Швейк — симулянт или критик мировой войны?

Похождения Швейка

Швейк — симулянт или критик мировой войны?

Пытлик Радко

Источник: Пытлик Р. Швейк завоевывает мир. М: Книга, 1983. Избранные фрагменты.

… Стиль «Похождений бравого солдата Швейка» (1921-1923), как и стиль других послевоенных произведений чешского писателя Ярослава Гашека, лишь кажется странным и необычным, а на самом деле — он следствие того коренного идейного и эстетического переворота, который произвели война и революция. Вернувшись на родину, Гашек постоянно опасается гонений и преследований буржуазных властей Первой республики, в бюрократическом и полицейском произволе которых он усматривает наследие старой Австро-Венгрии. Эти обстоятельства, а также и тот факт, что свои сатирические рассказы и фельетоны Гашек пишет для социалистической и коммунистической печати, говорят, что и «Похождения» тесно связаны с той конкретной борьбой, в ходе которой определялся характер Первой республики, что он был и останется политическим романом.

Разумеется, необходимо представить себе всю сложность положения писателя в республике, созданной Масариком. Уже перед войной Ярослав Гашек опережал чешское общественное мнение, его взгляды — как в национальном вопросе, так и в постановке социальных проблем — были куда более радикальны. Как писатель-сатирик он резко обличал пережитки австрофильства и приспособленчество чешских мещан. Потом он пережил войну и принял участие в революции. Его позиция в активном сопротивлении старому всегда была бескомпромиссной и непримиримой. Даже по сравнению с послевоенной левой интеллигенцией он ушел далеко вперед, значительно опередив ее в своих воззрениях.

То, к чему она подходила в результате долгих и трудных исканий и борьбы, Гашек осознавал и схватывал мгновенно. Ускоренная эволюция его мировоззрения совершилась уже во время войны. Отсюда берет истоки его скепсис и недоверие к программам и формалистическим поискам неискушенного пролетарского искусства. Немалое значение имеют чисто литературные обстоятельства, о которых мы упоминали уже при разборе двух гашековских циклов. В пародию и сатиру все более интенсивно проникает эпический взгляд на вещи, эпические масштабы. Одновременно с попыткой расшатать основы буржуазного общества обнаруживается и склонность к воспроизведению анонимного голоса народа.

В новых качествах стиля «Похождений» явственно обозначается тот поворот, который произошел в мировоззрении Ярослава Гашека в ходе войны и революции. Его «нетрадиционность», «нелитературность», то есть непосредственность и естественность выражения в послевоенный период обретают новый характер. На смену нигилистической экстравагантности, прежде свойственной гуляке, скитальцу, мистификатору, приходит теперь флегматичная бесстрастность историка и сатирика. Отсюда возникает ощущение, будто Гашек стал серьезнее, будто из его творчества исчезла стихийная, инстинктивная радость жизни, достойная Гаргантюа, которая увлекала и восхищала довоенного читателя.

Гашек уже не идет на поводу своего детски импульсивного темперамента. Он становится мыслителем и творцом; уравновешенность сатирика, противостоящая абстрактному символизму и литературному декадансу, позволяет ему использовать также и неустоявшиеся еще литературные формы, сырую, трудно уловимую, плебейскую, рассеянную в повседневности реальность. Гашек находит свой собственный «жест», манеру, способ выражения, литературные приемы…

Но произошло нечто, чего никто не предполагал. Швейк как художественный, литературный тип перерастает миф и легенду о жизни Гашека, вступая в более широкие политические, философские, художественные взаимосвязи. Отдельные человеческие свойства, как-то; ханжество, лицемерие, жестокость, глупость и тупость, которые Гашек бичевал в своих сатирических рассказах и фельетонах, в «Похождениях бравого солдата Швейка» были подняты до уровня всеобъемлющего сатирического символа, каким предстает перед нами мировая война. Не военные «судьбы» властвуют над Швейком, а Швейк, верша свою судьбу, одерживает верх над войной. Элементы стилистической гиперболы, гротесковый афоризм отражают не только непосредственность и здоровый «цинизм» видения Гашека; они обретают новое значение, обогащаются новым смыслом. Из странных привычек пражской окраины и народных мифов Гашек создал образ, доступный новому восприятию…

Вопреки ходу сюжета, который развивается в хронологической последовательности с точным учетом географии, «Похождения» нельзя считать чистой хроникой. Точнее, в данном случае жанр исторической хроники преодолен грандиозным идейным замыслом: конфронтацией «великих» и «малых» судеб, исторических событий и обычной будничной жизни маленьких незаметных людей. В результате этого столкновения возникает уже не только мистификация, как это было в предвоенной «Истории партии умеренного прогресса», но цельный образ человека и эпохи. Эпический элемент, присутствующий, как правило, в рассказах Швейка, оттесняет исторические события на задний план, делая картины войны тем неясным фоном, на котором вырисовываются выразительные контуры людских судеб.

