История движения в пользу мира

Знак мира

История движения в пользу мира

Берта фон Зуттнер

(Речь, произнесенная баронессой фон-Сутнер 24 января (3 февраля) 1900 г. в Мюнхене и предназначенная автором для печати в „Русском Экономическом Обозрении»).

(Перевод С. Нани).

Источник: Зуттнер Б.Ф. Мир и война, СПб, 1900.

Друзья и противники! Предмет, о котором я вам буду говорить, возбуждает столько горячих толков и споров, что я считаю себя в праве начать свою речь именно таким обращением. Конечно, в этом собрании присутствуют друзья — оно созвано ими; без сомнения, здесь находятся также и противники, и те, кто, не питая прямой вражды к лиге мира, относятся с презрением к задаче друзей мира.

У меня вовсе нет притязания обратить наших врагов в приверженцев. Нас разделяет целая пропасть двух диаметрально противоположных мировоззрений, которые так глубоко коренятся в нашем воспитании и в том опыте, который нам дала жизнь, что немыслимо поколебать их речью, произнесенной в течение какого-нибудь часа.

К друзьям обращена моя речь, к единомышленникам, работающим на пользу мира: они призвали меня сюда, они составляют мою опору. С ними я хочу поделиться, внеся в общую сокровищницу знаний свои личные впечатления, свои убеждения, свой опыт и знания, вынесенные мною из жизни. Много ли их или мало — все равно, я знаю по себе, что каждое слово друга, выступившего в защиту дела, выслушивается с благодарностью.

Я обращаюсь также и к равнодушным, которых, вероятно, здесь больше, чем врагов и друзей, взятых вместе. На свете всегда бывает так: большинство остается равнодушными зрителями, в то время как меньшинство — приверженцы и противники — горячо сражаются, проникнутые важностью и правотою своего дела. В воодушевлении своем они думают, что весь свет готов откликнуться на их идеи, между тем этот, так называемый, свет остается равнодушным, почти не замечая их.

Равнодушие, это сонное, расслабленное чудовище, всегда служило серьезным препятствием к распространению новых идей… Положительно трудно понять, как можно оставаться неподвижным и безразличным по отношению к вопросам, содержащим в себе счастье или горе, богатство или нищету, жизнь или смерть! В ряду этих альтернатов человечеству поставлен выбор: война или мир.

Но не многие думают о том, что человечество имеет право выбирать. У нас привыкли считать войну чем-то неизбежным и на этом остановились. С этим вполне освоились; интересы и выгоды существования многих связаны с этим убеждением; принято даже считать возвышенным призвание воина.

Самое ужасное, темное, безумное, раз оно обратилось в привычку, обладает упорной настойчивостью, дающей ему преимущества перед прекрасным, мудрым и светлым, если это последнее еще ново и непривычно. Это не упрек равнодушию — на свете так происходит по неоспоримым законам природы, по которым все двигается по лиши наименьшего напряжения сил. Катиться по колее так удобно. По новым тропинкам, хотя бы они вели в рай, толпа избегает идти. Лишь немногие одиноко прокладывают новый путь: за ними следуют другие — больше и больше, пока, наконец, образуется новая, хорошо накатанная колея. Тогда идут все.

„Каждая великая мысль,» говорит Гете, „которая, как Евангелие, вступает в свет, причиняет только досаду тупо застывшей толпе, а многим из легковерных кажется даже безумием“. Действительно: на земле не возвещалось еще ни одной великой истины без того, чтобы ее не встретили скептическими насмешками — ее осмеивали и отрицали до тех пор, пока не наставало ее время: тогда ее благодать разливалась на все, чистая и незапятнанная, как солнечный луч и роса.

Из числа равнодушных далеко не все относятся безразлично к идее потому лишь, что они не в состояния ее воспринять и воодушевиться ею, нет, многие прямо не знают о чем идет речь, не знают потому, что им совсем неизвестна история происхождения и развития данной идеи; они не знают также ее положения в настоящее время, ее целей, ее намерений и надежд.

Я хорошо помню то время, когда и я не имела никакого понятия о существующем движении против войны: тогда мне казалось, как многим кажется и теперь, что война такая несокрушимая часть мирового порядка, что нельзя и думать об ее устранении. С тех пор прошли уже годы и я, с помощью науки и изучения всего, что было сделано в этом направлении, прихожу к заключению, что мировой порядок — мира прогрессирующего, развивающегося и совершенствующегося — не только предполагает возможность всеобщего мира, но что пути к достижению этого уже начертаны довольно ясно, мало того — часть пути уже пройдена.

Всемирная история, начиная с братоубийства Каина до депеш из Трансвааля, помещенных сегодня в газетах, на первый взгляд хотя и кажется непрерывной цепью борьбы, тем не менее указывает нам на постоянное ослабление произвола и силы и на распространение права. Вначале сила была господствующим элементом в столкновениях каждой единичной личности против другой; о праве и союзе не было и помина. Затем образовались семьи, потом племена; еще позднее — государства. Человек против человека, община против общины и, наконец, государство против государства. Вследствие возрастающего обособления племен, община, упразднив в своей среде насилие друг против друга, перенесла его за свои пределы, употребляя насилие против враждебных племен. Таким образом, ясно видно: круг союза все разрастается благодаря все более и более развивающейся солидарности между его членами.

Это развитие не остановится до тех пор, пока не обнимет все человечество. Конечно, это еще впереди; но и теперь, с помощью предусмотрительной и заботливой власти, можно было бы добиться союза цивилизованных стран, покоящегося на правовых международных отношениях, если бы сознание пользы и возможности этой, несомненно ведущей к счастью, идеи, проникло в сердца народов и умы стоящих у власти.

