ОГРАБЛЕНИЕ

Рука с револьвером

Ограбление

Алексей Сергиенко

Источник: Толстовский альманах. Выпуск № 1, Январь, 1916, с. 46-58.

Как-то раз в апреле 1918 года, в первом часу ночи, мне пришлось возвращаться домой. На душе у меня было хорошо, бодро, и я, идя через неосвещенную, пустынную Москву и почти никого не встречая на улице, не чувствовал, однако, себя одиноким среди уснувшего города.

Войдя в глухой переулок, где находилась моя квартира, я подошел к воротам, которые обыкновенно в это время бывали заперты. Но сейчас, к удивлению своему, я нашел их открытыми. Решив, что это, должно быть, произошло по какой-нибудь случайной причине, я накинул на калитку громко стукнувшую щеколду и направился к находившемуся в глубине двора домику. Не успел, однако, я подойти к крыльцу и поднять руку к звонку, как открылась дверь и из темноты вышла темная фигура, не то женская не то мужская — разобрать в темноте нельзя было.

Так как раньше нередко случалось, что Лиза, прислуга моей хозяйки, очень поздно засиживалась с своими подругами на лавочке, пользуясь теплыми вечерами, то при появлении фигуры я подумал, что это, вероятно, она. Может быть, она только что рассталась с подругами и входила в дом, но услыхавши стук запиравшейся калитки, вернулась, чтобы открыть мне.
— Ах, Лиза, это вы? Вот хорошо, что еще не спали! — сказал я. — Не понадобилось вам вставать…

Но человек, вышедший ко мне, оказался не Лизой. Он заговорил со мной незнакомым мне мужским голосом:
— Какая там еще Лиза! Вы кто такой?
— Я живу здесь, квартирант, — ответил я.
— Ну так входите, входите! — быстро и сдавленным голосом проговорил мужчина.
Я подумал, что это, вероятно, брат или жених Лизы, приехавший из деревни, и сказал:
— Я не узнаю вас! Вы кто такой?

Мужчина, старавшийся, по-видимому, говорить возможно тише, повторил поспешно:
— Входите, входите!
— Но кто вы такой?
— Входите, входите!
— Все-таки кто вы, и в чем дело? — заинтересованный его настойчивостью, но ничего еще не подозревая, спросил я.
Хотя было очень темно, я увидел, как мужчина вдруг быстро вынул руку из кармана, поднял ее кверху и поднес чуть-ли не вплотную к моему виску блеснувший стальным дулом револьвер.
—    Входите! — повелительно повторил он. — Здесь обыск производится.

— Ах, вот что! — сказал я и, поняв, что дальше мне нечего больше пререкаться с мужчиной, вошел в дверь. Я стал подниматься по небольшой лестнице, а незнакомый мужчина шел сзади меня, и я ожидал, что вот-вот он выстрелит мне в спину. Но, ожидая этого, я не испытывал решительно никакого испуга или страха. Относительно же дальнейшего, что могло меня ожидать, я с особенной остротой сознания в одно мгновение твердо решил, что ни в коем случае никакого насильственного сопротивления никому оказывать не стану.

Подойдя к двери, ведущей в кухню, я дернул ее, но она оказалась запертой, и я стал стучать. Мне не открывали. Я стал стучать громче. Дверь широко распахнулась. На пороге стоял молодой, встревоженный человек. В кухне было полное освещение и много народу.
Шедший за мной мужчина сказал молодому человеку: «это — квартирант!» и закрыл за мною дверь. Меня впустили во внутрь.

Ко мне сразу подошло несколько человек. У них были револьверы, длинные ручные гранаты, кинжалы. Все были очень молодые, почти все бритые, некоторые одеты в ученические шинели, у одного была фуражка технического училища, и большинство из них, очевидно, принадлежало к интеллигенции. Лица у большинства мне показались хорошими и добрыми. «Странно, что все такие хорошие на вид. Казалось бы, у них должны были быть звероподобные лица», — подумал я.