Таким образом, историческая аутентичность видения составляет часть пародической и иронической линии повествования и во многом содействует общему замыслу — представить события в карикатурном виде. Метод хроникальной подачи материала, когда действие развивается медленно и постепенно, без драматических конфликтов и столкновений, в данном случае служит лишь маской, под которой скрывается подлинное намерение Гашека выставить войну в смешном виде. «Похождения» — не фреска и не хроника. Пользуясь средствами жанровой миниатюры и гротескных деталей, писатель создает великолепный образ эпохи; она представляется ему безумным театром, где с помощью юморески и гротеска возникает гиперболический образ абсурда…

Роман Гашека долгие годы волновал читательскую общественность, как чешскую, так и международную, привлекая внимание не только своей увлекательностью, но эстетической, философской, идеологической позицией автора. Редко какое другое произведение было принято с таким восторгом — одними, и, напротив, с неприязнью и даже сопротивлением — другими. С самого начала роман служит пробным камнем при решении основных мировоззренческих вопросов, при определении эстетических и художественных убеждений.

Борьба за роман началась сразу же после выхода первых тетрадей, когда многие книготорговцы отказывались продавать это произведение. Они ставили автору в вину некоторые его «вульгарные» выражения и недостаточно выявленную воспитательную и общеобразовательную тенденцию. Тем более нужно оценить новаторский подход крупного чешского писателя Ивана Ольбрахта, который сразу же, как только вышла из печати первая часть романа, опубликовал ценную статью, в которой точно определил основную проблематику романа (Руде право, 1921, 15 февр.).

Ольбрахт попытался расчленить проблематику «Швейка» на несколько сфер.
1. Он отказывается исключать это произведение из числа литературных только на том основании, что Гашек употребил несколько резких выражений, дабы показать, как «люди на самом деле говорят», дабы естественными словами «выразить отношение чешского человека к византизму австрийской власти и армии». Стиль Гашека представляется Ольбрахту, воспитанному к тому времени на статьях Луначарского и знакомому с советской культурной политикой, «нечаянной пощечиной старой и новой литературной эстетике и, главное, старому и новому литературному эстетствованию».

2. В «Похождениях» Гашека Ольбрахт видит лучший чешский роман о войне. Особый угол зрения Гашека Ольбрахт обозначает как «гениальный идиотизм»: «Я прочитал несколько военных романов и сам даже написал один. Но ни в одном из этих произведений не видишь всю мерзость, глупость и жестокость мировой войны так отчетливо, как в книге Гашека. Всех нас война била дубиной по головам, когда мы писали о ней, она сидела у нас в затылках, клонила наши лбы к бумаге, а если нам удавалось выпрямиться, то лишь с огромным напряжением всех сил и мускулов. У Гашека не было необходимости превозмогать в себе войну и одерживать над ней победу. Он возвышался над ней с самого начала. Он смеялся над ней. Он смеет смеяться над ней в целом и в подробностях, так, как если бы это было не больше, чем „пьяная драка в жижковской корчме“» (Ольбрахт И. Об искусстве. Прага, 1958, с. 179).

3. В Швейке Гашек обнаружил новый тип — человеческий и литературный, берущий истоки в народной традиции (чешский Гонза, впервые открытый в художественной литературе и помещенный в беспокойную современную обстановку). Это — тип здорового, естественного человека, резко контрастирующий со сложностью и проблемностью современной эпохи. Это — отражение и выражение черт национального характера (особое отношение к государственным авторитетам и войне) и общечеловеческих черт («швейковщина» живет во всех нас, подобно тому, как и «донкихотство», «гамлетизм», «фаустианство», «обломовщина» и т. д.).

Нет сомнений, что Ольбрахт наметил здесь главные черты созданного Гашеком романа. Однако метафорический способ изложения, каким написано его эссе, способствовал позднее тому, что из некоторых его посылок были сделаны ошибочные выводы, благодаря чему возник ряд недоразумений (например, параллель между Гашеком и Швейком, выраженная в формуле «гениальный идиот», которую Ольбрахт, разумеется, опровергает, сославшись на деятельность Гашека в Красной Армии; понятие «швейковщины», которое Ольбрахт использует, имея в виду социальные особенности литературного типа, а не социологический феномен, отторженный от Текста).