История движения в пользу мира — это история просветления, распространения и укрепления этого сознания. Человек, одаренный разумом, не имеет права полагаться на слепые силы природы; он должен, опираясь на знание, понимать происходящее. Лишь познав законы и силы, управляющие жизнью общества, можно способствовать ее развитию, применяя имеющиеся налицо силы ко благу и пользе человечества. Совершенно так, как в области техники, где знание и расчетливое пользование силами природы совершает чудеса нынешней культуры.

Теперь позвольте мне перейти от отвлеченного к фактам и сообщить вам, возможно кратко и сжато, историю движения в пользу мира. Я не стану вам говорить о библейских пророчествах, обещавших превращение мечей в виноградные ножи, ни о греческом союзе Амфиктиона, ни о мечтах Генриха IV о разоружении, ни об аббате С. Пьере, Лейбнице, даже ни о Канте, предлагавшем систему упразднения армии и войн, — я обращу ваше внимание на относящиеся к делу мира события последних лет, свидетельницей которых мне пришлось быть.

К концу восьмидесятых годов я впервые услышала о существовании вполне организованного общества мира. Это меня живо заинтересовало, потому что изучение естественных и философских сочинений новейшего времени (Бокля, Герберта Спенсера, Огюста Конта, Эрнста Геккеля) и собственные размышления и впечатления привели меня к мысли о бесполезности и непригодности войны при состоянии современной цивилизации.

Случайно попавшая в мои руки прокламация лондонского общества мира послужила мне толчком к тому, чтобы ознакомиться со всем, что уже было сделано в этом направлении, и с тем, что предпринималось. Так перед моими глазами стала развертываться история этого новейшего движения.

В Америке и в Англии общества мира были основаны много лет тому назад; но по большей части они стояли на религиозной почве: квакеры, пуритане и подобные им отрицали войну, руководствуясь духом Евангельского учения, проповедуя братство людей. Но влияние их было очень слабо, так как они не сознавали политических, экономических и социальных сторон вопроса; а чтобы привлечь к себе благочестивых, набожных людей им не доставало помощи церкви. Последняя издавна приспособилась к войне: отдавая Кесарево Кесарю, она — сама жадная к власти — перешла на сторону силы, и относится отрицательно к друзьям мира даже и теперь. Есть исключения, но об этом после.

В сороковых годах во Франции и Англии выступили политики и экономисты — Кобден, Бэнтам, Бастиа, Анри Ришар, которые перенесли на почву науки и политики вопросы войны и мира и сопоставили их с принципами свободной торговли. Сильное движение возникло тогда, но затем, по-видимому, исчезло бесследно. Только, по-видимому, Вы знаете участь всего нового, будь то какое-нибудь открытие или изобретение: вначале оно возбуждает чрезвычайную сенсацию, затем исчезает на несколько времени из сознания современников, чтобы позже ожить в другой форме еще сильнее.

Так и здесь то же. Лет 50 тому назад (в 1848 году) в Брюсселе состоялся большой конгресс мира; а год спустя — в Париже под председательством Виктора Гюго. На этом конгрессе англичан Кобден развивал свою идею о международном третейском суде; эту идею он уже проводил в своем отечестве в нижней палате, горячо поддержанный министром лордом Русселем. Проповедники мира — к ним присоединился еще американец Элигу Буритт — объездили много городов, созывая множество митингов; но вскоре это движение опять застыло. Англия, бывшая наиболее плодоносной почвой для этого движения, втянулась в крымскую войну, а над материком разразилась гроза революции за которой последовала такая реакция, что не было возможности даже попытаться улучшить настоящее положение.

Но идея всеобщего мира, стушевавшись на время, не умерла. В 1862 году принцип третейского суда получил практическое применение в спорном вопросе Алабамы, который грозил вовлечь в войну две великие морские державы; этот спорный вопрос был счастливо и мирно разрешен третейским судом, заседавшим в Женеве. В музее этого города можно видеть перо, которое своим росчерком предупредило губительное действие тысячей орудий. При провозглашении приговора суда — в честь торжественной минуты раздался пушечный выстрел. Только при этом не было разорванных в куски человеческих тел. Между тем и теперь большинство считает важнейшим и существеннейшим доказательством международного применения прав и законов окровавленные, обезображенные, изорванные человеческие тела.

Алабамский вопрос впервые наглядно доказал, что международный конфликт может быть мирно и тихо решен не только в теории, но и на практике. С тех пор во второй половине XIX столетия международным третейским судом решено более двухсот спорных вопросов.

Пока люди, при появлении чего-нибудь нового в области идеала или техники, пререкаются о том — „возможно ли это, допустимо ли?“ — оно свершается. Например, я помню, как жестоко спорили о том, можно ли женщинам заниматься велосипедным спортом. Газеты по этому поводу устраивали настоящие совещательные комиссии, в которых поднятый вопрос обсуждался с точки зрения гигиены, приличия, эстетики, семейного счастья — и еще не знаю чего… В это время женщины стали ездить на велосипеде и тем просто решили вопрос.

Я знаю, что противники третейского суда мне возразят: „Малые, незначительные вопросы могут быть улажены третейским судом; но серьезные вопросы, вопросы чести или касающееся высших интересов народа — никогда.» Следовательно, незначительное, неважное может быть передано на рассмотрение разума и справедливости, а все значительное и существенное на произвол грубой силы? Странная мудрость!

