Разговор солдата с Иисусом

Английские солдаты девятнадцатого столетия

Разговор солдата с Иисусом

Оливия Шрейнер

Источник: Шрейнер О. Рядовой Петр Холькет. В сокращении.

Была темная ночь. С востока подуло холодным ветром, не так сильно, чтобы потушить костер, разложенный Петром Холькетом, однако, достаточно, чтобы колебать его пламя. Солдат сидел один у огня, на вершине холма.
Кругом была тьма кромешная; ни одной звезды на всем небесном своде, черневшем вверху.

Петр Холькет шел с партией двенадцати человек, отвозивших запас провианта — рис и кукурузу, в следующий военный поселок. Его послали лазутчиком объехать цепь низких холмов, и он сбился с дороги. С восьми часов утра скитался он среди высокой травы, каменистых холмов и низкорослого кустарника и не видал никаких следов человеческого жилья, за исключением остатков сожженного крааля (1), да вытоптанного и заброшенного поля кукурузы, где за месяц назад войско Привилегированной Компании (2) уничтожило туземное селение.
________________
1 Крааль — кафрское поселение.
2 Мы переводим этими словами титул Chartered Company.

В течение этого дня три раза показалось Холькету, что он нечаянно воротился на то же место, откуда пошел; он и не намерен был особенно удаляться от этого пункта, зная, что, когда товарищи под вечер остановятся на ночлег и увидят, что его нет, они непременно пойдут искать его и явятся туда, где видели его в последний раз.

Петр Холькет очень утомился. Он целый день ничего не ел и крайне умеренно прикасался к содержимому маленькой фляжки с капской водкой, которую носил на груди в боковом кармане, и не знал еще, когда представится случай снова наполнить ее.

В сумерки он решился остановиться на ночь на вершине одного из небольших холмов, стоявшего совсем отдельно от остальных. Тут, с какой бы стороны ни подошли к нему, он непременно знал бы об этом. Он не особенно боялся туземцев: их поселки были уничтожены, хлебные запасы сожжены на тридцать миль кругом, а сами они разбежались; он боялся немножко львов, которых никогда не видал, но наслышался о них, и ему казалось, что они могли скрываться в высокой траве и в кустарниках, у подножия холма.

Какой-то смутный страх охватывал его от сознания, что вот ему в первый раз предстоит одному провести долгую, темную ночь в чистом поле. К той поре, когда солнце закатилось, он натаскал на вершину холма кучу веток и обрубков. Он намеревался всю ночь поддерживать огонь и, как только стемнело, развел костер. Товарищи издали могут заметить огонек и придут к нему пораньше утром; дикие звери едва ли решатся подойти близко, пока он будет сидеть у самого огня, а туземцы?.. Он знал, что их бояться нечего.
Итак, он разложил костер и расположился провести всю ночь без сна, если удастся…

Вдруг рядовой Петр Холькет вздрогнул и очнулся. Он сел прямо и прислушался. Ветер унялся, тишина была полная, а он все-таки слушал. Пламя высоко взвивалось в недвижном воздухе, рисуясь двумя светло-красными языками среди окрестной темноты.

И вот с противоположной стороны холма послышались ему шаги, взбиравшиеся вверх по косогору. Он ясно различал медленный и ровный шаг босых ног, шедших в его сторону. Клок волос надо лбом рядового Холькета потихоньку встал дыбом. Он и не думал спасаться бегством, страх приковал его на месте.

Он поднял с полу ружье. Смертельный озноб пробежал по его телу, от пяток к голове. Случалось ему быть при орудии в таких сражениях, когда по нескольку сот человек туземцев бывало уложено на месте, и только один белый оказывался раненым; и никогда он не трусил; а сегодня его пальцы немели и неловко управлялись с ружейным замком.

Он на коленях присел низко к земле, отчасти заслоняясь костром и держа ружье наготове. Каменный выступ наполовину закрывал его от всякого, кто взошел бы на холм с противоположного откоса, и он решился выстрелить, как только появится чья-нибудь фигура.

Но тут в его голове мелькнуло соображение: что, если это один из его товарищей пришел за ним, а совсем не босоногий неприятель? Сердце защемило от мучительного ожидания, и с минуту Холькет не знал, что делать. Потом, замирая от ужаса, он крикнул:
— Кто идет?
И спокойный, тихий голос отвечал по-английски:
— Друг!

У Петра Холькета мигом отлегло от сердца, и он от волнения чуть не выронил ружья. Холодный пот выступил у него на лбу крупными каплями, но он продолжал держать ружье наготове, припав на одно колено.
— Чего тебе нужно? — закричал он дрожащим голосом.
Из темноты на краю холма показалась фигура, и огонь сразу осветил ее с головы до ног.
Рядовой Петр Холькет воззрился на нее.

То была фигура рослого человека, одетого в просторную полотняную рубашку, спускавшуюся ниже колен и облегавшую его тело. Голова его, руки и ноги были обнажены. У него не было никакого оружия; по плечам раскинулись густые пряди темных вьющихся волос.
Петр Холькет посмотрел на него с удивлением.
— Ты один? — спросил он.
— Да, я один.
Петр Холькет опустил ружье и выпрямился.

— Заблудился, должно быть? — молвил он, все-таки не выпуская ружья.
— Нет; я пришел попросить, можно ли мне немного посидеть у твоего огня.
— Конечно, конечно! — сказал Петр, внимательно разглядывая одежду странника, поставив ружье торчком, но сняв руку с замка. — Я даже рад хоть какой-нибудь компании. Жутко сидеть одному в такую скверную ночь. Удивляюсь, что ты не сбился с дороги. Садись, садись!
Петр еще раз пристально посмотрел на странника и положил ружье на землю, рядом с собою.