В несколько голосов, торопливо они стали задавать мне вопросы:
— Вы кто такой? — Вы здесь живете? — Как вас зовут? — Откуда пришли?
Но еще не получив от меня ответа, так как в том душевном спокойствии, в котором я находился, мне не хотелось поддаваться их суете и торопиться отвечать, — они повели меня из кухни в большую переднюю, тоже ярко освещенную, очевидно ими же.
— Оружие есть?.. Есть оружие? — стали они меня спрашивать.

Человек шесть окружили меня и начали меня ощупывать.
— Говорите — оружие есть?
— Нет, оружия у меня нет. И вы подождите меня трогать, а послушайте, что я вам скажу, — заявил я. Как мне показалось, их удивило спокойствие и решительность, с которыми я произнес это. Они перестали ощупывать меня и приготовились меня слушать.
— Скажу я вам, друзья мои, вот что, — начал я с некоторой даже деланной, как сам почувствовал, размеренностью и спокойствием. И признаюсь у меня даже шевельнулась, несмотря на всю опасность момента, тщеславная мысль: «какая у меня выдержка!» — Я давно и твердо, — продолжал я, — держусь того убеждения, что ни один человек ни над кем не может и не должен делать насилия. И никогда я не имел и не имею никакого оружия. Считаю большим грехом иметь его и пользоваться им. Какая бы опасность мне ни грозила, если бы — скажем — вы захотели сейчас даже убить меня, и я мог бы оружием защититься от вас, я все-таки никогда не воспользовался бы оружием. Скажу вам откровенно что считаю, что и вы делаете, друзья, большой грех, что имеете револьверы, гранаты, все это — средства для убийства людей. А убийство — величайшее преступление. Советовал бы и вам освободиться от всего этого…

Поднявшееся было во мне самолюбование, с первых же слов моей маленькой речи прошло, и я произнес ее решительно, с чувством настоящего доброжелательства к молодым людям и, как мне кажется, искренно.
— Ну, ладно, ладно! Не обыскивайте его! А деньги есть?
Тут я понял, что эти люди не обыск производили, а были грабители, каких в Москве в то время было очень много.
— Да, у меня немного есть денег. Я сейчас вам дам, — сказал я.
Несколько рук сразу же потянулось к моей куртке.
— Подождите! что вы сейчас же хватаетесь за меня? Я вам сам дам, — сказал я, и они отстранили руки. Не спеша, я вынул из бокового кармана ее большой сильно потрепанный бумажник и подал им.

В бумажнике лежала пачка царских кредиток трехрублевого и пятирублевого достоинства, всего рублей на семьдесят, но могло бы показаться и больше, так как пачка разбухла и на вид была толстой. Вместе с кредитками лежали и некоторые бумаги.
— Только, пожалуйста, не выроните бумаги, — сказал я.
— Да, да осторожнее! Может быть для товарища какие-нибудь нужные документы… Поаккуратнее! — сказал кто-то из молодых людей.

Как ни странно показалось мне, что грабившие меня люди назвали меня «товарищем», но я тогда же понял, что, очевидно, благодаря тому, что в первую минуту нашей встречи я отнесся к ним безбоязненно и доброжелательно, то и они в свою очередь почувствовали благожелательство ко мне. Я, по крайней мере, определенно сознавал, что в моих отношениях с ними уже установилось что-то человеческое и что у меня было как будто даже какое-то влияние на них.

Они продолжали рассматривать бумажник. Как вдруг один из них, с некоторой как бы сострадательностью в голосе, проговорил:
— Товарищи, а отдайте ему! Может быть у него это последние.
— Да, да, отдайте, отдайте, — заговорили другие.
— Пожалуйста! — произнес просматривавший мой бумажник молодой румяный человек, в белом чистом воротничке, и вернул мне бумажник, ничего решительно из него не взявши.

— А в комнате у вас есть деньги?
— Нет, у меня больше никаких денег нет.
— А ценные вещи есть?
— И ценных вещей нет.
— Ну, так пожалуйте сюда, — сказал один из них, отперев дверь в маленький чуланчик. В чуланчике ярко горело электричество, и я увидел там несколько загнанных человек.