Недавно король шведов провозгласил в своей тронной речи: „Вопрос о жизни и смерти целого народа не может быть решены третейским судом.» Конечно, нет. Но здесь забыто одно, — что, при существовании международного кодекса, никакой народ не посмеет угрожать другому отнятием его благосостояния, а тем более его жизни. Такая угроза была бы просто немыслима. Ведь это все равно, если бы в частной жизни «А» предложил на разрешение судьи вопрос о том: отнять ли ему у «Б» его денежный ящик, или лишить его жизни? Именно оттого, что право сильного господствует до сих пор, оттого, что нет международного закона, который бы сдерживал это право, каждой стране угрожает опасность оскорбления со стороны сильнейшего, который в праве ограбить и даже уничтожить более слабого.

Движение в пользу мира, вновь вызванное решением алабамского вопроса, стало развиваться дальше. Знаменитый социал-экономист Фредерик Пасси основал в Париже международное общество арбитража. Кто хочет проследить историю развития духовного движения в наше время, тот не должен забывать этого имени, потому что Фредерик Пасси, как моралист, как ученый, как политик (он много лет был депутатом), сделал чрезвычайно много для развития этого движения. В 1870 году он один из всей палаты предостерегал своих собратьев от опасности войны, удерживая их от легкомысленного стремления к собственной гибели. Но напрасны были его усилия — если свирепствует горячка войны, не слушают никаких слов о мире. Это наблюдалось недавно и в Лондоне.

После франко-прусской войны, надолго задержавшей движение к общему миру, настало время — оно продолжается и теперь — чрезмерного вооружения всех стран, так называемый „вооруженный мир“, который ненавидим поборниками мира почти так, как и сама война. Потому что мир, покоящийся на страхе, угрозе, соперничестве и недоверии — не мир, а приготовление к войне, маленькая пауза перед войной, стоящая так дорого и такая разорительная, что она приносит не менее вреда, чем сама война. Цель мирного движения освободить человечество от политики кулачной расправы. Наше желание идет рука об руку с развитием культуры.

Мы требуем международного соглашения, международного правосудия. Нравственность, благоразумие и правда в международные отношениях — наши заповеди. Но мы не можем довольствоваться более или менее краткой приостановкой войны, или же шатким „вечным миром», который сулит, по мнению многих, неподвижную идиллию, без соревнования, без стремлений, без прогресса, — немыслимую для живых людей.

В 1889 году, во время парижской выставки, движение в пользу мира вступило в новую фазу. Нисколько французских деятелей — члены палаты с Фредериком Пасси во главе — и несколько англичан — члены нижней палаты, между ними Рандаль Кремер — положил основание „Интернационального парламентского союза мира и третейского суда». С тех пор каждый год должен был собираться „Конгресс всеобщего мира“ и „Международная конференция членов парламента», то есть конференция, в которой участвовали исключительно члены иностранных парламентов, солидарные с принципом лиги мира и желающие помочь их осуществлению. С этой целью они должны были ходатайствовать перед парламентами своей страны о принятии различных мер, способствующих делу мира. Конечно, такие предложения, как учреждение третейского суда, разоружение, интернациональное соглашение, могут рассчитывать на успех лишь в случае одновременного их принятия в нескольких странах. Одно государство не может приступить к разоружению, точно так, как не имеет смысла заключение договора с одной только стороною.

В 1890 году, в Лондоне, состоялось первое очередное собрание „Конгресса мира“, а также первая „Междупарламентская конференция“. Несколько месяцев перед тем в Вашингтоне, на состоявшемся там всеамериканском конгрессе, был возбужден вопрос об учреждении постоянного союзного третейского суда и постановлено пригласить все европейские правительства принять в нем участие. Приглашение это было разослано всем державам; но в Европе на него не обратили никакого внимания.

Около этого времени, в Дании, Бельгии, во Франкфурте на Майне и в Дармштадте основываются также „общества мира“; как всегда, их приветствуют лишь насмешки „благоразумных“, большинство же вовсе не замечает их.

Между тем — великая потребность мира, разрастаясь все больше и больше, захватывает сердца народов и идея о солидарности людей наполняет умы. Так называемая „война будущего» становится все более нестерпимой; вооружения мирных стран соперничают друг перед другом в страшной стоимости и головокружительной быстроте улучшений смертоносных орудий.

Как раз в это время появилась моя беспритязательная „история жизни одной женщины» под заглавием „Долой оружие!“ Простите мне, что я говорю о себе; но судьба этой книги тесно связана с новейшей историей движения мира и до некоторой степени отражает направление общественной мысли. Я, собственно, думаю, что успех тенденциозной книги обусловливается не тем влиянием, которое она оказывает на современное настроение, но наоборот: успех книги зависит от духа времени. Если автору случайно удастся найти точное выражение идеи, носящейся в воздухе, вселившейся в сердца и умы, как неясное стремление и желание, то его книга будет иметь успех.

Окончив роман, я послала рукопись в весьма распространенный журнал для семейного чтения. Мне очень скоро вернули ее назад: «Невозможно, милостивая государыня, поместить ваш роман; его тенденция оскорбит известные круги общества и, кроме того, она совершенно противоречит главнейшим нравственным принципам и идеалам нашего отечества». Вторая, третья, четвертая редакции ответили мне тем же самым, хотя и в других словах. Один заголовок моего романа был сочтен за святотатство.

Пришлось отдать рукопись для издания отдельною книгою. Но и здесь мне не повезло: издатель боялся нажить неприятностей; он советовал мне переменить заголовок и с помощью человека, более опытного в политике, сгладить и изменить все, что могло возбудить неудовольствие преданных милитаризму патриотов. Я ни за что не соглашалась. Наконец издатель рискнул, книга была напечатана и — „имела успех». Потребовалось несколько изданий, появилось много переводов, „преступный» заголовок романа стал для многих девизом — и все это не в виду художественности скромного романа, а в виду знамения времени. Двадцать лет тому назад вся публика, вероятно, судила бы так, как эти робкие редакции журналов, не сознавшие еще поворота в общественной совести, — и книга провалилась бы или осталась незамеченною, как многие другие произведения моего пера.

