Должно ли править миром насилие?

Бицепс

Должно ли править миром насилие?

Шарль Рише

Источник: Рише Ш. Война и мир. Киев-Харьков: Изд-во Ф.А. Иогансона, 1899. Фрагмент, с. 1-32.

От переводчика.
Проф. Шарль Рише написал небольшую книжку „Les guerres et la paix», в которой с красноречием оратора и убедительностью ученого рисует ужасы войны и бедствия современного милитаризма. Как горячий сторонник мира, он верит, что идея третейского суда сделается со временем общим достоянием народов и что настанет время, когда войны отойдут совершенно в область преданий. К сожалению, надеждам автора — как доказала мирная конференция в Гааге — суждено еще не так скоро сбыться. Тем дороже должно быть для нас всякое слово осуждения войны, всякий громкий призыв к миру и братскому единению народов. Переводчик надеется, что в России, давшей особенно мощный толчок делу мира, книжка Ш. Рише будет встречена сочувственно.
Г. Гордон.
Киев.
Сентябрь 1899 года.

Война и мир.

Предисловие
Войну можно определить одним словом: война — это насилие. Представьте себе, что голодный волк встречает в лесу ягненка. Он бросается на него и начинает его терзать. Вот вам пример войны. Для войны вовсе не необходимо, чтобы силы нападающего и защищающегося были одинаковы — напротив, наилучшим условием ее возникновения и является именно то положение, когда одна сторона значительно сильнее другой.

Теперь представьте себе далее, что этого волка, зарезавшего ягненка, встречает другой волк, который хочет отнять у него добычу, и между ними завязывается борьба. Это опять война. Для войны также не необходимо, чтобы воюющие стороны принадлежали к различным породам и видам животного царства. И братья часто ведут между собою отчаянную борьбу.

Наконец, допустим, что на сцену появляется человек, который хочет наказать волка за то, что он зарезал его овцу. Он пускает в ход свою палку, нож или ружье — словом, также вступает с ним в борьбу. Это опять война. Весьма возможно, что в данном случае право на стороне человека, а не волка. Однако он убивает последнего, благодаря не этому обстоятельству, а тому, что он сильнее его. Даже, если бы человек был совершенно не прав, победа была бы все-таки на его стороне, ибо на его стороне и сила. В этом и заключается сущность войны, что торжествует всегда не тот, кто прав, а тот, кто сильнее.

С тех пор как существует человечество, существуют и войны; воюют одинаково дикари и цивилизованные нации. Люди всегда употребляли свою энергию, способности и мужество на то, чтобы уничтожать друг друга. Хорошо ли это? Необходимо ли это? Обсуждением этого мы и займемся в настоящей книге, при чем постараемся быть по возможности более спокойными и беспристрастными.

Мы задаемся, стало быть, вопросом, необходимо ли, чтобы насилие управляло миром?
Возможны ли, мыслимы ли такие общества, существование которых покоилось бы не на явном или скрытом военном режиме? И если да, то каким путем осуществимо это в недалеком будущем?

1. Причины войн.
Всякая война, как и всякий спор, имеет свои причины, но причины эти обыкновенно настолько неуважительны и незаконны, что воюющие всегда стараются их скрыть.

Предположим, что несколько дикарей поселилось на каком-нибудь плодородном участке земли и длительно занялось посевами хлеба и маиса, возведением построек, сооружением колодцев и проч. Благодаря своему труду и производительности, дикари эти в скором времени начнут пользоваться известным благосостоянием. Но вот соседи их, завидуя их богатствам, объявляют им войну, не имея к ней никакого другого повода, кроме желания ограбить их.

Касается ли дело дикарей или наций, считающих себя просвещенными — безразлично: война всегда имеет один и тот же мотив, именно грабеж. Но если грабеж этот очень велик по своим размерам, он получает название завоевания, а виновники и вершители его — завоевателей.

Александр, говорим мы, завоевал Персию, Малую Азию и Индию, но он в сущности совершил обширный ряд грабежей. Цезарь покорил Галлию, и завоевание ее, сопровождавшееся кровавыми жестокостями, беспримерными даже в мало назидательной истории других народов, являлось настоящим разбойничьим предприятием. Как бы прибыльны и доходны ни были войны Александра и Цезаря, но разве он имели другие мотивы, кроме разбоя и грабежа? Ведь Индия и Персия не угрожали же Македонии, а бретонцы и галлы не замышляли же против могущества Рима!

Итак, завоевание — это грабеж, разбой, насилие, и победители очень часто не стесняются даже наивно сознаваться в этом. Испанцы явились в Мексику и в Перу с целью найти там побольше золота. Они разгромили несчастных туземцев для того, чтобы превратить их в рабов и воспользоваться их богатствами. Наполеон, вносивший в Европу в течение 15 лет его неограниченной власти повсюду ужасы и бедствия войны, открыто признавался, что он хочет покорить себе весь мир. Людовик XIV, Фридрих II, Карл XII, Ганнибал были так же, как и Цезарь, Александр, Кортец и Наполеон великие завоеватели, то есть, необыкновенные грабители.

Между завоеванием, предпринимаемым какой-нибудь цивилизованной нацией, и грабежом, совершаемым толпой дикарей, существует та разница, что у последних, в случае успеха, каждый из участников непосредственно пользуется плодами своей победы, чего не бывает у культурных людей.