Еще раньше этого, заметив через дверь в мою комнату необычайный беспорядок в ней и кучу наваленных на полу бумаг, я сказал:
— Дайте, я покажу вам все вещи в моей комнате, хотя ничего интересного у меня для вас нет, а то вы только наделаете мне беспорядок.
— Нет, нет, не надо! Идите сюда!
— Да давайте же я вам покажу вещи! — еще раз предложил я.
— Не надо, не надо! Мы верим, что у вас ничего нет. А у хозяйки есть что-либо ценное, золотые, серебряные вещи?
— Насколько мне известно, у нее все лежало в банке, а дома никаких драгоценностей не было.
— Ну, хорошо. Так идите сюда! Входите!

Я вошел в чуланчик, и они сейчас же заперли за мной на замок дверь.
В чуланчике оказались все жители нашего дома: хозяйка — низкого роста, толстая старая женщина с бледным испуганным лицом и с повязанной полотенцем головой, сквозь которое просачивалась кровь; тут же была ее прислуга, Лиза, со связанными назад руками, а у стены стоял студент, второй жилец квартиры, тоже с испуганным бледным лицом. Я оглянулся на них, и они мне показались необыкновенно жалкими и несчастными в своем страхе за жизнь, особенно Лиза, которая, забившись в угол, как затравленный звереныш, тряслась всем телом. У нее дрожали губы и постукивали челюсти.

За дверью было слышно, как торопливо возились грабители, двигали мебелью, рылись в вещах.
— Что с вами, отчего у вас голова в крови? — спросил я хозяйку.
— Тсс!.. с ужасом на лице остановил меня студент. — Они велели молчать. Это они ее ударили револьвером.
Я сокрушенно покачал головой, и нагнувшись к хозяйке, тихо спросил:
— А очень больно?
— Невыносимо, — процедила она сквозь зубы и подняла на меня свое лицо, с умоляющим взором — спасти, защитить ее и готовая, по-видимому, каждую, минуту расплакаться.
— Не падайте, дорогая моя, духом, крепитесь! — сказал я.

Она несколько раз вздохнула:
— Ох! Ох! — и, очевидно, не в силах более сдерживать клокочущего чувства, вдруг неожиданно для меня (так как я думал, что она кротко и терпеливо переносила свалившееся на нее испытание), почти полным голосом, произнесла:
— Проклятые! душегубцы! погибели на них нет!
— Екатерина Васильевна! Бога ради! Не губите нас! Ведь им все слышно! — взмолился с отчаянием в лице студент.

Злобное состояние хозяйки так не соответствовало моему душевному спокойствию! Каждую минуту можно было ожидать смерти. К чему же было в такую минуту жить ненавистью? Когда все расчеты с жизнью заканчиваются, не остается ли только одно: стремиться стать возможно выше духом, всепрощающими, вселюбящими? И я невольно сказал ей:
— Вы простите им! Они не ведают, что творят. Подумайте о душе…
— Мерзавцам, подлецам, простить? никогда! — еле сдерживая дыхание от негодования, произнесла старуха.

Я подумал: «как она, бедная, не развита духовно, не понимает того, что так ясно мне: что душа важнее тела». Но только я подумал это, как произошло нечто странное со мною: вдруг я почувствовал, что меня самого начинает охватывать страх. Отстоять и сохранить свою жизнь показалось мне важнее всего на свете. Физическое существование представилось мне самой величайшей драгоценностью, какая только может быть. Почему и для чего надо было мне во что бы то ни было существовать? почему я проникся только одним чувством: «лишь бы остаться в живых, лишь бы не быть сейчас убитым!» — разумного объяснения я дать этому не мог, но необычайный холодящий ужас охватывал меня при мысли, что вот-вот откроется дверь и молодые люди направят на нас револьверы и всех нас перебьют.

В душе происходила буря. Но неожиданно что-то другое, светлое, разумное и сильное, воспротивилось этому животному страху, этому отчаянному хватанию за жизнь. Как будто какой-то голос внутри вскрикнул: «да неужели смысл твоего существования только в том, чтобы сохранить телесную жизнь?! Разве нет вечного, великого сознания, для которого исчезновение твоего тела — ничтожнейший пустяк из пустяков?» И самообладание и пренебрежение, равнодушие к опасности, вновь вернулись ко мне, и чем дальше, тем все более и более я овладевал собою.