На мою судьбу повлияла сильно судьба этой книги: она втянула меня в личное, активное участие пропаганды мира. Когда в Австрии основалось „общество мира», оно послало делегацию (в ней участвовали я и мой муж) в Рим на конференцию. С тех пор мы оба присутствовали при всех конгрессах мира и междупарламентарных конференциях: я узнала всех главных вождей этого движения, присутствовала при всех совещаниях, ознакомилась с полемикой и всей литературой по этому вопросу, и лично стала свидетельницей роста, просветления и распространения идеи мира.

На римском конгрессе, президентом которого был знаменитый писатель Руджиеро Бончи (бывший министр юстиции), было решено учредить в Берне центральное бюро всех обществ мира. Это бюро существует и по сей день; его поддерживают субсидией — правда, довольно скромною — правительства Швейцарии и Норвегии. Все же это — первый бюджет, посвященный миру. Душою этого учреждения состоит его почетный секретарь Элиа Дюкоммен, который, опираясь на практически смысл и высокую идеальность, своим неутомимым, вдохновенным трудом заслужил общую благодарность всех лиц, причастных делу мира.

В 1892 году оба конгресса были созваны в Берне. На одном из них президентом швейцарского союза, Шенком, были сказаны пророческие слова: «Меня радует видеть международных представителей, собравшихся здесь, чтобы совещаться о всеобщем мире; но я был бы счастлив дожить до того дня, когда с теми же целями соберутся официальные представители монархов и республик. Поверьте, этот день настанет». Семь лет спустя в Гааге исполнилось это предсказание.

В Берне я встретила тогда моего давнишнего друга Альфреда Нобеля, изобретателя динамита. Я посвятила его в дела конференции. Он принадлежал к скептикам, однако заинтересовался идеей: „Извещайте меня всегда о ходе этого движения», попросил он, „и если вам удастся меня убедить в правде и возможности ваших надежд и гипотез, я охотно окажу вам поддержку». Альфред Нобель убедился в правде этого дела (не из моих слов, конечно, а вникнув глубоко и самостоятельно в этот вопрос) и через пять лет в своем завещании назначил целый миллион для ежегодных прений тем, кто своими трудами наиболее способствовал братству народов и распространению идей мира. Первая премия будет присуждена 10 декабря (день смерти завещателя) текущего года; решающим судьею назначен норвежский стортинг. Как известно, все норвежское население относится сочувственно к идеалам мира.

В 1893 году конгресс мира состоялся не в Европе, а в Америке во время всемирной выставки в Чикаго. В следующем году в Антверпене и Гааге. Бывший тогда министром-президентом Англии, „великий старец“ Гладстон поддерживал в нижней палате проект третейского суда, присовокупив, что, по его мнению, учреждение постоянного международного трибунала даст лучшие результаты, чем случайный созыв такового для разрешения какого-нибудь международного конфликта.

Тогда в первый раз раздался голос человека, стоящего так высоко у власти, за применение „постоянного международного трибунала». Английский депутат, Филипп Стэнгоп, близкий друг Гладстона, внес это предложение в междупарламентарную конференцию, и там было решено выработать план международного суда и представить его на рассмотрение в следующую очередную конференцию. План был разработан и, после обсуждения его на брюссельской конференции 1895 года, разослан всем правительствам.

Хотя правительства положили этот проект опять под сукно, он все же не пропал бесследно. На гаагской конференции, в комиссии, разрабатывавшей вопрос о третейском суде, этот проект послужил основанием всех совещаний. Составитель этого проекта, бельгийский сенатор Декамн, председательствовал в этой комиссии. Значительная часть текста внесена почти без перемены в тот текст, который подписан в Гааге уполномоченными от правительств. Одна и та же идея неразрывной нитью связывает первый частный конгресс с первою официальною международною конференциею.

На брюссельском конгресс присутствовали в первый раз представители венгров. Мориц Иокай, знаменитый романист и граф Альберт Аппони, увлекающий оратор, передали конгрессу приглашение собраться на следующий год в столице мадьяров, вследствие чего оба конгресса состоялись в 1896 году в Буда-Пеште: один под председательством генерала Тюра, другой под председательством нынешнего министра-президента Коломан фон-Шель. Правительство ассигновало тогда для устройства обеих конференций 40,000 флоринов.

Когда в 1897 году конгресс мира собрался в первый раз на германской территории — в Гамбурге, многие его встретили скептически; пожимая плечами, говорили; какой толк от этих благочестивых речей, этих платонических пожеланий и академических решений, от этих народных обедов, прогулок и развлечений, устраиваемых то здесь, то там? К чему все это? — К тому, чтобы способствовать проникновению идеи мира во все страны. Организованное движение мира имеет в виду прежде всего воздействие на общественное мнение. Так как печать каждой страны дает отчеты о действиях конгресса, сопровождая их передовыми статьями, то главная цель собраний достигается бесспорно.

В Гамбурге не было министерских вечеров, не было гала-представлений, как в Буда-Пеште, зато обстановка собрания была исключительно благоприятна для распространения идей мира в массах. В большом зале, вмещавшем 5,000 человек, состоялся вечер для народа; присутствовал преимущественно рабочий класс. Были произнесены речи англичанином Годсоном, французом Фредериком Пасси и немцем — его имя я произношу с благоговением и горестью Морицем Эгиди. Он говорил на тему: „Воспитание для упразднения войны». Этот человек, выступивший в защиту мира, блестящий прусский офицер-гусар, обратившийся в апостола мира, несомненно доказывает торжество идеи общества. Его ранняя смерть — жестокий удар для общества. Мы, которые его знали, которые его любили, мы никогда не утешимся в его потере.