В старые, добрые времена войны возникали очень легко. Когда Людовик XIV или Карл V хотели объявить кому-нибудь войну, они мало справлялись с тем, на сколько она соответствовала желаниям и интересам их народов.

История знает много войн, явившихся следствиями самых ничтожных причин. Так, например, едкой шутки, отпущенной Фридрихом насчет M-me Помпадур, было достаточно для того, чтобы возгорелась кровавая война между двумя народами. Нападки английских журналов на Бонапарта более других обстоятельств способствовали тому, что он нарушил Амиенский мир. Говорят, что удар веером был причиной завоевания Алжира. Наконец, в 1870 г. Франция была вовлечена в одну из самых кровавых войн также из-за незначительной, пустой причины. На самом деле, оскорбление даже не было нанесено ей: оно было выдумано жестоким Бисмарком, который воспользовался глупостью французского правительства для того, чтобы заставить его усмотреть в обиде, будто бы нанесенной его послу, повод к войне.

Народы дошли до такой степени отупения, что способны верить в какую-то связь между национальною местью с одной стороны и дипломатическими депешами, инцидентами на границе и вызывающей журнальной полемикой с другой стороны. Национальное достоинство народа должно было бы заключаться в почитании справедливости, в развитии наук и искусств, в расширении торговли и промышленности и в умножении богатств его; оно должно было бы выражаться поднятием общего благосостояния, свободы и нравственности отдельных граждан. А его между тем связывают с какими-то щекотливыми дипломатическими вопросами!

Итак, мотивы всех войн, явные или тайные, в сущности всегда сводятся к завоеваниям. Англия вела войну с Китаем с целью заставить его открыть свои рынки для английских товаров и особенно опиума. Америка объявила войну Испании в надежде в случае успеха отнять у нее Кубу и Порто-Рико. Италия недавно окончила борьбу с Менеликом, цель которой была присвоить себе часть его владений. Известно, что Наполеон III предпринял мексиканскую кампанию в надежде овладеть этой страной или в крайнем случае поставить во главе ее правителя сообразно своему выбору.

Но все корыстные побуждения войн прикрываются обыкновенно громкими, лицемерными фразами, — и с целью придать им вид справедливости, разумности и целесообразности изводят не мало бумаги. Народ, который есть в сущности большое дитя, верит во все эти выдумки и легко впадает в энтузиазм, когда заходит речь о его национальной славе, о престиже его оружия и о достоинстве его правительства.

В редких случаях затевающие войну не скрывают истинной цели ее и при этом рассуждают так: «если мы не захватим этой страны, которая слаба и беззащитна, то ею все равно овладеет другой»… Удивительная логика — неправда ли! Она напоминает логику разбойника, который отнимает у прохожего его кошелек, оправдывая себя тем, что если не он это сделает, то так поступит, наверное, другой.

Чтобы сделать мотивы войны очевидными и благородными, на первый план выдвигаются обыкновенно общие высокие принципы, благодаря которым простой грабеж превращается в геройский подвиг. Ведь самые ясные вещи так легко затемнить при помощи известных фраз и лживых толкований! Когда американцы задумали отнять у испанцев Кубу, они мотивировали затеваемую ими войну ужасными притеснениями, которым Испания будто бы подвергает жителей этого острова и выступили якобы защитниками последних. Точно так же поступил и Наполеон в войне с Испанией, приняв под свою защиту испанский народ и задавшись будто бы целью освободить его от недостойного правительства. Во всякой войне, даже самой преступной, тайный мотив ее грабеж всегда маскируется высокими и более или менее чистыми побуждениями.

Задача скрыть истинную цель войны значительно облегчается с каждым днем, благодаря участию периодической прессы, которая в наше время пользуется могущественным влиянием. При малейшем намеке на войну печать поднимает обыкновенно страшный шум, кричит, возмущается, изрыгает по адресу предполагаемого врага незаслуженные обиды, припоминая старые, давно забытые случаи взаимной ненависти.

Разве в 1870 году некоторые немецкие журналы не ставили в упрек Франции историю Конрада Гогенштауфена, имевшую место около пяти столетий тому назад? И разве теперь не находятся люди, которые роются в прошедшем и настоящем, стараясь выкопать всевозможные мотивы вражды и злопамятности всякий раз, когда между Францией и какой-нибудь державой возникает какое-либо недоразумение. Увы! В этом недостатка никогда не бывает! Какую массу взаимных обид, оскорблений и грубых недоразумений можно было бы устранить, если бы не прибегали ко лжи и ко всяким неправдоподобным выдумкам. Завоевательный дух скрывается сплошь да рядом — увы! — под маской патриотизма.

Поразительно наблюдать, как иной раз ничтожное недоразумение превращается благодаря вмешательству дипломатии и прессы в безусловную причину священной войны! В 1856 году, например, Англия и Франция объявили России войну из-за такого ничтожного повода, что данные о нем с трудом только можно отыскать в дипломатических архивах. Нужно долго и много рыться в пыльных бумагах и актах, чтобы добраться, наконец, до того, что собственно привело к столкновению эти державы. Смерть пятисот тысяч людей и израсходование почти шести миллиардов — таковы были последствия этой ужасной войны!