Странник присел с противоположной стороны костра. У него был смуглый цвет лица, руки и ноги бронзового оттенка; орлиный нос, выпуклый лоб; очевидно, он не принадлежал ни к одной из южно-африканских рас.
— Ты, вероятно, из тех суданцев, которых Родс привел с собою с севера? — сказал Петр, глядя на него с любопытством.
— Нет, меня привел сюда не Сесиль Родс, — отвечал странник.

— О-о! — молвил Петр. — А не встречал ли ты сегодня отряда из двенадцати белых человек, семи чернокожих и трех фур с провизией? Мы везли провиант в главный лагерь, да я с утра отбился от своего отряда. С тех пор искал, искал их, так и не нашел.
Странник медленно грел руки у огня, потом поднял голову.
— Сегодня они ночуют у подошвы тех холмов, — сказал он, указав рукою в темноту налево. — А завтра до восхода солнца будут здесь.

— О, так ты их встретил, видел? — воскликнул Петр с радостью. — Значит, потому и не удивился, что нашел меня здесь. Отпей капельку!
Он вытащил из кармана свою фляжку и протянул ему.
— Жалко, что тут немного осталось, но и этого довольно, чтобы согреться, — сказал он.
Странник наклонил голову, поблагодарил и отказался.

Петр поднес фляжку к губам и отхлебнул немного, потом опять спрятал ее в карман. Странник обхватил руками свои колени и стал смотреть в огонь.
— Да ты еврей? — вдруг спросил Петр, взглянув на лицо странника, ярко озаренное пламенем.
— Да, я еврей.
— Ага! — сказал Петр, — вот почему сначала я не мог разобрать, из какого ты народа; одежда на тебе такая…

Он запнулся, помолчал, потом продолжал:
— Вероятно, торговлей занимаешься? Ты из какой страны будешь, испанский, что ли, еврей?
— Из Палестины.
— А-а! — сказал Петр, — я тамошних мало встречал. Когда я плыл сюда на корабле, евреев было множество; видел я и Барнато и Бейта, но они на тебя не похожи. Палестинские, как видно, совсем другие.

Петр Холькет совсем перестал бояться странника.
— Садись поближе к огню, — сказал он — ты должно быть сильно прозяб, одежи на тебе немного. Я и в теплом пальто весь продрог.
Петр Холькет отодвинул ружье подальше и подложил в огонь еще одно большое полено.

— Жалко, что не могу предложить тебе ничего съестного; у самого со вчерашнего вечера ни крохи во рту не было. Такая гадость, когда приходится совсем-то обходиться без еды. Я даже не думал, что в одни сутки можно так отощать. А тебе случалось оставаться совсем не евши? — осведомился Петр весело, грея руки у огня.
— Сорок дней и ночей, — отвечал странник.
— Сорок дней?.. Фь… ю… ю! — свистнул Петр. — Должно быть питья у тебя было вдоволь, а то бы не выдержал. Я было совсем окоченел на ту пору, как ты подошел, а вот теперь ничего, согреваюсь.

Петр Холькет поправил костер.
— Ты, вероятно, служишь Привилегированной Компании? — сказал Петр, глядя на разгоравшийся огонь.
— Нет, — отвечал странник, — я с этой Компанией не имею ничего общего.
— О, — сказал Петр, — после этого я не дивлюсь, что тебе так туго приходится. Здесь и для компанейских-то не больно жирное житье, коли они сами не главные заправилы, а уж остальным и вовсе плохо. Я было попробовал не поступать на службу к Компании вначале, как приехал сюда, а просто нанялся поденно у одного золотопромышленника, который тоже как-то пристегнулся к Компании. Ну, тут и я узнал, что денежки достаются не тем, кто работает, а тем заправилам, которые выхлопатывают себе концессии!
Петр совсем развеселился в обществе странника. Этот безоружный, одинокий человек отнял у него всякий страх…

Петр стал поправлять костер и вдруг почувствовал, что странник пристально смотрит на него.
— Кто тебе дал землю? — спросил странник.
— Мне-то? От Привилегированной Компании получил, — сказал Петр.
Странник снова уставился глазами на огонь.
— А они от кого получили ее? — спросил он кротко.
— Да от Англии, конечно. Она уступила Компании всю землю по обеим берегам реки Замбезе, чтобы они ею распоряжались, как хотят, и выжимали из нее денег, сколько могут; а сама обещала стоять за них.
— А кто дал эту землю англичанам? — спросил странник тихо.
— Ах, черт! Они взяли ее себе и сказали, что она им принадлежит… Как же иначе! — сказал Петр.

— А население этой страны? Разве Англия и народ вам отдала вместе с землею?
Петр с некоторым сомнением взглянул на странника.
— Ну, да, конечно, и народ тоже. Иначе что ж мы стали бы делать с землею?
— А кто же дал ей право распоряжаться этим народом, живыми людьми с плотью и кровью, и как она могла дарить их, передавать в другие руки? — спросил странник, выпрямляясь.

Петр немножко оторопел и посмотрел на него испуганно.
— Куда же было давать эту кучу дрянных негров, коли не дарить их? Они ровно никуда не годятся, да еще и мятежники, — сказал Петр.
— Что значит «мятежник»? — спросил странник.
— Господи! — сказал Петр, — должно быть ты жил отшельником, коли не знаешь, что значит «мятежник». Это такой человек, который возмущается против своего государя и против своей страны. Эти злые негры оттого и мятежники, что дерутся против нас. Они не хотят, чтобы Привилегированная Компания забирала их в руки. Но хочешь — не хочешь, а уж она их заберет!