Столь высокая оценка «Похождений» связана с большими переменами в эстетических взглядах и вкусах, произошедшими в так называемый пролетарский период нашей литературы. Ольбрахт находит в Швейке новую правдивость, новые формы оживления банального, избитого стиля и новый синтез. Творчество Гашека наряду с творчеством Иржи Волькера и Владислава Ванчуры открыло новые области реальности, такие как поэзия будней, коллективное творчество и эмоции масс.

С момента своего появления Швейк и его похождения служили своего рода лакмусовой бумажкой, с помощью которой проявлялась идеология исследователей и критиков. Причины, по которым официальная литературная критика отказывалась считать роман Гашека явлением художественной литературы, коренятся не только в способе литературного оформления жизненного материала, но и во взгляде на основные вопросы творчества.

Появляется также статья критика и публициста Макса Брода. Он тоже подчеркивает в «Похождениях Швейка» полярность, контраст колоссальных исторических событий и жизненных интересов маленького человека. Эта контрастность не выливается в мотив бунта, борьбы за справедливость. Швейк позволяет событиям развиваться, сознавая, что тут ничего не поделаешь. Брод подчеркивал флегматизм Швейка, объяснив его вековой пассивностью народа, не имеющего интереса к политике и делам властей. Брод рассматривает тип Швейка как «вневременной», «освещающий самые таинственные основы существования всего человечества». На вопрос: «Добр ли человек?» — Брод, посмотрев театральную инсценировку «Похождений», ответил: «Человек неистребим».

Брод припомнил такие народные черты в образе Швейка, как его спокойствие, безразличие, но также и добродушное участие в делах окружающего мира. Однако эти черты он перевел из плоскости исторической в плоскость мифа. По Броду, Швейк своей пассивностью и глубокой мудростью воплощает христианское страдание и национальный дух славянства. Благодаря Броду проблематика «Похождений» переносится и в контекст пражской немецкой культуры, которая в то время интенсивно ищет связей с чешской культурной жизнью. Брод также приписывал себе честь ознакомления мировой общественности с творчеством и личностью Гашека.

Тот факт, что защищать Швейка взялись чешский коммунист Иван Ольбрахт и журналист-еврей Брод, писавший по-немецки, вызвал растерянность в рядах чешской литературной критики. Эта растерянность маскировалась пренебрежительным молчанием. Хотя после смерти Гашека появилось несколько сочувственных некрологов (авторы: Отакар Гануш, Йозеф Гора, Алфред Фукс, Йозеф Копта и т. д.), хотя первая жена Гашека — Ярмила систематически занимается пропагандой творчества супруга, но официальная литературная критика отмалчивается.

Между тем возникает огромная мемуарная и анекдотическая литература, в которой создается легендарный образ острослова — богемщика, любителя выпить и таинственного «красного комиссара» (Боучек А. Пятьдесят эпизодов из жизни Ярослава Гашека; Кудей З.-М. Вдвоем тянуть легче; Габан Ф. с Жижкова In memoriam Ярослава Гашека (совместно с Иваном Суком); Гайек Л. Из моих воспоминаний о Ярославе Гашеке, авторе бравого солдата Швейка и славном чешском юмористе). К числу серьезных воспоминаний относится серия журнальных статей писателя Яна Моравека «Ярослав Гашек — бравый солдат Швейк» (Ческе слово, 1924) и воспоминания Франтишека Лангера и Йозефа Маха «Партия умеренного прогресса и прочие происшествия» (Пестры тыден, 1928)…

Смысл ожесточенного спора о Швейке раскрыл уже в ту пору журналист-коммунист Карел Ванек, дописавший «Похождения Швейка в русском плену». В статье «Об умершем юмористе» (Делницка бесидка, 1924, 6 янв.) он пишет: «Швейк — высшее выражение народной мудрости. Для Гашека — Швейка война не самая большая трагедия, пережитая нашим поколением… Никто не нашел истинного смысла войны, всяк обретает его на свой манер. «Долгий марш — поважнее всей мировой войны»,— заявляет Швейк, отправляясь на фронт, и это кредо девяти десятых тех, кто там был…»

Именно эти последние слова посеяли семена спора, разгар которого пришелся на юбилейные торжества по поводу десятой годовщины республики. Все внимание спорящих обращено на понимание Гашеком войны и на образ Швейка как среднюю величину чешского воинства и олицетворение национального характера. Искажению понимания образа Швейка способствовало также и написанное Ванеком продолжение романа, значительно сдвинувшее представление о характере юмора «Похождений».