Конечно, на самом деле она имела свои мотивы, но такие, открыто признать которые было неудобно. Наполеон III хотел прочно утвердить в стране свою династию при помощи счастливой войны и союза с Англией. Англичане же имели в виду обеспечить успех своей торговли и помешать распространению русского влияния на востоке. В той или другой форме война всегда остается актом насилия и завоевания.

Все великие войны прошлых столетий, если и предпринимались одним народом с целью препятствовать усилению других наций, в сущности сводились к одному и тому же, именно к завоеваниям. Так, борьба Франции с Австрией, длившаяся почти два столетия, начиная от Карла V до Наполеона III, была начата из-за желания препятствовать усилению Габсбургского дома. И из-за этого Европа была терзаема и орошаема кровью целых двести лет! Вина этого падает в равной мере на обе нации: с одной стороны немецкие государи, алчные и кровожадные, домогались во что бы то ни стало первенства — и какого еще! — повсюду: во Фландрии, в Ломбардии, в Баварии, в Польше; с другой стороны, французские монархи непременно стремились мешать подобному распространению власти их врагов. И из-за этого сотни тысяч людей разорялись и обрекались на голод и лишения, а десятки тысяч солдат погибали от огня и меча! Какое им всем было в сущности дело до спора между Габсбургами и Бурбонами?

Завоевательные войны, такие же преступные по своим мотивам, как и войны дикарей с целью грабежа, не имеют уже потому смысла, что они редко приносят выгоды победителю. Но еще бессмысленнее те войны, которые ведутся из-за влияния, ибо ослабление и даже полное уничтожение одной стороны не приносит собственно никакой пользы другой. Подобные войны способствуют, как выражаются теперь, сохранению равновесия Европы и в жертву этому равновесию принесены уже миллионы людей!

В гражданских войнах воюющие стороны знают, по крайней мере, из-за чего они сражаются. Приверженцы Гиза и Валуа знали каждый в отдельности, что они боролись и проливали свою кровь за ту или другую идею, за того или другого начальника своего. Или возьмем другой пример: Южные Американские Штаты желали сохранить рабство, а Северные, напротив, хотели уничтожить его. Отсюда возгоралась война, которая не имела ничего общего с грабежом и завоеванием и мотивы которой были более серьезны, чем те, которые создаются дипломатическими недоразумениями.

Но это отнюдь не значит, что мы одобряем и примиряемся с гражданскими войнами: мы хотели только сказать, что причины их не так пусты и смешны, как мотивы других войн, потому что в основе их лежат иногда действительные и порою даже благородные побуждения. Здесь не имеют места дипломатические интриги и отсутствует шум прессы.

Но мы до сих пор рассматривали только одну сторону интересующего нас вопроса и чтобы быть справедливыми, мы должны заняться и другой стороной его. В каждой войне бывает, как известно, зачинщик, нападающий и жертва, защищающаяся. Например, Пруссия и Австрия напали на Данию. Что ей было делать, как не защищаться? Союзники объявили в 1792 г. войну Франции. Разве она не должна была обороняться? Наполеон хотел заставить Испанию присоединиться к континентальной блокаде и ввести у нее французское правительство, рекрутский набор и свою систему пошлин. Вполне законно было со стороны Испании отстаивать с оружием в руках свои права. В приведенных примерах датчане, французы и испанцы боролись за свое отечество и свободу, и войны эти, по-видимому, не только не позорны, а, напротив, даже священны.

Однако, это нисколько не противоречит тому, что мы сказали раньше о сущности войн, ибо дело доходит до них только потому, что один народ несправедливо нападает на другой. Если бы все народы жили между собою в добром согласии, не обижая друг друга, то войны, конечно, отошли бы в область преданий. Борьба законна для того, кто защищается, но со стороны нападающего она является преступлением. Волк нападает на ягненка, который защищается, как может. Если я скажу, что подобная борьба возмутительна, то, конечно, никто не подумает, что так я называю попытку ягненка защититься от волка.

Впрочем, при всяком столкновении с обеих сторон обнаруживается столько недобросовестности, лживости и взаимного желания обидеть друг друга, что, в конце концов, трудно становится решить, кто собственно оскорбитель и кто оскорбленный. В коалиции 1792 г. против французской республики зачинщиками войны были союзники. В войне с Данией инициатива ее исходила от Пруссии и Австрии, а в испанской войне нападающей стороной явился Наполеон. Но гораздо чаще вина в происхождении войны падает на обоих противников в равной мере. Когда двое детей подерутся между собою, то трудно разобрать, кто из них начал драку и лучше всего поэтому строго наказать обоих, потому что оба они виноваты: один был раздражителен и придирчив, а другой груб и заносчив. Точно так же и у народов самый ничтожный повод может сделаться настоящим casus belli, если он раздут лживой и воинственно настроенной прессой.

Иногда война становится действительно законной и справедливой. Возьмем для примера несчастных армян, кровь которых так безвинно проливают турки. Если какая-нибудь держава вмешается в эту резню и вмешательство ее повлечет за собой войну, то кто сможет сказать, что война эта несправедлива? Или если немцы сильно притесняют жителей Эльзас-Лотарингии и последние возмутятся и не захотят больше терпеть этого ига, то неужели война, предпринятая для освобождения их, также будет позорной?