— Мы их проучим, — говорил Петр Холькет, возгоравшись воинственным духом; и так твердо уселся на почве Южной Африки (о которой за два года перед тем никогда не слыхивал, а восемнадцать месяцев назад не видал ее в глаза), как будто это была его собственная родина, то самое место, где он на свет родился.

Странник смотрел в огонь и сказал задумчиво:
— Видел я одну страну, далеко отсюда. В этой стране живут бок о бок люди двух различных племен. Около тысячи лет тому назад одно из них покорило себе другое, и с тех пор они живут вместе. А теперь то племя, что было завоевано, хочет изгнать своих победителей. Что же, эти люди тоже мятежники?
— Видишь ли, — сказал Петр, обрадованный тем, что спрашивают его мнения, — тут все зависит от того, какие это народы.
— Один зовется турками, а другой — армянами, — отвечал странник.
— О-о! армяне вовсе не мятежники, — сказал Петр: — они с нами заодно. В газетах об этом много пишут, — прибавил Петр, очень довольный случаем выказать свои познания. — Эти турки презлющие! С чего они вздумали забирать армян? Кто дал им право на их землю? Мне самому хотелось бы их поколотить.

— Почему же армяне не мятежники? — кротко спросил странник.
— Ох, какие странные вопросы ты задаешь! — сказал Петр. — Коли им турки не нравятся, зачем же они станут им поддаваться? Если бы, например, пришли французы и забрали нас, а мы, при первой возможности, постарались бы выпереть их вон, ведь никто бы не сказал, что мы мятежники? Также и армяне: почему бы им не прогнать турок? И притом, видишь ли, — продолжал Петр, подавшись вперед и говоря таким тоном, как будто сообщает очень важную тайну, — если мы не поможем армянам, русские вступятся и помогут им, а мы (тут Петр выразил на своем лиц величайшую дипломатическую тонкость) — мы не можем этого допустить: иначе они заберут землю, а по этой земле идет путь в Индию. И мы не должны этого позволить. Вероятно, вы там у себя, в Палестине, не больно много занимаетесь политикой, — сказал Петр, глядя на странника благосклонно и покровительственно.

— А если здешние люди предпочитают оставаться свободными, — сказал странник, — или рассудили, что для них лучше подчиниться английскому правительству, чем Привилегированной Компании, и возмущаются против этой Компании, разве они больше мятежники, чем армяне, восстающие против турок? Разве эта Компания — Бог, что все обязаны преклониться и пасть ниц перед нею? Вот вы, белые люди, английские подданные, разве согласились бы хоть на один день подчиниться ее власти?
— Ах, нет! — сказал Петр, — конечно, нет, потому что мы белые люди, и армяне тоже белые… то есть почти что белые…

Тут он мельком взглянул на смуглое лицо странника и поспешно прибавил: — Конечно, тут не в цвете дело. Я, признаться, даже люблю смуглых… у моей матушки глаза совсем карие… но у армян, кроме того, и волосы такие же длинные, как у нас.
— Так, значит, все дело в волосах, — кротко заметил странник.
— О-о, нет же, конечно, не совсем! Но это другое дело, и как же можно их сравнивать! Армяне хотят освободиться от турок, а ведь эти лютые негры норовят избавиться от Привилегированной Компании… Да к тому же, армяне ведь христиане, как и мы!

— Разве вы христиане? — молвил странник, и по его лицу пробежала точно молния. Он выпрямился и встал на ноги.
— Еще бы, разумеется да! — сказал Петр. — Мы, англичане, все до одного христиане? Ты, может быть, не любишь христиан? Из евреев многие нас не любят, я знаю, — сказал Петр, глядя на странника примирительно.
— Я никого ни люблю, ни ненавижу только потому, как кто называется, — сказал странник. — Имя ничего не значит.
Он снова присел к огню и сложил руки.

— А Привилегированная Компания тоже христианская? — спросил он.
— О, да, конечно! — сказал Петр.
— Что же значит «христианин?» — спросил странник.
— Ну, вот, какие ты все задаешь странные вопросы! Христианин, это такой человек, который верит в рай и в ад, в Бога, в Священное писание и в Иисуса Христа; и верит, что Он спасет его от ада, и всякий, кто верит, тот и спасется, непременно спасется.
— Но здесь-то, на этом свете, что такое христианин?
— Да вот, — сказал Петр, — например, я христианин, и… и все мы христиане.

Странник смотрел в огонь, и Петр подумал, что лучше переменить разговор.
— Удивительно, как ты похож на мою матушку, то есть по духу. Вот и она мне всегда говорила: «Не надо слишком гоняться за деньгами, Петр. Чрезмерное богатство такая же плохая штука, как и чрезмерная бедность». Да, ты на нее очень похож.

Помолчав немного, Петр подался вперед, поближе к страннику, и сказал:
— Коли ты не думаешь о наживе, зачем же ты пришел в здешнюю сторону? Сюда, кажется, ни зачем иным не приезжают. Или, может быть, ты за португальцев?
— Я не больше за португальцев, чем за всякий другой народ, — сказал странник: — мне все что француз, что англичанин, и англичанин для меня не лучше кафра, и кафр не лучше китайца. Слыхал я, как плакал чернокожий младенец, ползая по телу своей матери, ища ее груди, а она лежала мертвая на дороге. Слышал и во дворце слезные крики ребенка, сына богачей. Я слышу все вопли на земле.