— Это они вас связали? — спросил я Лизу.
Она не смогла ничего ответить и, не смея шевельнуться с закрученными назад руками, испуганно озиралась на дверь.
— Давайте я вам развяжу! — сказал я.
— Нет, лучше не надо. Они не велели, — сказал студент.
— Да ведь ей же больно. Я развяжу.
Лиза подчинилась мне, и я раскрутил полотенце, которым были связаны ее руки. По-видимому, уже одно то, что я сделал это безбоязненно, пренебрегая велением грабителей, дало ей некоторое успокоение. Перед этим она не могла промолвить ни одного слова, а тут, хотя и самым тихим шепотом, вдруг проговорила:
— А ведь все еще возятся!

Действительно, передвигание мебели и перебирание вещей продолжалось. Затем сразу задвигалось много ног и раздался громкий голос:
— Ну, в соседнюю квартиру! А здесь двоим остаться сторожить! Становись у двери!
И слышно было, как все гурьбою поспешно направились к выходу, а двое, громко шагая, подошли к нашей двери и стали у нее.

Через минуту в доме сделалось необыкновенно тихо; все смолкло; ни голосов, ни возни не было слышно. В чуланчике стало еще более жутко. Мысль, что на пол аршина от нас, за дверью находятся два вооруженных человека, которые при малейшем нашем движении, могущем показаться им подозрительным, расправятся с нами, ни перед чем не останавливаясь, действовала на мозг как раскаленное железо.

Старуха-хозяйка сидела, мы же трое стояли у стенок. Чуланчик был не более двух аршин в квадрате, так что все мы стояли тесно друг к другу. Мы были безмолвны и, затаивши дыхание, прислушивались. Нельзя было уловить ни одного звука: ни шороха, ни скрипа. Очевидно, стоявшие за дверью тоже притаились.

С каждой минутой настроение делалось все напряженнее и напряженнее. Чтобы не поддаваться такому состоянию, я решил, что настоящий момент в сущности не есть какой-либо исключительный, на который я должен направить все свое сознание, но, напротив, я могу сейчас и обязан интересоваться и другими вопросами; и я, вынув купленную в этот день книгу, разрезал ее и стал читать.

Все мои движения: вынимание книги, разрезывание листа, переворачивание страницы — казались громкими и зловещими звуками в той тишине, которая установилась в чуланчике. Я старался вникнуть в чтение. Сначала это было необыкновенно трудно, мысль все время возвращалась к тому, что происходило. Но постепенно я настолько сосредоточил свое внимание, что совершенно углубился в содержание книги. Несколько раз я отрывался от чтения и вместе со всеми напрягал свой слух, чтобы что-нибудь уловить, но царило полное безмолвие. После этого я снова брался за книгу и делал пометки и надписи на ней, а мои сотоварищи как парализованные, продолжали широко раскрытыми глазами смотреть и слушать.

Наконец, напряженное состояние надломилось. Очевидно, дальше находиться в нем не было возможности, и мы начали осмеливаться кое о чем переговариваться друг с другом.
— И как это он еще может читать! — сказала полушепотом старуха.
— Не 6оится смерти, должно быть жизнь надоела, — заметил студент.
Они опять замолчали и снова стали прислушиваться. Но по-прежнему ничего не было слышно.
— Верно, никого нет. Надо нам вылезать, — прошептал студент. Но в это время что-то скрипнуло за дверью и всех снова охватила жуть. Мы решили, что так как раздался скрип, то стало-быть кто-то несомненно находится за дверью. Но после этого опять на долгое время воцарилась мертвая тишина. И снова постепенно мы привыкли к ней, и опять начало казаться, что никого решительно за дверью нет. Мы стали опять перешептываться. Вдруг раздавшийся шорох в отдаленной комнате заставил всех, кроме меня, вздрогнуть и насторожиться. Я же совершенно уже овладел собою…