Движение мира все разрастается: в Германии теперь уже около 63 местных обществ; в Палермо учреждена воскресная школа, для преподавания идей мира. В Швеции, Дании, Португалии, Бельгии, Швейцарии деятельность обществ мира все усиливается.

Даже церковь начинает принимать участие в движении. Папа Лев XIII часто высказывается за разоружение; на адрес, посланный ему будапештской конференцией, он ответил через кардинала Рампола, что он вполне разделяет цели общества. В Англии состоялся союз 160 духовных глав церкви из всех частей света, они составили петицию, разосланную ими главам всех государств, в которой, опираясь на религиозные и социально-научные положения, они обращаются с просьбой заменить будущие войны международным трибуналом. Экземпляр, предназначенный австрийскому императору, я имела счастье лично передать в руки монарха.

История развития какого-либо движения не ограничивается проявлением только тех форм, которые усвоены его организацией; оно проникает в сознание всего мира: это идея, вера, мировоззрение. Оно проявляется сразу в ста разнородных видах. В картинах, книгах, философских тезисах, в поэтических сочинениях, в газетных статьях, в речах, произносимых с кафедры, в политических программах, в папских энцикликах — везде, всюду звучит мысль: довольно варварства!

Но слово поборников мира, как бы широко оно ни распространялось, заглушается постоянной угрозой войны. Одновременно с победами, одержанными духом миролюбия, дух войны проявляет себя тоже довольно ощутительно. Вспомним китайско-японскую войну, затем турецко-греческую, потом испанско-американскую — они как будто сопровождали успехи, достигаемые в области миролюбия. Америка, готовившаяся уже к заключению договора о постоянном третейском суде между нею и Англиею — договора, где говорилось об „освящении новой эры цивилизации“, — эта Америка ведет войну, охваченная империализмом! — какое жестокое разочарование для поборников мира!

Я говорю намеренно: поборники мира, а не друзья. Друзья мира, это слово звучит слишком слабо, каждый почитатель милитаризма может себе присвоить его, ибо „возможно долгий мир“ в лице каждого найдет себе друга; но добиваться обеспеченного мира — это значит порвать с настоящим порядком, вступить с ним в борьбу, а об этом никто не хочет думать, — на это дело решатся только „поборники мира». Видя, что противник действует успешно, они не падут духом, не сложат оружия, но будут вести борьбу до конца. Их союзники: прогресс, этика и культура.

Одна из крупных побед, одержанных идеею мира в последнее время, это — разрешение третейским судом конфликта между Англией и Америкой по поводу Венецуэлы. Тогда все общество тревожно ожидало войны, которая могла окончиться не одним только рядом морских сражений, но и всемирной войной. Сколько бед, сколько несчастья было предотвращено решением этого суда! Дни произнесения таких приговоров должны праздноваться человечеством, но никак не дни битв — дни убийств!

На пользу мира появилось также сочинение русского писателя Ивана Блиоха „Война будущего в ее техническом, экономическом и политическом значении». В этом труде доказывается с специально военной и научной точки зрения, с помощью вычислений и таблиц и ссылками на военные авторитеты, что, при нынешнем состоянии разрушительных орудий и при всевозрастающей солидарности интересов культуры, великая война в будущем не только не достигнет цели, вызвавшей войну, но, разрушив экономическое благосостояние народов, толкнет весь мир в объятья политической анархии.

И вновь нам улыбнулась победа, о которой никто, даже мы, не смели мечтать: по воле Русского Царя, 24 августа 1898 года был разослан циркуляр, в котором правительства всех стран приглашались созвать конференцию „для отыскания средств обеспечить народам продолжительный и действительный мир», и в этом циркуляре указывалось на непосильную тяжесть и на опасность нынешнего милитаризма в таких словах, что, казалось, эти речи принадлежали апостолу мира.

Нам говорили, и мы верили этому: если даже все население, все слои общества, даже военные круги проникнутся идеалами мира, властители, монархи никогда не согласятся упразднить учреждение, составляющее в их глазах блеск и опору их трона. И вдруг: могущественнейший из повелителей призывает все правительства на совещание, чтобы приостановить губительное вооружение, чтобы „ввести в международное соглашение основы права и справедливости, на которых покоятся устойчивость государства и благоденствие народов».

Поборники мира восторженно приветствовали появление этого манифеста. Его влияние на движение мира не поддается оценке. Эта идея проникла в сознание миллионов людей, до тех пор вовсе незнакомых с нею; она проникла в круги политиков, государственных людей и военных, которые до сих пор намеренно закрывали перед нею двери. Созыв конференции дал повод к бесчисленным манифестациям в пользу идеи мира. Но массы, в общем, оставались холодны и недоверчивы. Сомневались во всем, сначала в действительности созыва конференции, затем в действительности результатов ее совещаний. И все же — конференция состоялась и ее совещания дали результаты чрезвычайной важности.