Петр пристально смотрел на него.
— Но кто же ты такой? — спросил он, наклоняясь к страннику все ниже и, взглянув ему в глаза, прибавил: — Что ты, собственно, делаешь здесь?
— Я принадлежу, — сказал странник, — к самой могущественной Компании в свете.
— О-о! — молвил Петр, выпрямляясь, и лицо его сразу потеряло свое озадаченное выражение. — Так вот что! А мне и невдомек. Чем же вы занимаетесь? Брильянтами или золотом, или земли скупаете?
— Наша компания самая распространенная по всему миру, — сказал странник, — и она все растет. В нее входят люди из всех человеческих племен, из всяких стран: есть у нас эскимосы, китайцы, турки и англичане…

— Ах, это что-нибудь в роде масонства! — сказал Петр, опершись на локоть и глядя на странника из-под околыша своей двухконечной шапочки. — А есть ли в здешней стороне еще кто-нибудь из вашей компании?
— Есть, — сказал странник, указывая рукой в темноту. — Там, в пещере, были две женщины. Когда вы взорвали пещеру, они обе остались целы и скрыты обвалившимся камнем. Когда вы забрали все хлебное зерно и сожгли то, что не могли унести, там оставалась одна корзина с зерном, о которой вы ничего не знали. Женщины остались там, ибо одной восемьдесят лет, а другая должна была на-днях родить; и они не посмели идти вслед за остатками своего племени, потому что вы были на нижней равнине. Каждый день старуха отделяла часть зерна из корзины и по ночам они стряпали себе еду внутри пещеры, откуда вам не видать было дыма от их огня. И каждый день старуха брала на свою долю одну горсть, а молодой женщине давала две, говоря: «Это на долю младенца, что живет в тебе».

И когда родился младенец и молодая женщина оправилась и окрепла, старуха взяла кусок ткани, высыпала в него все, что оставалось зерна в корзине, весь сверток привязала молодой женщине на голову, а младенца ей на спину и сказала: «Ступай, иди все берегом реки к северу и придешь в ту землю, где укрылось наше племя; после когда-нибудь пришлешь за мной». Молодая спросила: «Довольно ли ты оставила себе зерна, достанет ли тебе до прихода наших?» И старая сказала: «Для меня довольно». И села у разбитой двери в пещеру и смотрела вслед уходившей, пока та спускалась с холма, шла берегом вверх по течению и скрылась в кустах; тогда старуха стала смотреть на нижнюю равнину и увидела то место, где был их крааль, и где она садила кукурузу, когда была молодой девушкой…

— А ведь я встретил женщину с зерном на голове и с младенцем за плечами!.. — проговорил Петр вполголоса.
— И сегодня я видел, как она опять сидит у двери в пещеру; когда солнце село, она прозябла и вползла назад в пещеру, и легла возле пустой корзины. Сегодня в ночь она умрет в половине четвертого часа. Я знал ее с той поры, когда она была ребенком и играла среди шалашей, пока ее мать работала в поле и садила кукурузу. Она была тоже из нашей компании.
— Вот как! — сказал Петр.

— Есть здесь и другие, — сказал странник. — Там, на севере, был один золотопромышленник; он пил водку и ругался по временам; но у него было множество слуг, и они знали, что в случае надобности всегда могут прибегнуть к его помощи. Когда они бывали больны, он сам ухаживал за ними, и когда были в нужде, приходили к нему за пособием.

Когда началась теперешняя война и сердца чернокожих ожесточились, потому что некоторые из белых обманули их, а другие убили тех, кого они посылали просить Англию простереть им руку помощи, в это время несколько человек негров, воевавших с белыми, пришли к хижине золотопромышленника. А он провертел дыру в своей двери и оттуда выстрелил в них. Тогда и они в него выстрелили из старого слоновьего ружья, и пуля попала ему в бок, и он упал на пол, ибо невинный часто страдает за виновного, и милосердый падает, а угнетатель преуспевает. Тогда бывший при нем чернокожий слуга проворно схватил его на руки, унес через заднюю дверь в сад, а оттуда спустился в речное русло, где нельзя соследить его шагов, и отнес и спрятал в яму, вырытую в речном берегу.

Когда негры ворвались в хижину, они не нашли в ней белого и не могли найти следов его ног. Вечером чернокожий слуга прокрался назад в хижину за пищей и лекарством для своего хозяина. Но негры поймали его и сказали: «Ах ты, предатель своего племени, сторожевая собака белого человека! Стало быть, ты заодно с теми, кто отнимает у нас земли и наших жен и дочерей; говори сейчас, куда ты его спрятал?» Он не хотел отвечать, и они его взяли и умертвили у дверей хижины. И когда настала ночь, белый человек приполз на четвереньках и дотащился до своей хижины поискать пищи. Все люди, между тем, ушли, один его слуга лежал мертвый перед дверью; и белый человек догадался, что тут произошло. Дальше он не в силах был ползти и лег у двери; и в ту ночь белый человек и чернокожий лежали рядом и вместе, оба мертвые. Эти тоже оба были моими друзьями.

— Славный парень был этот негр! — сказал Петр. — Я и прежде слыхал, что они проделывают такие штуки. Была даже одна девушка, ни за что не хотела признаться, где ее хозяйка спряталась; и ее убили… Однако, что же это, — продолжал он в недоумении: — в вашей компании только и есть негры, или люди, которых убивают?

— У нас люди из всяких племен, — сказал странник. — В большом городе, старой колонии есть один из наших, человек малого роста и слабый голосом. В одно воскресное утро, когда прихожане собрались в церкви, взошел он на кафедру, и когда пришло время сказать проповедь, он обратился к ним с такими словами: «Сегодня вместо проповеди я прочту вам одну историю». И он развернул старую книгу, написанную больше двух тысяч лет назад, и стал читать:

«Случилось, что у Навуфея, израильтянина, был виноградник и был он рядом с дворцом Ахава, царя Самарийского. И Ахав сказал Навуфею: «Отдай мне свой виноградник, я разведу там огород для зелени, потому что он близко от моего дома; за это я дам тебе еще лучший виноградник; или, если тебе так лучше понравится, заплачу тебе деньгами, сколько он стоит». И Навуфей сказал Ахаву: «Сохрани меня Бог, чтобы я отдал тебе наследие отцов моих». Ахав возвратился в свой дом недовольный и с тяжестью на душе, потому что Навуфей израильтянину сказал ему такое слово: «Не дам тебе наследия отцов моих».