Иногда, смотря кверху, в пространство, и желая этим как бы оторваться от двери, в которую впились глазами мои товарищи, я испытывал своего рода наития: в душе откуда-то являлись светлые радостные мысли и чувства. Высшая, истинная, внутренняя свобода наполняла мое существо. Происходящее иной раз казалось не имеющим никакого значения в сравнении с тем Бесконечным и Бессмертным, что я ясно ощущал в глубине своего сознания. Помню, мне выяснилась важная в то время для меня мысль в связи с моим поведением с грабителями. Я понял, что то, что я не желал против их насилия действовать насилием же, что я не противился недобрыми средствами их злу, было еще не высшее проявление христианства, а низшее — только необходимая первая ступень. Я только не делал того, чего не должно делать, и эта сторона в христианстве наиболее легкая. Самая же трудная и самая важная сущность христианства в том, чтобы делать то, что составляет главное назначение в жизни: довести до высшего предела сознание своей божественности, отрешиться от своей личности, преисполниться великой любовью.

Много часов прошло у нас в томительном сидении. Все время мы были в колебании: остался ли кто-либо из грабителей в квартире или они все ушли. Мы ведь ясно слыхали, что при оставлении квартиры двое из них подошли к нашей двери и стали у нее. Но почему же после этого не было никаких признаков их присутствия, не слышно было ни их дыхания , ни покашливаний, ни переминания? Может быть, они сначала хотели остаться да потом ушли? Если они остались, то, очевидно, сторожат нас для того, чтобы мы не вылезли из чуланчика, не увидали бы, как их соучастники грабят соседнюю квартиру, и не подняли бы тревоги. В таком случае вылезать опасно и лучше сидеть. Если же их нет, то мы напрасно томимся взаперти, с онемевшими членами, без сна.

Долго теряясь в таких догадках и предположениях, мы в конце концов порешили, для большей безопасности, терпеливо просидеть в нашем заточении до рассвета и только уж тогда произвести вылазку. Постепенно мы освоились со своим положением и начали, перешептываясь, делиться впечатлениями. Я узнал, что грабителей было человек двенадцать. Войдя в дом, они прошли прямо к хозяйке и потребовали от нее денег: она сказала, что у нее ничего нет, они не поверили и велели ей искать. Когда она ответила, что ей нечего искать, тогда один из грабителей закричал на нее: «врешь!» и ударил ее рукояткой револьвера по голове. Полилась кровь, грабитель сказал ей: «иди к умывальнику, обмой кровь!» Она сказала: «что же я буду мочить водой? Кровь еще хлеще пойдет». «Ну не разговаривай!» — проговорил грабитель, повел ее к умывальнику, сам промыл ей рану и, намочивши полотенце, сам же обмотал ей голову.

Лизе было также приказано искать деньги у хозяйки. Когда она сказала, что живет у нее недавно и совершенно не знает, есть ли у нее деньги, ей вдруг связали руки, приставили длинный нож к горлу и грозили, что если она не скажет, где спрятаны деньги, то ее зарежут. Она стала умолять не губить ее, и один из грабителей вдруг сказал ей: «не бойся, девушка, не бойся! Никто тебя не тронет». И ее оставили в покое. Когда спросили у студента деньги, он не хотел их отдавать и сказал, что у него ничего нет. Тогда они выворотили у него все карманы, отняли у него полтораста рублей и, вообще, обошлись с ним очень грубо. Студент был полон злобы и негодования. Хозяйка и он говорили , что как только наступит день, надо будет немедленно дать знать об ограблении в уголовную милицию. Когда я заметил, что не надо прибегать к помощи милиции и применять насилие по отношению к грабителям, они ответили мне, что такими дураками, как я советую, они не хотят быть.

Из всего, что они мне рассказали, я сделал два поучительных для себя вывода: во-первых, тот, что в таких людях, как грабители, даже в момент совершения ими преступления, наряду с зверскими чувствами, все же продолжает жить и добрая природа, которая в данном случае проявилась у них хотя бы в том, что они перевязали рану хозяйке, пожалели Лизу, великодушно обошлись со мной. Стало быть, ни на одного преступника вообще нельзя смотреть как на существо, лишенное каких бы то ни было добрых человеческих свойств, как это мы часто делаем.

