотя бы шанс. С пушками и бомбами, знали мы, нет и этого шанса. Если случится самое худшее и Гитлер уничтожит нас в нашем ему противодействии без насилия, мы, по крайней мере, умрем за правое дело. Это лучше, чем умереть за мистера Черчилля и его Империю.

Нашим лидером был Брайан, шестнадцатилетний валлиец, его красноречие валлийского священника завораживало нас. Он утверждал, что заставит самого глупого и упрямого человека поверить в действенность ненасильственных методов, если ему позволят побеседовать с ним шесть часов. «Побеседуйте с ними в течение шести часов» — таков был его ответ на все проблемы. Его идеей было побеседовать с Гитлером в течение шести часов или умереть при попытке сделать это.

В нашей школе было отделение подготовки офицеров. Брайан решил, что мы должны ненасильственно противиться занятиям на этом отделении. Наше начальство любезно позволило нам вместо этого заняться выращиванием капусты. Позднее полковник, руководивший отделением, застрелился. Мы встретили его смерть без сочувствия, видя в ней лишь подтверждение нашего морального превосходства.

Мы подписывались на «Пис ньюс», орган союза «Залог мира», и тратили все наши небольшие сбережения на пропагандистские брошюрки, которые выпускал этот союз. Очень скоро мы обнаружили, что эти брошюрки не в силах обратить людей в нашу веру. Похоже, ничто, кроме шестичасовой беседы Брайана, не в состоянии было это сделать. Это был сизифов труд. В конце концов, из четырех сотен учеников школы едва ли десяток безоговорочно поддерживали его. Самое обидное, что никто не пытался противодействовать нам. На нас просто не обращали внимания. Загнивающее общество, окружившее нас, слепо ковыляло к неизбежному проклятью, не реагируя на наши предупреждения.

Нам рисовались грандиозные картины спасения Европы ненасильственными методами. Солдаты, марширующие от страны к стране, не встречая сопротивления, наталкиваясь лишь на угрюмое несотрудничание и шестичасовые душеспасительные беседы. Лидеры несопротивленцев, падающие под пулями, и другие, немедленно и бесстрашно встающие на их место. Марширующие солдаты, по горло сытые хладнокровной бойней, однажды отказывающиеся выполнять команду «Огонь!». Массовое неповиновение солдат, разрушающее машинерию военной оккупации. Солдаты противника, обращенные в веру непротивления, возвращающиеся по домам и применяющие к своим правительствам тактику, которой мы их научили. Финальная неспособность Гитлера противостоять отказу своих солдат ненавидеть их врагов. Слом военной машины повсюду, ведущий к эре всемирного покоя и благоденствия.

Видения эти были для нас чрезвычайно реальны. Мы сознавали, что предстоит нелегкая борьба за то, чтобы они стали столь же реальны хотя бы для малой части наших соотечественников. Но воодушевление нас не покидало. В конце концов Ганди тридцать лет боролся за то, чтобы сделать эти видения реальными для Индии, и преуспел. Наша самоуверенность поддерживалась еще и тем соображением, что если такая программа не имела смысла в качестве конкретной практической политики, то идея участия во второй мировой войне ради спасения чехов, поляков или европейских евреев казалась еще более бессмысленной. Мы отчетливо понимали, что, как бы плохо ни пришлось нам в предстоящей войне, чехам, полякам и евреям придется еще хуже. История показала, что в этом, как и во многом другом, мы оказались правы.

Помимо всего, нас еще поддерживала убежденность, что наша программа высокоморальна, а окружающее нас общество — аморально. Имея или нет шанс на успех, мы обязаны были отстаивать то, что считали правильным, до последнего.

Сентябрь 1940 года
Такова была война, против которой мы гневно выступали со всем пылом, присущим юности. Это было совсем не то, чего мы ожидали. Наши противогазы, розданные населению еще перед началом войны, пылились в шкафах. Ничего не было слышно о бомбах с сибирской язвой. Лондон бомбили, но улицы окрестных деревень не были забиты искалеченными и до смерти перепуганными беженцами. Все наши разговоры о крушении цивилизации начинали казаться слегка преувеличенными.