И прочел он всю эту историю до конца; потом сложил книгу и сказал: «Друзья мои, есть у Навуфея виноградник и в здешней стране; а в нем есть много золота, и Ахав захотел взять его себе, дабы захватить и богатство в свои руки». И отложив в сторону старую книгу, он взял другую, писанную на сих днях. И бывшие в церкви мужчины и женщины стали шептать между собой: «Да ведь это Синяя Книга, или отчет избранного комитета от капского парламента, о набеге Джемсона?»

И бывший на кафедре сказал: «Друзья мои, первая история, прочтенная вам, — одна из самых древних в мире; та, которую теперь вам прочту, — одна из новейших. Но правда не становится лучше оттого, что ей три тысячи лет, и она не менее истинна оттого, что случилась вчера; всякая книга, проливающая свет истины, есть божественная книга, а потому прочту вам несколько страниц из этой новой книги. Что пользы нам узнавать истории Ахава, царя Самарийского, если мы не знаем того, что творят Ахавы наших дней; и неужели мы будем сидеть сложа руки, пока Навуфеев нашей страны будут побивать каменьями?»

И стал он читать им некоторые места из той книги. Тогда иные из богатых людей со своими женами встали и вышли из церкви, пока он читал. Тогда же вслед за ними вышла и жена его. И когда кончилась церковная служба и этот человек воротился домой, жена встретила его слезами и сказала: «Видел ты, как некоторые из самых богатых и важных прихожан сегодня встали и ушли из церкви? Зачем ты произнес такую проповедь, когда нам только что обещали сделать новую пристройку к дому, и ты ожидал, что прибавят тебе жалованья? Ведь среди твоей паствы нет ни одного голландского крестьянина, для чего же ты говорил, что Привилегированная Компания поступила дурно, нападая на Иоганнесбург?»

Он сказал: «Жена моя, как же я могу не говорить, когда твердо знаю, что некоторые люди, нами же обличенные высоким положением и властью, сделали подлость и великий вред?»
Она сказала: «Да, а вот недавно, пока Сесиль Родс еще готов был лизать ноги у голландских крестьян, чтобы они как-нибудь не догадались о том, что он собирался учинить над ними, ты же нападал и на Родса и на Союз (4) за то, что они старались провести закон о праве сечения негров, а мы через это потеряли пятьдесят фунтов,
которые пошли бы на церковь…»
_____________
4 Африканский Союз, организованная голландцами политическая партия, чрез которую действовал Родс; она же его и поддерживала.

И он сказал ей: «Жена, разве нельзя под открытым небом так же хорошо поклоняться Богу, как и в раззолоченных палатах? И неужели человек, видящий притеснения, должен молчать о них, дабы нажить денег для Бога? Если я защищал чернокожего, когда думал, что его обижают, как же не защитить белого, брата моего по плоти? Разве можно встать на защиту одного человека, а другого предоставить обидчикам?»

Она же сказала: — Да, но ты обязан позаботиться о своей семье и о себе самом. Почему ты всегда восстаешь против тех людей, которые могли бы что-нибудь для нас сделать? Тебя любят только бедные. Коли тебе непременно нужно на кого-нибудь нападать, нападал бы на жидов, за то, что распяли Христа, или на Ирода, или на Понтийского Пилата; оставь в покое тех, кто нынче в силе и может раздавить тебя могуществом своих денег!»

И он сказал: «О, жена, те жиды и Ирод, и Пилат Понтийский давно умерли! Если я теперь буду о них проповедовать, какая кому от того польза? Разве я этим спасу из их когтей хоть одну живую душу? Прошлое умерло, и лишь настолько живо, чтобы мы могли научиться из него. А настоящее, одно настоящее только и дано нам для деятельности, и будущее мы же подготовляем. Разве все золото Иоганнесбурга или все кимбирлейские брильянты стоят того, чтобы хоть один христианин пал от руки своего ближнего, или хотя бы один язычник, ибо и он брат наш!»

Она же отвечала: «Да, хорошо тебе так говорить. Если бы ты был настоящий красноречивый проповедник и привлекал бы сотни людей, и со временем собрал бы вокруг себя сильную партию, и сам стал бы во главе ее, тогда мне было бы все равно, говори, что хочешь. Но при твоем малом росте и слабом голосе кто же пойдет за тобой? Скоро совсем один останешься; и больше ничего из этого не выйдет».

И он сказал: «О, жена, я ли не ждал, не надеялся, что те, кто выше и сильнее меня, поднимут голос и станут говорить по всей стране, и я прислушивался, но повсюду мертвое безмолвие! То там, то сям, слышится иногда робкий голос, остальные же шепчутся между собою, и один говорит: «Моему сыну дали место, а он потеряет его, если я заговорю вслух», и другой говорит: «Мне обещали дать землю», а третий: «Я приятельски знаком с этими людьми, и если подниму голос против них, утрачу свое общественное положение»…

О, жена, наша земля, наша благодатная страна, которую мы надеялись видеть свободной и могущественной среди земных народов, изъедена, источена тиранством золота! Мы надеялись своим правосудием и независимостью стать во главе англо-саксонского братства, а теперь видим, что недостойны стоять и последними в ряду. Разве я сам не знаю, разве не горько мне знать, как слаб мой голос и как мало я могу сделать? И все-таки я не буду молчать. Разве светящийся червячок не захочет светиться оттого, что ему не дано быть звездой и сиять в небесах? И разве переломленная палка не будет гореть и согревать иззябшая руки, хотя бы одного человека, из-за того, что ей не суждено быть сторожевым маяком, озаряющим целый край?