Во-вторых, я сделал тот вывод, что, только непротивление злу насилием, какое было проявлено мною в отношении грабителей, не увеличивает зла, а ослабляет и приостанавливает зло, а также дает наилучшие результаты и в практическом отношении: только со мной грабители обошлись по-человечески и даже ничего у меня не взяли, а еще сами же вернули мне мой бумажник.

Итак, просидев часов пять в чуланчике, мы решили, когда уже совсем рассвело на дворе, сделать вылазку. Я стукнул по окошечку, находившемуся над дверью, и разбил стекло. Когда звякнуло стекло и упало на другую сторону, то сделалось необыкновенно страшно. «А вдруг появятся грабители и убьют нас?» Но никто не появлялся.

Я выколотил все стекло и, взобравшись кверху, высунулся в окошко, все еще ожидая, что вот-вот кто-нибудь появится с револьвером. Перелезши на другую сторону, я спустился вниз, отпер дверь и выпустил всех. В комнате моей был невообразимый беспорядок, все сдвинуто, переворочено, ящики высунуты, бумаги раскиданы по полу. Однако, ничего не было унесено. Я сейчас же принялся за уборку.

Вскоре появились чины уголовной милиции, стали составлять протокол и допрашивать всех находящихся в квартире, как все произошло. Когда очередь дошла до меня, я отказался давать показания.
— Почему же вы не хотите нам ничего сообщить?
— Да как же я могу вам что-либо сообщать, если вам нужны сведения от меня только для того, чтобы поймать этих заблудившихся неразумных людей, отомстить им и наказать?
— Что же, по-вашему надо им все прощать и с такими негодяями не бороться?
— Нет, я думаю, надо бороться, но прежде всего добрым примером своей собственной жизни и просвещением их разума.
— Но вы должны дать показания! За отказ дать необходимые нам сведения мы имеем право вас арестовать.
— Это ваше дело. Меня это нисколько не заботит. Я же иначе не могу поступить по своим убеждениям.
И как они ни хотели меня вынудить рассказать о всем происшедшем, я ничего им не сообщил.

Редко у меня бывало так хорошо на душе, как в это утро. Скажу совершенно искренно, что радость была не от того, что я остался цел, а только от удовлетворения, что во всем происшедшем я старался держать себя как должно, не отступая от тех внутренних основ жизни, которых я придерживался. Я чувствовал себя как бы учеником, удачно сдавшим экзамен.

Об одном только я жалел и за одно упрекал себя: что не дал молодым людям хороших книг, как, например, Льва Николаевича Толстого. Если бы я дал им книг, это еще больше показало бы, что я хочу на их зло отвечать добром, и, кто знает, может быть, книги эти пробудили бы в них хорошие свойства души, а это могло бы заставить их потом отказаться от избранной ими преступной профессии! Об этом я жалею и до сих пор.

«Истинная Свобода», № 2, Май 1920.

Биографическая справка:
Алексей Петрович Сергеенко (1886-1961) — сын друга и единомышленника Льва Николаевича Толстого, литератора Петра Алексеевича Сергеенко. На протяжении десяти лет Алексей знал Л. Н., помогал ему в литературной работе до последнего часа его жизни, в качестве свидетеля подписал его завещание. В 1914 г. А. П. Сергеенко присоединился к антивоенному воззванию толстовцев. В 1920-х входил в трудовую коммуну «Трезвая жизнь», вместе с В. Ф. Булгаковым редактировал журнал «Истинная Свобода».

В последующие годы участвовал в подготовке Полного собр. соч. Л. Н. Толстого, консультировал студентов и аспирантов, изучающих творчество писателя, актеров, игравших в толстовских пьесах. В 1940-х написал исследование «Л. Н. Толстой и И. Н. Крамской». Позднее, на основе своего юношеского дневника — около полусотни очерков-воспоминаний о Л. Н., которые печатались в журналах, а после смерти автора были собраны в книгу: А. П. Сергеенко. «Рассказы о Л. Н. Толстом». М., «Сов. писатель», 1978.

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s