Правда, что во втором циркуляре графа Муравьева была начертана программа, облегчавшая правительствам, слишком влюбленным в милитаризм, согласие принять участие в конференции, без которой, весьма возможно, это приглашение было бы отвергнуто. Шесть параграфов относились к законам войны на море и на суше, к дальнейшей разработке женевской конвенции, — и только в двух говорилось о разоружении и третейском суде. Противникам мира была сделана уступка этим расширением программы. И как же они ею воспользовались! С самого начала они поторопились заявить, что единственный благоразумный и возможный способ достичь каких-нибудь результатов на конференции, это — стать на почву облегчения страданий, причиняемых войной, и установить международные правила и законы войны. По закрытию конференции, они же насмехались, игнорируя все остальные результаты, что — „здесь совещались не о мире, а о войне».

В официальных отчетах и в статьях о гаагской конференции то, что относилось непосредственно к третейскому суду, было подавлено сотнями параграфов и бесчисленными прениями по поводу военных законов. Казалось, будто маленькое крохотное зернышко запряталось в огромную, колючую скорлупу.

Но это зернышко появится опять на свет, ибо вопрос о третейском суде получил в Гааге свое осуществление. Учреждение постоянного трибунала решено; он будет заседать в Гааге. Обращение к этому суду не обязательно ни для кого; но благодатные учреждения вовсе не требуют принуждения ими пользоваться: довольно того, что они существуют. Когда были выстроены железные дороги, закон никого не обязывал пользоваться ими; но так как ездить на них выгоднее — скорее и дешевле — все забросили почтовый омнибус.

Созыв конференции было великим делом, все значение которого поймут только позже. Некоторые мелкие побуждения, подозрительность, что все это только дипломатическая хитрость, недоверие друг к другу и вражда партий — все это, когда-нибудь, рассеется, как туман. Пройдет время, событие отдалится, настолько отдалится, что его будет легче рассмотреть; тогда его правильнее оценят. Но не теперь! Теперь часто слышишь, что гаагская конференция потерпела фиаско, что о ней — уже почти забыли.

Это мне напоминает анекдот из древнего времени. Понтий Пилат, правитель Иерусалима, явился в Рим доложить цезарю о всех важных происшествиях за время его правления. Октавию показалось что-то пропущенным в этом докладе: „Не был ли распят один мятежник, по имени Иисус?“ „Ах да… это правда», сказал Пилат, … „я об этом забыл“.

И если бы на самом деле конференция не дала положительных результатов — что, впрочем, неверно, — то виновны ли в этом созвавший ее или само дело, предложенное на обсуждение? Не вина ли это тех, кто противился, кто отклонял предложение? Ведь каких громадных результатов можно было бы достигнуть, если бы все участники конференции отнеслись горячо, вдохновенно и серьезно к своей задаче! если бы им удалось изыскать средства освободить человечество от гнета вооружения, — (русский делегат внес предложение не увеличивать военного бюджета в продолжение пяти лет), — избавить мир от грозного призрака войны!…

Но никто, ни одно правительство не откликнулось на гуманный манифест Царя горячим живым словом: его встретили холодно-вежливо и только. Можно ли было ожидать другого? Но между членами конференции были тоже и испытанные приверженцы дела мира, старые бойцы, подвизавшиеся на наших прежних конгрессах. Им удалось заложить тот фундамент, на котором с этой поры будет созидаться храм международного правосудия.

Во все время конференции я жила в Гааге, познакомилась и виделась ежедневно с многими выдающимися делегатами (с иными из них я дружна уже с давних пор), и я могла бы рассказать многое об этой замечательной конференции, единственной пока — нужно надеяться, что она не будет последней — в истории мира; но об этом я не могу говорить сегодня по недостатку времени. Все, что было особенно интересного, записано мною и появится скоро в печати.

Теперь я спешу перейти к тому, что последовало за конференцией, к событиям наших дней, тревожащим все умы — к несчастной войне в Траансвале. И тут я должна быть краткой. Лишь с точки зрения общего движения идеи мира, я буду говорить о войне, вспыхнувшей сейчас же вслед за закрытием конференции, как будто в насмешку над мирными соглашениями, выработанными и подписанными уполномоченными конференции. И тоже как будто в насмешку над великой мыслью о разоружении, созвавшей эту конференцию, появляется всюду усиление боевых средств и оружия. Военная горячка, морская горячка и горячка империализма свирепствуют кругом. Вместо международного соглашения — дошедшее до фанатизма обособление каждой нации.

Мы не станем отрицать, что все это делает такое впечатление, как будто бы в настоящую минуту поборникам мира нанесено тяжелое поражение. Это реакция. Слишком далеко вперед проникла новая идея — старое мстит за себя и действует запальчиво, открыто, властно. Нас называют оптимистами. Да, мы оптимисты настолько, чтобы верить в окончательную победу добра над злом, разума над безумием, — настолько, чтобы сказать вместе с Кантом: „человек не может думать слишком высоко о человеке», — но мы не настолько оптимисты, чтобы не видеть знамения времени, опасности будущего, успехов наших противников. Мы признаем откровенно, что движение идеи мира, сила потребности в мире казались нам слишком велики (то же самое испытал, вероятно, и Царь), и мы не скрываем, что нынешнее положение дел сильно и надолго повредит нам. Но мы знаем, что за этими событиями, которые ни что иное, как всходы давно брошенных семян старых идей, — живут новые идеи, живет вечная правда; толпа же видит только события, а в их вихре временно исчезают идеи.