И я слышу голос, нашептывающий мне: «Зачем ты бьешься головой о каменную стену? Предоставь это дело тем, кто больше и крупнее тебя; они исполнят его лучше, нежели ты можешь исполнить. К чему понапрасну мучиться, тогда как ты мог бы прекрасно устроить свою жизнь?» Но, о, жена моя! как же быть, когда большие и сильные молчат? И не должен ли я говорить, хоть и знаю, что моя власть ничтожна?»
И он положил свою голову на руки.

Она же сказала: «Не могу я понять тебя. Когда я, приходя домой, говорю тебе, что тот человек напился пьян, а та женщина наделала беды, ты всякий раз замечаешь мне: «Жена, не наше дело разбирать чужие вины, раз мы не можем им помочь». Малейшая, невинная сплетня претит тебе, и ты водишься с такими людьми и ходишь в такие дома, в которые я бы не согласилась пойти. А когда самые богатые и влиятельные люди нашего края, которые с помощью своих денег могут тебя раздавить, как дитя давит муху между двух пальцев, — когда эти люди распоряжаются по-своему, ты восстаешь против них и открыто порицаешь их».

Он сказал ей: «Жена, какое мне дело до грехов частного человека, раз я не сам навел его на грех? Виноват ли я в том? Довольно мне хлопот и со своими собственными грехами. Тот грех, которым грешит человек против себя самого, только до него и касается; и тот грех, что совершает он против ближнего, касается их обоих, а не меня; но когда грешит такой человек, которого сограждане вознесли над собою и поставили превыше всех, и облекли его своею властью, и дали ему в руки свой меч, дабы он разил им во имя их, тогда грехи этого человека падают на их головы; и ни один малейший гражданин этого народа не имеет права сказать: «Я не ответствен за дела этого человека»! Мы его вознесли, мы вооружили, мы укрепили; стало быть и в том зле, которое он причиняет, мы виноваты, и даже больше, чем он сам.

Если этот человек достигнет своей цели в Южной Африке; если настанет такой день, что от берегов Замбезе до самого моря все белые люди возгорятся враждою друг против друга, и с яростью станут драться между собою, так что земля оросится их кровью, как дождем, — как же я осмелюсь тогда молиться, если теперь не посмею говорить?.. Не думай, чтобы я призывал кару на этих людей. Пускай заберут все миллионы, что извлекли из нашей земли, и уедут к себе на родину и там живут в богатстве, роскоши и веселии; но пусть они покинут нашу страну, которую они измучили и разорили. Пускай возьмут себе все деньги, что здесь нажили; может быть, от этого мы станем беднее, но, по крайней мере, они не будут больше этими деньгами попирать нашу свободу.

Каждое воскресенье прошу я Господа простереть покров Свой над нашей страной и объединить сердца всех детей ее в один тесный союз; и когда вижу народ мой обманутым, и вижу, как золотым кулаком разбивают ему челюсти; вижу, что отнимают у нас нашу независимость и всю землю забирают в золотые когти, так что следующее поколение родится уже не свободным, и будет обязано работать на угнетателей, все забравших себе… как же я могу молчать?

И бур (5) и англичанин, населившие эту страну, не всегда были милосердны, не всегда стремились к справедливости; но ни голландцы, ни англичане никогда так тяжко не давили первоначальных обитателей этой страны, как станут давить спекуляторы и монополисты, пожирающие нашу землю; и они одинаково будут тяготеть как над детьми чернокожих, так и над потомками белых».
______________
5 Бурами зовут голландских поселенцев Южной Африки.

Она сказала: — Слыхала я, что мы обязаны жертвовать собою для людей, живущих в мире одновременно с нами, но не слыхивала, чтобы мы были должны жертвовать собою и для тех, кто еще не родился. Какое тебе дело до них? Ты будешь прахом и тебя зароют в могилу, прежде чем настанет их черед. Если ты веришь в Бога, — говорила она, — отчего ты не предоставишь Ему извлечь добро из всех этих зол? Разве Он повелел тебе стать мучеником? И разве мир пропадет без тебя?»

Он сказал: «Жена, если моя правая рука попадет в огонь, разве не постараюсь я выдернуть ее оттуда? Разве я скажу, что Бог из этого зла извлечет благо, и оставлю ее гореть? То неисповедимое, что существует вне нашего разумения, мы познаем не иначе, как чрез свидетельство наших собственных сердец; и влияет оно на сынов человеческих не иначе, как чрез посредство таких же человеков.

И неужели мне не чувствовать уз, связующих меня с будущими людьми, неужели не желать для них ни добра ни красоты, тогда как я стал таким, как есть, и познал те радости, которыми наслаждаюсь ныне, потому, что люди прошедшего, в течение бесконечного ряда веков, жили не для себя одних и не высчитывали барышей? Возможно ли было бы на свете осуществление великой статуи, великой поэмы, великой реформы, если бы люди все только высчитывали свои барыши и творили для себя лично?

Ни один человек не живет только для себя, ни один и не умирает только для себя. И ты не можешь мне запретить любить тех, которые будут жить после меня, потому что во мне есть какой-то тихий голос, который все время взывает ко мне: «Живи для них, как для родных детей твоих!» И когда в моей маленькой, незначительной жизни все темно, и я прихожу в отчаяние каждый раз, как вспомню, что на том месте, где я стою, может возникнуть нечто более возвышенное и прекрасное, в моей душе возгорается надежда!..»