Итак, существуют войны, мотивы которых, по-видимому, законны. Это те именно войны, которые возникают, когда за слабого заступается какой-нибудь сильный защитник, действующий, очевидно, без всяких корыстных целей. Но, увы! — такие войны чрезвычайно редки или, вернее говоря, они даже вовсе не существуют на самом деле. Я не знаю таких бескорыстных защитников, которые не требовали бы от побежденного какой-нибудь провинции или нескольких миллионов контрибуции в виде вознаграждения за свое великодушное заступничество.

Но возможно, что я говорю это по незнанию. Очень может быть, что в истории народов известны войны, предпринятые исключительно из-за благородных, бескорыстных побуждений, не давших победителям решительно никаких выгод? Повторяю — я их не знаю, и пусть мне назовет их тот, кто знает.

Война с единственною целью защитить угнетенного — это теория. На самом деле она всегда или почти всегда оканчивается гнетом побежденного и завоеваниями. Наполеон III освободил Ломбардию от австрийского ига, но зато присоединил к Франции Савойю. Американские Штаты воевали с Испанией будто бы с целью добиться свободы для Кубы, но на самом деле, они имели в виду захватить в свои руки Порто-Рико, Кубу и Филиппины, что им действительно и удалось. Одним словом, войны из-за освобождения — это те же завоевания, но более или менее ловко замаскированные.

Впрочем, если мы станем рассматривать, в чем собственно заключается это, так называемое, освобождение одного народа от гнета и ига другого, то мы увидим, что оно всегда основывается на насилии. Раз нужно кого-нибудь освобождать, значит, он угнетен, а это состояние его явилось результатом какой-нибудь предшествовавшей войны. Всякое завоевание роковым образом влечет за собой бесконечный ряд новых войн и никакая борьба за освобождение не имела бы смысла, если бы она не была вызвана предшествовавшими завоеваниями.

С другой стороны является вопрос, необходимо ли отвечать на насилие насилием же? Какая непрерывная цепь бед и несчастий получилась бы, если бы всякая несправедливость влекла за собою непременно такую же несправедливость? Что бы ни говорили о войне, какие бы доводы в пользу ее не приводили, она всегда останется насилием. Спрашивается, необходимо ли, неизбежно ли это насилие?

Резюмируя эти краткие замечания о причинах войн, мы повторяем, что главным мотивом каждой войны является стремление к завоеваниям, то есть, стремление к грабежу и разбою. Нас прельщают, предположим, земли, богатства и сокровища наших соседей и чтобы завладеть всем этим, мы идем на них войною. Мы поступаем точно так же, как разбойник, который нападает на большой дороге на путника и отнимает у него его имущество и кошелек. Это очень просто и понятно.

Но это стремление к завоеваниям прикрывается у нас обыкновенно громкими фразами о национальной чести, европейском равновесии, освобождении угнетенных и тому подобных высоких материях, которые подхватываются тотчас же прессой, сбивают с толку общественное мнение и убеждают, наконец, наивных людей, что война была предпринята на основании действительно уважительных, законных причин.
Нет, только корыстолюбие или тщеславие лежат в основе каждой войны!

2. Последствия войн.
В семье рождается ребенок. Появление его на свет сопровождается невыразимыми страданиями матери, но она их тотчас же забывает, как только увидит это крошечное, давно ожидаемое существо. Вокруг колыбели новорожденного все радуются и высказывают наилучшие пожелания.

Но вместе с ребенком рождаются в семье заботы, беспокойство и увеличиваются расходы. Приходится бороться с болезнями, которые подстерегают на каждом шагу новорожденного, необходимо зорко стеречь его, защищать от окружающих опасностей, затем одевать, кормить, поить, учить его и по возможности оберегать от неприятностей и страданий. Заботы о нем беспрерывно сменяются одна другою.

Отец и мать положительно состязаются друг с другом в самоотверженности по отношению к своему сыну. Отец работает без устали для него, а мать не спит из-за него по целым ночам… Ведь этот ребенок, этот сын есть их будущее, их лучшая надежда. Мальчик растет. Вот ему 10 лет, вот — 15, вот, наконец, 20. Наступает время, когда родители, успевшие уже состариться, начинают ожидать помощи от своего сына, которому они посвятили всю свою жизнь.

Мальчик стал уже взрослым человеком и готовится сделаться хорошим работником, который сумеет отблагодарить своих родителей за все, что они сделали для него.
Но — увы — неумолимый закон отнимает сына у его родителей на три и даже на пять лет. Он вдали от них отбывает воинскую повинность и не только не может им помочь, как он предполагал, но даже сам принужден брать у них от времени, до времени небольшие субсидии. Бедные родители! Они не могут думать о своем сыне без горечи и обиды! Они решительно не понимают, какой злой рок отнял его у них, когда они с первых дней его жизни так горячо любили и так нежно баловали его!