Нас глубоко печалит трансваальская война. Во-первых, она ужасна, как каждая война, сопровождающаяся страданиями, разорением и ожесточенной ненавистью. Во-вторых, пламя, бушующее там, может перелететь и дальше. Кроме того, война эта возгорелась как раз в то время, когда движение мира праздновало величайший успех и подъем, и эта война грубо прервала его. Мы страдали уже, когда все усилия мирной партии привести стороны к соглашению и выяснению спорных вопросов оказались тщетны, уступив давлению властной, воинственно настроенной партии и травле печати. Английские приверженцы мира, члены обществ, парламента и лица из интеллигентного круга напрягали все свои силы, чтобы не допустить войны; но нужно было видеть, как им мешала слепая толпа, чернь, настроенная газетами. Доходило до того, что забрасывали гнилыми яблоками, ключами и даже открытыми перочинными ножами тех, кто требовал решения вопроса третейским судом. Совершенно, как в Париже, когда националисты бежали за каретой Зола с криками: „В Сену его, в Сену!“

Мы страдали, видя, что ни один властитель не поднялся, чтобы предложить посредничество для предотвращения войны, или же, когда она уже началась, не приказал остановить ее. Организованные общества мира делали все, что могли. Но многого они не могут сделать. Вы знаете, что их петиции и заявления имеют значение принципиальное; чтобы они обладали действительной силой, им нужно иметь больше средств, их организация должна быть несравненно сильнее — нечто вроде организации союзного флота (Flottenvereine). Люди бросают нам упрек в недостатке силы, забывая, что люди сами виноваты в этом, потому что они не присоединились, потому что они не помогали.

Насчитываются миллионы людей, согласных с нами, желающих от души прекращения этой войны и отклонения будущих войн, и все же они говорят: «Все это было бы очень хорошо, но ведь ничего не выйдет». Вышло бы, если бы только они вышли на помощь!

Почти весь цивилизованный мир, за исключением Англии, осуждает эту войну, сосредотачивая свои симпатии на храбром народе, защищающем свою родину и свободу. Поборники мира все на стороне буров, уже потому, что с самого начала и до последней минуты буры требовали созвания третейского суда. Что же касается Англии, мы осуждаем лишь тех, кто подстрекал к войне, мы обвиняем военную парию, работавшую уже много лет для осуществления этой войны, мы осуждаем дух Джинго журналистов, помогавших этой работе, но не всю нацию. Мы знаем, что в Англии идеи мира и свободы достигли высшего роста, чем где-либо в другой стране; мы знаем, что протест против этой войны и вообще против войн был поднят в Англии давно и не прекращался до сих пор. Там, как и во Франции, выступила группа интеллигентных людей, которая не перестает напоминать обществу о необходимости поворота назад. К составу этой группы принадлежат епископы, ученые, государственные деятели, аристократы, вожди демократии, поэты, художники…

Самый неутомимый и храбрый из этих борцов — это публицист Стэд, который, кроме своего „Review of Reviews», кроме бесчисленных брошюр, ведет с начала войны еженедельный журнал под заголовком: „Война против трансваальской войны». Правда, все эти голоса заглушаются уличным шумом и не находят себе отклика в ежедневной печати, и потому кажется с виду, что вся Англия охвачена лихорадкой войны. Многие голоса, раздававшиеся раньше против войны, теперь замолкли совсем. Это происходит от старинного, глубоко укоренившегося убеждения, что во время войны долг каждого гражданина помочь правительству. „Право или не право, но это — мое отечество». Во все времена какое-нибудь одно понятие считалось выше всего и перед ним отступало все остальное. Когда-нибудь, на следующей ступени культурного развития, понятие о „справедливости» возвысится над всем остальными.

Война ведет за собою ужасающих спутников. Их знают все, они часто изображаются в аллегорических образах: чума, голод и тому подобные фурии; но ее худшая, безобразнейшая спутница, это — ложь. Ложь, с железным, несокрушимым лбом. Понятно, там, где убийство, поджог, шпионство, коварство считаются законными, там можно, не смущаясь, прибегать и ко лжи. Сначала ложь работала, чтобы вызвать войну, затем, чтобы раздуть ее. Стоит прочесть английские газеты: ежедневно, в миллионах газетных листков повторяют народу что: все единодушно хотят продолжать войну до последней возможности, — войну, для отклонения которой было сделано все возможное; что эта война из самых низких побуждений навязана им врагом; что ее приходится вести, чтобы защитить от жадного врага территорию, которой угрожает неприятель, — войну, ведущуюся из любви к справедливости, гуманности и цивилизации. — Понятно, народ начинает верить этой настойчиво повторяющейся лжи. Сила внушения прессы неизмерима.

Только честное патриотическое воодушевление и искренняя готовность принести себя в жертву электризуют толпу и заставляют отдельных личностей добровольно идти в сражение. Если бы война для своих целей пользовалась лишь порочными, кровожадными инстинктами, толкающими на разбой и грабеж, то человечество наших дней, при высоком развитии его нравственных и религиозных идеалов, давно отбросило бы войну; но, к сожаленью, она притягивает в свое ярмо и людские добродетели: преданность, лояльность, смелость, храбрость, даже набожность, потому что все военные действия сопровождаются благословением священников.

Легко сказать: англичане хотят завладеть золотыми россыпями. Возможно, что это был тайный мотив той группы интриганов, которые добивались войны; но ведь это не мотив для всего населения, для тех, кто, по принуждению или добровольно, идет в ряды борцов. Солдаты знают, что им ничего не перепадет из добытых войною сокровищ; а между добровольцами цвет страны, сыновья и наследники титулов и миллионов, рискующие своей счастливой жизнью — ведь про этих нельзя сказать, что их обуяла жадность ростовщиков. Война — это такое накопление несправедливостей, что от них страдают не только те, против которых она ведется, но также и те, кто ее ведет. Тяжкое обвинение падает на ту часть прессы, которая намеренно и сознательно раздувает пожар войны.