Она сказала: «Ты хочешь все и всех восстановить против нас! Теперь другие женщины не станут ходить ко мне, и в церковь нашу будут приходить одни лишь бедные люди. Деньга деньгу манит. Если бы твой приход состоял из одних голландцев, ты бы, наверное, твердил им, что надо любить англичан и поласковее обходиться с неграми. А если бы у тебя были одни кафры, ты бы им проповедовал, что надо во всем помогать белым. И никогда ты не станешь на сторону тех, кто может быть нам полезен! Сам знаешь, что нам предлагали…

Но он сказал ей: «О, жена, что мне до буров, что до русских или турок! Разве я отвечаю за дела их? Только мои собственные, кровные единоплеменники могут так глубоко задевать меня за живое, потому что я люблю их, как человек может любить только душу свою. Мне хотелось бы, чтобы всюду, где водружен наш флаг, вокруг него могли собираться слабые и угнетенные, говоря: «Под этим знаменем ютятся свобода и справедливость, не ведающие различия племен и окраски».

Хотел бы я, чтобы на нашем знамени крупными буквами сияли слова: «Правда и милость»; чтобы во всякой новой стране, в которую мы вступаем, каждый сын нашего народа видел вечно над собою это знамя и под ним великий завет: «Сим побеждай!..» И чтобы тот разбойничий флаг, который иные ставят на его место, был сорван и уничтожен навсегда! Как я могу одобрять иные действия только потому, что их совершили мои единоплеменники, тогда как я же осудил бы их, если бы то же сделали бушмены или готтентоты?

Разве хорошо, что люди, принадлежащее к одному из самых могущественных земных племен, ложатся на землю и украдкой подползают к доверчивому соседу, чтобы напасть на него врасплох, тогда как сами кафры, собираясь воевать, неоднократно шлют сказать неприятелю: «Готовьтесь, ибо в такой-то день мы придем и сразимся с вами!» Разве так уж ослабела Англия и так истощились наши силы, что мы не дерзаем открыто объявлять войну, но вместо того крадемся ползком, чтобы явиться в темноте и поразить из-за угла, как делают побежденные рабы, которым нет иного исхода?

Эти люди пришли из Англии, но они не англичане. Ибо, если люди нашего племени вступают в борьбу, они открыто ведут войну, впереди их развевается знамя и громко звучат боевые трубы. Оттого все это так и удручает меня, что я сам англичанин. Лучше бы десять тысяч нашего народа полегло в честном бою за правое дело, и мои родные сыновья пали в том числе, чем знать, что те бедные двенадцать юношей погибли при Дорнкопе, сражаясь ради того, чтобы набить карманы некоторых людей, и без того по горло зарывшихся в золоте!»

И она сказала: «Э, что за дело до того, что «ты» говоришь или думаешь; «ты» все равно никогда ничего не добьешься!»
Он же отвечал ей: «О, жена, поддержи меня, не наваливай на мои плечи лишней тяжести! Ибо в этом деле нет для меня иного пути, кроме того, на который падает свет небесный».
Она сказала: «Вот какой ты недобрый: тебе и дела нет до того, что люди будут говорить про нас!» — и заплакала горько, и пошла вон из комнаты. Но когда вышла и затворила дверь за собою, осушила слезы и сказала себе: «Ну, теперь он больше не станет произносить таких проповедей. Он не смеет перечить мне, раз я ему высказала свою волю».

И проповедник ни с кем не обменялся ни словом и пошел один гулять в поле. Целый день ходил он взад и вперед по песчаной почве среди кустов, и я ходил с ним рядом. И когда настал вечер, он пошел опять в свою церковь. Многие не пришли, но старшины сидели на своих местах; пришла и жена его. Вечернее солнце освещало пустые скамьи. И когда настало время, он раскрыл Ветхий Завет евреев и, перевернув страницы, начал читать: «Если ты медлишь освободить тех, кого влекут на смерть, и кого хотят умертвить, а потом скажешь: «Ведь я этого не знал!» Разве Тот, Кто знает твое сердце, не увидит этого? И Тот, Кто охраняет твою душу, разве не узнает?!

И сказал он: «Сегодня поутру мы рассматривали зло, причиняемое этой стране людьми, жаждущими лишь богатства и власти. Теперь вникнем в то, насколько велико собственное наше участие в этом деле. Я думаю, что мы принуждены будем убедиться, что на нас самих, а не на тех, кого мы над собою поставили, падает главнейшая ответственность. — Тут жена его встала и пошла из церкви, а за нею последовали все остальные. И голос маленького человека гремел среди опустевших скамеек, но он продолжал свою речь».

Когда кончилась служба, он вышел на улицу; на паперти уж никого не было, ни один старшина не подошел к нему поклониться и побеседовать; но пока он стоял у двери, какой-то прохожий — он его не рассмотрел — сунул ему в руки листок бумаги. На листке было написано карандашом, и при свете фонаря он прочел написанное. Потом смял и стиснул бумагу в кулаке, как стискивает человек ту гадину, которая уязвила его смертельным ядом, и швырнул ее о землю, как швыряют то, о чем лучше позабыть. Шел частый, холодный дождь, и он шел улице, заложив руки за спину, поникнув головой. Другие шли по другой стороне улицы, и ему казалось, что он совсем одинок на свете, но я шел за ним».