Но вот вдруг, благодаря каким-то дипломатическим недоразумениям и страстным толкам газет, возгорается война. Почему? зачем? — никто этого не знает. Все знают только то, что война объявлена. В один ужасный день получается весть, что произошло большое сражение. Сотня тысяч молодых людей с размозженными головами, с изуродованными членами и распоротыми животами лежит в поле, испуская последнее дыхание… Обожаемый сын, защита и надежда его престарелых родителей, унесен в могилу!… Все бесчисленные заботы о нем, вся самоотверженность, все надежды разрушены одним ударом!… Какое горе, какое ужасное горе! Одна смерть — это ничего, но десять смертей, сто, сто тысяч смертей!…

Для того, чтобы получить хоть отдаленное представление о том, что такое гекатомба из ста тысяч жизней (в битве при Лейпциге погибло около ста тысяч людей), предположим, что победитель задастся целью сказать по несколько слов утешения всем родителям, сыновья которых по его вине убиты в сражении и допустим, что для каждого отца и матери ему нужна будет всего одна минута — совсем не так много времени для того, чтобы выпросить прощения в таком тяжелом преступлении, как убийство сына! Одна минута на то, чтобы утешить целую плачущую семью! Окажется, что если он будет заниматься этим делом искупления по двенадцать часов ежедневно, то ему потребуется на это не менее шести месяцев… Шесть долгих месяцев для того, чтобы смыть с души своей грех стольких убийств, произошедших по его вине!

Недавно на благотворительном базаре в Париже произошел ужасный пожар, в котором сгорело много лиц из высшего общества. Общее горе, постигшее Францию, не поддается описанию: в театрах прекратились представления, дела приостановились, газеты не говорили ни о чем другом, как об этом случае. Отовсюду посыпались выражения участия и соболезнования… А между тем этот пожар пустяки, ничто в сравнении с мартирологами большой войны.

Если мы сосчитаем жертвы войны 1870 г., то окажется, что подобные пожары должны были бы случаться каждый день в течение двадцати лет для того, чтобы число погибших людей достигло количества жертв этой войны. Теперь представьте себе ужасного Бисмарка, настоящего виновника этой войны. В течение двадцати лет он должен был бы ежедневно собственноручно производить этот пожар, предавая огню по двести жертв!

Вот одно из последствий — и самое непосредственное — каждой войны! Собственно говоря, над ним даже не останавливаются, так как буржуазные писатели, журналисты, академики и кандидаты в академию не касаются каких-то никому неведомых солдатиков из глухих деревень какого-нибудь, положим, Côtes-du-Nord или Landes. Жалобы и стоны матерей и братьев убитых также не достигают ничьих ушей, скорбь их молчалива, потому что они боятся надоесть ею. За исключением какого-нибудь поэта — фантазера и философа — мечтателя над горем их никто не задумывается и оно проходит совершенно незамеченным. Это, мол, величина, которою можно пренебречь.

В бюллетене о победе будет с удовольствием сообщено, что с нашей стороны, положим, всего три тысячи убитых, между тем как неприятель потерял семь тысяч людей. И, читая этот бюллетень, мы самодовольно будем улыбаться: три тысячи убитых — но ведь это совсем пустяки! Потери неприятелей… но о них мы совсем не думаем. Находятся даже такие патриоты, которые в состоянии повторить слова Бисмарка, сказанные им по поводу смерти одного французского солдата: «все-таки одним врагом меньше».

Но ничто так не поражает, как то, с каким легким сердцем, с какою беззаботностью писатели рассказывают об убийствах, грабежах и прочих ужасах, какими сопровождается война. С каким удивлением таланту Цезаря они повествуют, например, о его подвигах в Галлии: «город был разрушен до основания, а все жители преданы мечу… Вся страна была совершенно разорена»… При этом историк добавляет с удовольствием, смешанным с гордостью, что из ста тысяч жителей этой страны почти никто не спасся.

Когда великая армия Наполеона перешла Неман, в ней насчитывалось около 700.000 солдат. При этом числе многие авторы приходят в восторг. Семьсот тысяч людей! Какое грандиозное зрелище! Какое торжество над трудностями содержания, вооружения и продовольствия такой огромной массы солдат! Какую великолепную картину должна была представлять эта армия, составленная из французов, итальянцев, баварцев, поляков, саксонцев, датчан, испанцев и фламандцев! Не хватает дифирамбов, чтобы возвеличить это чудо! А между тем, что сталось с ним, этим чудом? Сколько солдат осталось в живых из этой семисоттысячной армии, спустя полгода? Тридцать три тысячи!… да, едва тридцать три тысячи! Остальные погибли от огня и меча в страшных мучениях, или же, перенеся невероятные физические лишения, искалеченные, изувеченные, замерзшие в снегах, сделались добычей хищных воронов. Вот что значит война!

И если историки делают по поводу этой войны какие-нибудь критические замечания, то последние касаются стратегических и политических вопросов, а отнюдь не того, что в ней погибло около семисот тысяч людей. Если бы поход в Россию окончился полным разгромом ее, который стоил бы неисчислимых человеческих жертв, то история все-таки рукоплескала бы победителю и ни в одной книге нельзя было бы найти ни слова осуждения и порицания ему!

Недавно, во время испано-американской войны была истреблена часть испанского флота. Пять или шесть испанских броненосцев были взорваны на воздух и потоплены, при чем погибло около трех тысяч солдат. Смерть этих несчастных прошла совершенно незамеченной, а между тем почти одновременная гибель парохода «Bourgogne», на котором утонуло около 400 пассажиров, вызвало всеобщий ужас и необыкновенное волнение. Но, скажите, разве несчастные испанские матросы не заслуживают также нашей жалости, как и пассажиры Бургони?

В этой аномалии чувства, с которым мы к смерти солдат на войне относимся, как к чему-то совершенно естественному и обыкновенному, виновны историки и журналисты. «На то и война», говорят они, «разве поможешь убитым своим состраданием?» Отсюда преклонение пред такими великими истребителями рода человеческого, какими были Александр, Цезарь, Аттила, Наполеон и Бисмарк.