Общая атмосфера, создавшаяся вокруг Гашека и его героя, зависит также и от публикаций официальной легионерской литературы, где ни в коей мере не ставилась задача воссоздания правдивой картины войны, но создавался образчик воинских доблестей и воинских добродетелей. Серия легионерских новелл и романов, написанных под углом зрения чешского и словацкого национализма, преподносит образ так называемой «легенды об освободителях». (В соответствии с ней величественная картина войны совпадает с ходом так называемого анабасиса, то есть выступления чехословацких легионеров против русской революции.)

В рамках этой апологетической тенденции особенно выделяется романтическая эпопея легионерского поэта Рудольфа Медека «Анабасис», первая часть которой («Огненный дракон») выходит из печати почти одновременно со Швейком. Риторический и патетический стиль Медека, оживленный лже-юмористическими (народными) фигурами (пан Кодл), являет собой лишь свидетельство «книжного схематизма» (Шальда). Швейк — прямая противоположность легионерского героизма. Он действует как беспокойный элемент не только тем, что отрицает «освобожденческую» легенду, но и своим бесстрашно-правдивым стилем. Официальная критика как позор воспринимает тот факт, что в глазах мира чешским героем мировой войны стал именно он.

Главное недоразумение возникает из-за того, что дискутирующие стороны отторгают идейное содержание «Похождений» от исследования художественных средств романа (в 1926 году выходит уже восьмое издание); критика рассматривает его лишь как документ мировой войны, а образ Швейка как актуальный общественный феномен.

Спор обострился в связи с таким знаменательным событием, как появление немецкого перевода Швейка, благодаря чему роман Гашека достиг сознания международной культурной общественности. Весной 1926 года в Праге в издательстве Сынека выходит перевод Греты Рейнер, и уже в том же году немецкий сатирик Рода-Рода включает его в свою трехтомную антологию зарубежного юмора.

Отклик немцев на «Похождения» явился для чешской литературной общественности неприятным отрезвлением. Дело даже не в принципиальной оценке (во вступлении к роману переводчица сравнивает Гашека с Сервантесом), но во вкладе левого крыла немецкой критики в интерпретацию Швейка как типа мировой литературы. Контуры немецкого восприятия Швейка, что было связано с растущим критицизмом в побежденной стране по отношению к войне и милитаризму, обозначил публицист И.О. Новотный в статье «Реабилитация Я.Гашека» (Цеста, 1926, № 8, 26 февр.).

К наиболее значительным откликам на роман Гашека относится работа прогрессивного немецкого публициста Курта Тухольского, опубликованная под псевдонимом Игнац Вробел в «Велтбюне» (1926, № 23). Швейк, по мнению Тухольского, усиливает воздействие сатирического образа воюющего мира: «Швейк — маленький человек, попавший в огромный водоворот событий мировой войны, как большинство людей попадает туда, без вины, нежданно-негаданно, безо всяких стараний со своей стороны… И здесь Швейк делает нечто, что не всякому дано. Он приветливо улыбается, несколько плутоватей, чем остальные, и ничего не принимает всерьез. И это — самое разумное, что он может сделать.

Превосходство Швейка над ситуацией и средой отражает остраненный взгляд Гашека на мировую войну. Швейк не обычный «сачок», спасающий свою шкуру; ко всему, что происходит вокруг, он относится с необычайным интересом. Он — поборник здравого разума, последней надежды разумных. Столкнувшись лицом к лицу с великими державами мира, он, шутовски подмаргивая, говорит правду. И в этом тоже состоит его эстетическая ценность: всегда прекрасно, когда слабейший становится сильнейшим». Тухольский признает мировое значение образа Швейка, он не одобряет только избыток локального колорита в немецком переводе…

После горячего приема, оказанного роману немецкой публикой, естественно задаться вопросом: только ли чешский национальный характер выразил Гашек в образе Швейка? Прежде всего необходимо отметить, что элементы духовного, социального и психического склада, отразившиеся в литературном произведении, передают не некую «среднюю величину», а определенный, ярко выраженный, индивидуальный взгляд и подход. Поэтому образ Швейка не является выражением только чешского протеста против войны… В Швейке автор хотел дать образ гиперболизированной действительности, отражающей существующий в мире абсурд. Образ относится не только к определенной эпохе или к конкретному социологическому феномену, но и к абсурдным чертам любой действительности вообще.

Если Гашек еще и воплощает в Швейке определенные черты национального духовного склада, то они, естественно, выходят за рамки характеристики одного образа или действующего лица; это способность Швейка быстро и умно реагировать на абсурдные взаимосвязи в духе народного своеобразия, способность сохранять здравый ум, трезво рассуждать в немыслимых условиях. Швейк — это выражение здравого отношения к речи, он наделен способностью раскрывать систему пустых фраз с помощью иронии и самоиронии…

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s