— Ну, а теперь, — сказал Петр, видя, что странник замолчал, — что же с ним случилось после этого?
— Это и случилось-то всего в прошлое воскресенье, — сказал странник.
Еще несколько секунд прошло в молчании. Потом Петр сказал:
— Ну, как бы то ни было, этот не умер, по крайней мере.
Странник скрестил руки на коленях.
— Петр-Симон Холькет, — сказал он, — человеку легче умирать, чем остаться одиноким. А если кто может твердо переносить одиночество, тот при случае сумеет и умереть…

Странник поднялся из-за костра и встал во весь рост. И за ним и вокруг него царила непроглядная тьма.
— Вся земля принадлежит нам. И придет тот день, когда звезды небесные, взирая с высоты на этот малый мир, не увидят ни одного местечка на земле, где почва была бы запятнана и смочена кровью человека, пролитою от руки его ближнего; солнце встанет на востоке и закатится на западе, пролив свет свой через весь земной шар; и нигде оно не увидит, чтобы один человек притеснял другого. Из всех мечей своих понаделают они плугов, а копья превратят в садовые ножи; народы перестанут поднимать мечи друг против друга, и нигде не будет больше войны. И на месте терновника возрастут сосны и пихты, а вместо колючек расцветут миртовые деревья; и нигде на всем священном пространстве земли не будут люди угнетать друг друга!..»

«Поутру взойдет солнце, — продолжал странник, — и обдаст светом эти темные холмы, в лучах его засверкают каменистые утесы. Но так же верно, как то, что взойдет оно завтра, наступит и тот день, о котором говорю тебе. И даже здесь, где мы теперь стоим, и в окрестной стране, где ныне раздаются стоны раненых и мстительные клятвы; даже здесь, где человек подползает втихомолку к своему ближнему, чтобы предательски ударить его в темноте; здесь, где одна десятина золотоносной земли стоит целой тысячи душ человеческих, а из-за пригорка алмазной грязи погибает половина человеческого племени, и коршуны пресыщены человеческими трупами, — даже здесь тот день настанет. Говорю тебе, Петр-Симон Холькет, что на том месте, где мы стоим с тобою, будет воздвигнут храм. И, собираясь в нем, люди будут поклоняться не тому, чтò поселяет рознь между ними, но будут стоять плечом к плечу белый человек рядом с чернокожим и чужестранец рядом с туземцем; и это место будет священно, ибо люди станут говорить тогда: «Не все ли мы братья и дети одного общего Отца?»…

«Петр-Симон Холькет, взывай к белым жителям Южной Африки, скажи им: «Вы живете в благодатной стране: вы и дети ваши не в силах ее наполнить; и хотя бы вы с распростертыми объятьями встречали каждого гостя и нового поселенца, приходящего жить и работать с вами, не тесно вам будет на этой земле. Вы — ветви одного дерева, дети одной матери. Неужели эта благодатная страна довольно для вас обширна, что вы кидаетесь друг на друга и взаимно раздираете свои тела по воле тех, кто хочет запустить свой клюв в ваши внутренности и питаться вашею кровью?.. Оглянитесь, видите ли, как они начинают виться над вашими головами?..»
Петр Холькет вздрогнул и опасливо взглянул вверх; но над его головой простиралось лишь темное небо Машонской области…

Петр Холькет обнял колени странника и сказал:
— Господи! не дерзну я исполнить такого поручения! И не потому, что люди скажут: «Вот рядовой Петр Холькет, которого все мы знаем, человек, который и женщин имел и негров расстреливал, и вдруг объявился пророком», но не потому я не могу, что это станут говорить, а потому, что это истинная правда. Разве я не хотел…»

И Петр Холькет собирался всю свою душу выложить, но странник остановил его.
«Петр-Симон Холькет, — сказал он, — когда раздастся трубный звук, призывающий на бой, что важнее: то ли, что труба сделана из листовой жести или из золоченого серебра, или то, что она издает призыв? Что за беда, если я дам то же поручение женщине или ребенку; разве истина станет менее истинна оттого, что носителем ее будет существо презираемое? Что остается вовек: те ли уста, которые говорят, или произнесенное ими слово? Но, тем не менее, если тебе так хочется, пускай будет по-твоему; иди и говори: «Я, Петр Холькет, изо всех вас самый грешный, питавший вожделение и к женщинам, и к золоту, любивший лишь себя и ненавидевший ближнего, я…»

Странник посмотрел на него сверху вниз и нежно возложил руку на его голову.
«Петр-Симон Холькет, — сказал он, — задаю тебе труд еще более тяжкий, нежели все те, что возлагал на тебя до сих пор. В том малом пространстве на земле, где ты можешь действовать по собственной воле, с этого самого часа осуществи царствие Божие. Люби врагов своих, твори благо ненавидящим тебя. Иди всегда прямым путем, не оглядываясь ни направо ни налево. Не обращай внимания на то, что будут говорить про тебя. Помогай угнетенным, выпускай на волю пленных. Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, дай ему напиться».

Петр Холькет стоял на коленях, и дивное ощущение тепла и радости охватило его с головы до ног точно в детстве, когда мать, бывало, возьмет его к себе на руки. Он ничего не видел вокруг, исключая мягкого, яркого сияния. Из недр этого света послышался ему голос, говоривший: «За то, что ты возлюбил милосердие и возненавидел угнетение…»

Когда рядовой Петр Холькет поднялся с места, он увидел, что странник уходит от него, и закричал ему: «Господи, возьми меня с Собою!» Но странник не обернулся, и по мере того, как удалялся Он, Петру Холькету показалось, что фигура Его растет; и когда Он сошел с холма, Холькету почудилось, что еще раз мелькнула голова странника, окруженная бледным сиянием… потом все пропало.
И рядовой Петр Холькет сидел одиноко на вершине холма.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s