Когда мы слышим, что какой-нибудь отец-негодяй истязает своего маленького ребенка, бьет его и морит голодом, из груди нашей вырывается крик ужаса; толпа негодует и готова броситься на этого зверя-отца с криками: «смерть убийце!». Все газеты возмущены, если суд не приговорит его по меньшей мере к эшафоту. Замученный ребенок находит повсюду тысячи защитников. Это, конечно, очень хорошо и справедливо. Но почему же мы считаем великим человеком того, кто мучает и истязает сотни тысяч людей?

Ужасный Ваше (Vacher), это чувственное животное, несомненно невменяемое, совершившее около тридцати самых возмутительных убийств, представляется нам страшным чудовищем. Но поставьте три десятка его жертв рядом с двумя миллионами людей, погибших по вине Александра, и я, не колеблясь, предпочту Ваше Александру Великому!

Мне станут говорить, что смерть солдата на поле брани почетна и завидна, что умереть за свое отечество с оружием в руках, лицом к врагу — благородно и похвально. Увы! Сколько умирает этих несчастных солдат еще прежде, чем дело доходит до битвы, сколько их гибнет в госпиталях от тифов, скорбута, лихорадок и прочих гадких болезней, сопровождающих всякую войну и являющихся ее достойными сподвижницами? Знают ли те, которые воспевают войну, что от болезней погибает всегда впятеро более людей, тем от пуль неприятеля?

Во времена Гомера или в Средних Веках во времена рыцарства, когда два героя сходились в поединке грудь с грудью с мечами или копьями в руках, победа всегда оставалась на стороне более сильного и ловкого. Этот поединок являлся для сражающихся делом чести: в нем было для них своего рода грубое удовольствие. Но какое благородство души, скажите, какой подвиг заключается в том, чтобы мучиться и умереть от какого-нибудь тифа где-нибудь в углу, на грязной соломе? Как ни страшен вид поля после сражения, но это ничто в сравнении с той картиной, какую представляют собою госпитали в военное время. Ничего более ужасного представить себе нельзя. Все те, кому случалось быть свидетелями ужасов войны, все те, в ком не заглохло еще сердце и не притупился ум, не могут не согласиться с тем, что война — это самое ужасное заблуждение рода человеческого.

Невозможно выразить в точных числовых данных всех жертв каждой войны, но это вовсе и не необходимо. Мы приведем только следующие приблизительные цифры относительно войн настоящего столетия:
В войнах Наполеона (1799-1815 гг.) погибло около 3.000.000 французов и 5.000.000 иностранцев.
В войне с Россией (1854 г.) погибло около 800.000.
В войне с Италией — 300.000
В войне с Пруссией — 300.000
В войне Юга с Северными Штатами Америки — 500.000
В войне 1870 г. — 800.000
В русско-турецкой войне — 400.000
В гражданских войнах Южной Америки — 500.000
В колониальных войнах (Индия, Мексика, Алжир, Абиссиния, Трансвааль, Ява, Мадагаскар) — 3.000.000

Всего около 15.000.000 чел.

Итак, войны настоящего столетия похитили около 15 миллионов жертв! И каких жертв! Молодых людей в возрасте 20-30 лет, самых сильных и крепких, скажем даже самых бравых, ибо смелые и отважные всегда более подвержены лишениям и действию неприятельского огня, чем ленивые и трусливые.

15 миллионов людей в течение одного столетия! Да ведь это выходит почти по 300 смертей ежедневно! Каждый день по одному пожару на благотворительном базаре в Париже или по одному крушению Бургони! Как будто бы эти два несчастя беспрерывно повторялись ежедневно в течение целого столетия. Не пора ли положить конец этому?

Но не этим одним горем, причиняемым человечеству, ограничиваются все бедствия войны. Она делает людей еще потому несчастными, что вооруженный мир влечет за собою нравственное и материальное падение, от которого так страдает наша слабая цивилизация. Милитаризм — это кровоточащая язва современных обществ, возвращение к первобытной дикости и грубому варварству, усугубленному еще изобретениями и ухищрениями современной науки.

Да не сочтут слов моих за нападки и за желание оскорбить армии! Кто из нас осмелится думать дурно о наших офицерах и солдатах? Солдаты!… Кто же они, как не сама нация? При всеобщей воинской повинности все молодые люди в возрасте двадцати, двадцати четырех лет должны становиться на известный срок под знамя и на них нельзя смотреть как на отдельную касту, отличную от прочих граждан, с которыми они сливались вчера и сольются вновь завтра. Крестьяне, ремесленники, буржуа — все они в известное время их жизни были солдатами. Армия нации — это сама нация.

Общество офицеров действительно составляет своего рода отдельную корпорацию, значительно отличающуюся от остального гражданского населения, но корпорация эта представляет собою в известном отношении цвет общества. Между офицерами часто встречаются люди примерного образа мыслей с возвышенной душей, которые пользуются всеобщим почетом и уважением. Тем не менее положение офицеров в общем довольно печальное. В большинстве случаев они люди с хорошим образованием, очень развитые, а между тем все время проводят в изучении каких-то посредственных специальных дисциплин и в повторении смешной рутины.