М-р Черчилль был уже у власти пять месяцев, и ему уже удалось провести социальные реформы, которых лейбористская партия не могла добиться в течение двадцати лет. Те, кто наживался на войне, были обложены безжалостными налогами, безработица исчезла, и дети трущоб впервые получили сносное питание. Стало очень трудно презирать м-ра Черчилля, как того требовали наши принципы.

Наша и без того небольшая группа пацифистов таяла на глазах. Брайан окончил школу в 1939 году, а без него нам не удилось завербовать ни одного нового сторонника. Те, кто был крепок в своей вере, продолжали растить капусту и бойкотировать офицерскую подготовку, но уверенность в своем моральном превосходстве также таяла.

Для меня последним камнем преткновения оказалось установление правительства Петэна — Лаваля во Франции. Это было в некотором смысле пацифистское правительство. Оно отказалось от политики насильственного сопротивления Гитлеру и взяло курс на примирение. Многие французы, поддерживавшие Петэна, были убежденными пацифистами, разделявшими мою веру в непротивление злу насилием. К сожалению, много было и таких, кто не придерживался этих взглядов. Скверно и то, что никак нельзя было отличить истинного пацифиста от оппортуниста или соглашателя. Пацифизм как моральная сила утратил авторитет после того, как к нему присоединился Лаваль.

Постепенно мне стало ясно: то, что происходит во Франции, повторится и в Англии, если когда-либо наши пацифистские принципы будут воплощены в жизнь. Допустим, нам удалось обратить м-ра Черчилля и большинство населения Британии в нашу веру в ненасилие. Что дальше? Мы благородно сложим руки и выразим наше моральное превосходство над немецкими захватчиками молчаливым несодействием? Но тут же появится английский эквивалент Лаваля и договорится с немцами, обеспечив нам их презрение. Не успеем мы оглянуться, как некоторые из нас забудут свой пацифизм и с оружием в руках станут сражаться с ними в Шотландских горах. После этого каждый англичанин окажется перед выбором между коллаборационистским правительством в Лондоне и героической борьбой в Кейрнгормских горах. Всякий честный пацифист выберет последнее.

К концу 1940 года в нашей группе сохранили твердость лишь религиозные пацифисты, те, кто верил в ненасилие как в субстанцию индивидуального сознания, вне зависимости от политических предпочтений. С грустью я вынужден был порвать с ними. Для меня пацифизм был не религией, а политической программой, и Лаваль запятнал ее безвозвратно.

Те из нас, кто покинул Ганди и занялся офицерской подготовкой, сделали это без большого энтузиазма. Мы по-прежнему не верили, что можно сражаться и выиграть мировую войну, не разрушив свою душу при этом. Если бы кто-нибудь сказал нам в 1940 году, что Англия выдержит шестилетнюю войну против Гитлера, достигнет большей части политических целей, ради которых эта война велась, понесет потери, равные лишь одной трети потерь в первой мировой войне, а наши моральные и человеческие ценности в конечном счете останутся в большинстве своем неизменными, мы бы ответили: «Нет, в волшебные сказки мы не верим».

Июль 1943 года
Я прибыл в штаб-квартиру Командования бомбардировочной авиации Королевских ВВС как раз перед большим налетом на Гамбург. В ночь 24 июля мы уничтожили 40 тыс. человек, потеряв всего 12 бомбардировщиков, — наилучшее соотношение, какое у нас когда-либо было. Впервые в истории мы создали огневой вал, который убивал людей даже в бомбоубежищах. Потери противника были примерно в десять раз больше, чем при обычном налете такой же мощи, без применения тактики огневого вала.