Это то же самое, как если бы соорудили с большими затратами огромную машину с массой особенных приспособлений, для которой потребовался бы труд самых опытных инженеров и наиболее искусных рабочих. Представим же себе, что машина эта предназначена для какой-то совершенно бесплодной работы… Я не могу осуждать достоинств занятых около нее людей, но буду негодовать на бесцельность и бесполезность самой машины, которая без всякого результата поглощает столько труда, энергии и ума.

Но — повторяю — все, что я сказал о милитаризме, не должно быть понято, как выражение недоброжелательства по отношению к армии. Если я прямо заявил, что наша военная организация не достойна нашей цивилизации, если я высказал свой ужас, свое отвращение к войне, то в словах моих нет ничего оскорбительного для офицеров. Многие из них справедливо заслуживают нашего уважения, а некоторые — даже удивления.

Покончив с этим, перейдем к нравственным и материальным последствиям войны. Из них последние не суть еще самые ужасные, но они наиболее очевидны и доступны понимание даже самых простых людей. Прежде всего, займемся вопросом, сколько стоит содержание армий.

Для Франции мы должны принять ежегодный военный и морской бюджет равным в круглых цифрах одному миллиарду франков (в 1896 г. точная цифра равнялась 899.684.396 франков).

Строго говоря, мне могут возразить, что эта колоссальная сумма не пропадает даром, потому что она идет на жалованье и вспомоществование служащим, на заготовление припасов, закупку материалов, оружия и проч., так что при этом кормится масса народа. Но это возражение довольно странное. Представьте себе, что какому-нибудь богатому человеку пришла бы вдруг фантазия построить в каком-нибудь неприступном месте великолепный дворец, которым ни он сам, ни кто другой не мог бы пользоваться. На этот дворец он истратит, положим, миллион. Конечно, нельзя сказать, чтобы деньги эти пропали совершенно даром, так как они ушли на покупку материалов и жалованье рабочим; но результат всей этой бессмысленной постройки сводится все-таки к нулю и потому весь миллион израсходован совершенно непроизводительно.

Точно так же совершенно бесплодно пропадает и тот миллиард, который Франция ежегодно тратит на содержание своей армии. Подумайте только, как можно было бы распределить эти деньги! Представьте себе счастье каждой французской семьи, если бы она получала ежегодно по 150 франков дохода! Ведь миллиард военных расходов — это капитал почти в 5000 франков для каждой семьи! Вот в какую невероятную сумму обходится нам вооруженный мир! Уничтожение этих расходов было бы равносильно подарку в 5000 франков каждой французской семье.

Само собою разумеется, что то, что сказано нами о Франции, относится с известными изменениями и к Пруссии, Австрии, России и другим державам, ибо огромные расходы по содержанию постоянных, многочисленных армий ложатся тяжким бременем на все европейские народы.

Но не только эти ужасные военные бюджеты должны быть поставлены в вину милитаризму: государственные долги делаются повсюду, без исключения, благодаря войнам, во время их, до или после них. Долги эти идут на покрытие чрезмерных расходов по части обороны страны и снабжения войск оружием и провиантом.

Мы платим ежегодно проценты с долга, который в круглых цифрах достигает одного миллиарда франков и который является прямым следствием нашего военного режима и вооруженного мира. Этого мало. Я полагаю, что на самом деле следует еще удвоить эту цифру, а следовательно и тот капитал, который получила бы всякая французская семья, если бы войны не поглощали такой массы даром затраченной энергии и выброшенных на ветер капиталов. Это значит, что всякая семья получила бы по 10.000 франков или же имела бы по 300 франков годового дохода.

Представим себе, что для полного благосостояния страны было бы достаточно, чтобы каждая семья в ней обладала достатком в 10.000 франков и мы поймем то опустошение и разорение, которое влечет за собою роковым образом милитаризм.

Если бы вместо того, чтобы даром тратить этот миллиард, расходовать его на полезные предприятия, то с ним, очевидно, можно было бы совершить чудеса. Все предприятия для всестороннего исследования почвы, о которых мечтают инженеры, идеальная быстрота сообщений, приспособления для пользования естественными силами природы — все это было бы осуществлено в несколько лет.

Под Ла-Маншем был бы проведен туннель; были бы изобретены аппараты для летания по воздуху; северный полюс был бы открыт и исследован; африканские пустыни превратились бы в плодородный, хорошо обработанные земли; моря наполнились бы рыбами; продукты потребления упали бы в цене до минимума; двигательная сила воды была бы утилизирована, а теплота земли и солнца превратилась бы в электрическую энергию для всеобщего нашего употребления… И тогда человечество, освобожденное от мелких материальных забот, могло бы отдаться решению более высоких культурных задач, которые влияли бы быть может, на усовершенствование самой человеческой расы!… Таковы были бы отдаленные и непосредственные последствия законного употребления этих миллиардов, ежегодно поглощаемых военными бюджетами.

Но потери, причиняемые милитаризмом, не измеряются одними бюджетами. Армия состоит из нескольких сот тысяч здоровых людей, которые ничем не занимаются, тогда как могли бы работать. Ежегодно во Франции полмиллиона людей обречены на скучное, бессмысленное время препровождение. Чем они занимаются, наши военные? Они ходят на учения, передвигают с места на место свои зарядные ящики и лафеты, изучают какие-то… воинские уставы — вот на что тратится сила и ум этих в цвете сил и здоровья находящихся молодых людей. Если бы они работали по 300 дней в году, зарабатывая по 3 франка в день, то они могли бы заработать не более и не менее как полмиллиарда. Следовательно, к настоящему военному бюджету мы должны прибавить еще пятьсот миллионов.

Итак, милитаризм обходится нам ежегодно уже не в два, а в два с половиной миллиарда, что составит для каждой французской семьи (в круглых цифрах) капитал уже в 12000 франков! Следует задуматься над этой несообразностью! Молодые и крепкие люди отрываются на известное время от сохи и рабочего станка для того, чтобы заняться совершенно непроизводительной работой. Наши потомки, изучая нашу историю, наверное, будут иметь право сожалеть о нас.

Что касается нравственных бедствий войны, то они еще более тяжелы, чем материальные. На этом нам нужно особенно остановиться, ибо враги мира постоянно утверждают, будто военный дух благотворно влияет на нравственность народа. Они говорят, что идея об отечестве нераздельна с идеей о войне и что казармы и лагерь суть школа преданности, героизма и самоотверженности. По их мнению, всякий народ, который не дышит благоприятной атмосферой казарм, идет быстрыми шагами по пути нравственного падения и разложения.

В этих словах, как всегда бывает, есть и доля правды. Бывают примеры, что некоторые офицеры, проникнувшись сознанием важного значения их роли, становятся не только техническими инструкторами, но и нравственными воспитателями вверенных им солдат. Благодаря этому, последние, оставляя службу, возвращаются на родину в свои деревни более или менее просветленными, образованными и облагороженными. Но не следует руководствоваться подобными исключениями: если несколько солдат и исправляются, то большинство их зато портится и развращается.

Прежде всего, солдат в полку отвыкает от труда. Для земледельца и чернорабочего, привыкших к тяжелому ежедневному труду, казарма является местом полного отдыха. Военная жизнь может показаться скучной и трудной разве только избалованному буржуазному сынку и ленивцу, для которых она и является школой труда. С этой точки зрения влияние казармы, пожалуй, и благотворно. Но для деревенского человека, привыкшего к тяжелому, утомительному труду, казарменная жизнь положительно несносна: он не может усвоить пользы своей службы, хотя отлично понимает цель и смысл всякой крестьянской работы. Дело кончается тем, что он теряет вкус к крестьянскому труду, но в то же время не становится настоящим солдатом. Он с радостью оставляет военную службу, в достаточной степени испорченный ею, так как ему противна уже его прежняя жизнь, и он привык бездельничать, шляться по улицам с тупым, меланхолическим видом праздношатающегося.

Но, кроме этого он научился еще многому другому: он привык посещать кабачки, кофейни и притоны разврата, где, быть может, заразился уже тяжелыми болезнями; он научился лгать, притворяться, чтобы обманывать свое начальство, уклоняться от работ и приказаний — словом, он мало помалу совершенно испортился и извратился. Пьянство, разврат и притворство — вот чему научила его жизнь в казарме.

Если он и получил какое-нибудь общее развитие, то оно заключается разве в вынесенном убеждении, что все иностранцы глупы и что их нужно презирать и ненавидеть. Само собою разумеется, что подобное неприязненное отношение к чужому отечеству не имеет места среди офицеров, которые основательно относятся с полным уважением к своим товарищам — иностранцам, но оно очень распространено среди солдат. Они бедные и не подозревают, что эти немцы, итальянцы и австрийцы такие же бравые ребята и несчастные крестьяне, как они сами, которые отличаются от них только языком и мундиром и которые заслуживают их полного уважения и сочувствия.

Военные молодые люди, возвращаясь по окончании своей службы к прежней гражданской жизни, уносят с собою одно лишь воспоминание о презрении к иностранцам, и таким образом возникают между народами, созданными для взаимной любви, непреодолимые преграды, благодаря предрассудкам и клевете.

Что же касается дисциплины, то я никоим образом не думаю, чтобы военная жизнь могла способствовать ее развитию. Несомненно она выучивает солдат оказывать наружные знаки почитания своим начальникам под страхом ответственности, но внутреннего уважения тут нет и следа. Напротив — рядовой всегда недоволен капралом, капрал — сержантом, сержант — лейтенантом, а лейтенант — капитаном.

В общем, современный военный дух сказывается не в том, что молодые люди, надежда и будущее страны, проникаются рыцарской любовью к своему знамени, а в том, что они научаются сильно ненавидеть своих соседей.

Я очень хорошо понимаю, что всякий благородный человек не может не скорбеть о несчастной участи нашего дорогого Эльзаса. Но какое странное заблуждение было бы видеть в этом мотив для войны? Напротив, чем больше каждый из нас любит Эльзас, тем больше он должен ненавидеть войну. Ведь она-то, война и есть причина того, что наши братья порабощены; эта чудовищная несправедливость совершенная над ними, должна нам внушать еще больший ужас к войне.

Вся наша цивилизация, которой мы так гордимся, так как она свидетельствует о вечном торжестве мысли над грубой материей, в общем сильно отдает еще дикостью и варварством. Одни народы подчинены еще деспотически другим, которые их презирают и ненавидят, не имея возможности иначе освободиться от них, как только войною, то есть, путем самого грубого насилия.

Несмотря на все прекрасные фразы моралистов и политиков, наше общественное состояние продолжает еще покоиться на таком отвратительном базисе, как грубая физическая сила.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s