Никто по сей день не знает, как и почему возникает огневой вал. В каждом крупном налете мы пытались это сделать, но успеха добились только дважды — при налете на Гамбург и два года спустя — на Дрезден. Вероятно, успех достигается тогда, когда бомбардировка играет роль спускового крючка для накопившейся, но нереализованной нестабильности местных метеорологических условий. Бойня в Гамбурге и Дрездене не была результатом специальных решений стереть с лица земли именно эти города. Это было делом случая. Берлин и города Рура подверглись гораздо большему количеству столь же мощных бомбардировок, но огневого вала там не возникало.

Такой же опыт имели американцы в Японии. Им это тоже удалось дважды — в Токио и в Хиросиме, причем каждый раз погибло около 100 тыс. человек. Другие их бомбардировки, включая атомную бомбу, сброшенную на Нагасаки, были менее разрушительными.

Я занимал довольно высокое положение в стратегической бомбардировочной авиации, зная гораздо больше об общем направлении кампании, чем любой офицер. Я знал о деталях кампании намного больше и сотрудников министерства в Лондоне, я был одним из немногих, кто знал цели кампании, знал, в сколь мизерной степени нам удается их достигать и сколь дорого — в деньгах и человеческих жизнях — мы платим за это.

Бомбардировки составляли приблизительно около четверти всех военных усилий Англии. Защита и восстановление урона от бомбардировок обходились немцам значительно дешевле. Их оборона была столь эффективна, что американцы вынуждены были прекратить дневные бомбардировки почти на всей территории Германии с осени 1943 года до лета 1944 года. Мы же упрямо отказывались сделать это, хотя немецкая противовоздушная оборона лишала нас возможности точного бомбометания. Мы вынуждены были отказаться от поражения точных военных объектов. Единственное, что мы могли делать, — это сжигать немецкие города, что и делали. Наши усилия в поражении гражданского населения также были весьма неэффективны. Немцы убивали одного человека на каждую тонну бомб, сброшенных на Англию. Для того чтобы убить одного немца, мы были вынуждены сбрасывать в среднем три тонны.

Я чувствовал глубочайшую ответственность, обладая всей той информацией, тщательно скрываемой от британской публики. То, что я знал, наполняло меня отвращением к войне. Много раз мне хотелось выбежать на улицу и сообщить англичанам, какая глупость творится их именем. Но у меня не хватало на это смелости. Так я и просидел в своей конторе до самого конца, тщательно подсчитывая, как наиболее экономично убить еще несколько тысяч человек.

Когда война окончилась, мне довелось читать отчеты о суде над группой Эйхмана. В точности как я, они сидели по своим конторам, сочиняли докладные записки и высчитывали, как эффективнее убивать людей. Разница состояла в том, что их отправили в тюрьму или на виселицу как преступников, я же оставался на свободе. Ей-богу, я даже испытывал некоторое сочувствие к ним. Вероятно, многие из них ненавидели СС, как я — бомбардировочную авиацию, но не имели смелости заявить об этом. Вероятно, многие из них как и я, за все шесть лет службы не видели ни одного убитого.

Август 1945 года
Я готовился лететь на Окинаву. Немцы были разбиты, но м-р Черчилль все не мог успокоиться. Он убедил президента США Трумэна разрешить ему присоединиться к американским бомбардировкам Японии, предложив для этого воздушную дивизию в 3 тыс. бомбардировщиков под названием «Тайгер форс». Мы должны были базироваться на Окинаве и, поскольку японцы практически не имели ПВО, вести операции, как и американцы, в дневное время.

Я считал это продолжающееся убийство беззащитных японцев еще более отвратительным, чем убийство хорошо защищенных немцев, но по-прежнему не отказался от участия в нем. К этому времени война длилась столь долго, что я едва мог вспомнить мирное время. Никто из живущих ныне поэтов не в силах выразить ту душевную опустошенность, которая позволяла мне продолжать участвовать в убийствах, не испытывая ни ненависти, ни раскаяния.

Я был дома, завтракал со своей матерью, когда утренние газеты принесли новость о Хиросиме. Я тотчас же понял, что это означает. «Слава богу!» — сказал я, зная, что «Тайгер форс» больше не поднимется в воздух и мне больше не придется никого убивать.

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s