Мы далеки от мысли, что учреждение, просуществовавшее тысячи лет, может сразу исчезнуть с лица земли по мановению властного лица. Нет: Эгиди верно выразил свою мысль в заголовке произнесенной им речи — нужно „воспитание для упразднения войны»; воспитание — это медленно подвигающееся дело; но для него должно работать; уже и теперь сделано на этом пути кое-что. Нужно только, чтобы число работников увеличивалось, и чтобы они с любовью и бодро довели дело до конца.

Не будем расточать наше время и чувства на жалобы о переживании нами тяжелых часов: мы должны иметь в виду будущее и действовать. В полночь не следует забывать, что настанет утро, мы знаем тоже, что буря всегда сменяется тишиной. Наша ближайшая задача — прекратить возможно скорее резню и потому мы присоединяемся к тем, кто взывает к посредничеству властей.

Сторонники мира должны также добиться практического действия международных постановлений, выработанных гаагской конференцией. Ведь, если война в Трансваале и окончится скоро — будь то своевременное вмешательство других властей или простое охлаждение пыла борьбы — всегда могут возникнуть новые осложнения, а мы видим, что народы остаются все теми же: как только прозвучит боевая фанфара, они тотчас теряют ум.

Для сторонников мира весьма важны поучительные данные, вынесенные из трансваальской войны, которые должно распространять в публике возможно шире. Противники наши тоже это делают, на свой лад. Всюду и везде трубят друзья милитаризма, что поражение английской армии требует полнейшей реорганизации и увеличения армии, для чего, пожалуй, Англии придется ввести всеобщую обязательную воинскую повинность. „Побольше солдат и побольше пушек!“ Это старый, давно известный, припев, который вовсе не подходит к нынешнему времени и обстоятельствам.

Предсказание Блиоха о том, что будущие войны — эти поединки противников, скрытых за окопами — при существующем ныне бездымном порохе и разрывных снарядах, бросаемых незримым неприятелем, будут исключительно тянуться до полного истощения сил обеих сторон, — подтверждается трансваальской войной. И этот пример ясно показывает, что старый, испытанный лозунг „побольше солдат и пушек» теперь не может помочь, а наоборот усиливает зло. К изменяющимся обстоятельствам надо приспособляться. Кто этого не сумеет сделать, тот, по закону природы, погибнет. Так и общество, если оно пойдет прежнею дорогою, должно будет погибнуть. Но человек не должен подчиняться слепым силам природы; у него есть разум и он может по своей воле приспособиться и тем подняться на более высокую ступень культуры.
„Правда идет своей дорогою, ничто ее не удержит»; то же самое можно сказать о ее прекрасной сестре — справедливости.

Существующий в природе закон непрерывного развития — наш верный союзник. Что даст нам будущее? Примеру великодушного венценосца могут последовать и другие монархи и сразу отозваться на идеалы мира. Приближающаяся парижская выставка будет иметь большое значение в деле международного сближения; она покажет, что экономические интересы целого света достигают лучших результатов посредством мирного соревнования, чем нанесением вреда друг другу.

Могут появиться открытия, которые уничтожат все наши грозные вооружения… еще только, как намек, проглядывает изобретение нового вещества, небольшое количество которого — один какой-нибудь воз — способно взорвать на воздух целый флот и даже несколько флотов, стоящие миллиардов, заработанных потом народа.

В ожидании событий, напряжем каждый свои слабые силы. Цель наша будет достигнута уже потому, что по пути разрушения жизни и добра нельзя идти бесконечно. Наша цель будет достигнута рано или поздно; осчастливит ли она наших детей, или они будут все еще осуждены на то, чтобы „улучшенные» орудия превращали их в кровавую, бесформенную массу — это зависит от числа и усердия тех, кто приобщится к делу мира.

В заключение я обращаюсь еще раз к равнодушным: мне бы хотелось их разбудить, стряхнуть с них бездействие и напомнить им стих:

Iedem die Hälfte vom Unrecht gebührt,
Der es zu hindern die Hand nieht rührt!
(«Каждый виновен в совершающейся несправедливости,
если не поднял руки, чтобы отвратить ее»).

Сила идеи неотразима; ей только нужно покрепче проявлять себя, действуя против бешеного потока настроения дня. Поборники мира составляют еще слишком малую группу: они требуют поддержки. Пусть же каждый, кто сознает вред войны, присоединяется к нам и пусть принесет, что может — свое имя, свое перо, свое слово, деньги — что-нибудь, какую бы то ни было помощь, для ускорения общего блага.

Катастрофы, о которых нам постоянно пророчат новейшие Кассандры-вожди милитаризма, — надвинулись слишком близко. Разве не видно, куда идут все народы, если они не остановятся в этом движении? и чего они могли бы достигнуть, если бы переменили свой курс, если бы вместо лозунга: Сила, они избрали бы лозунгом: Право. Там — бездонные пропасти, здесь — мирно зеленеющие поля.

Возрастающее богатство народов расточается безрассудно на изготовление разрушительных средств, оставляя самый народ в полной нищете. Человеческое общество не достигнет своего нормального роста, пока не будет обеспечен мир. Поэтому, посреди неистовства насилия, бушующего во многих странах, раздается страстный призыв к справедливости. Но эта справедливость должна быть поднята на высоту науки и религии — положительная, как наука, — святая, как религия!

Произнеся слово религия, я закончу нашей молитвой. Мы, поборники мира, молимся так: «Будь велик, сострадателен и великодушен! Охрани нас от жестокости против людей и животных; храни нас также от разорения, ненависти, грубости, от болезней, мук и нужды». Но ни к христианскому или иудейскому богу мы обращаем эту молитву, также не богу, которому молятся немцы или буры, и не к мировому разуму, который гневно отворачивался от нас, когда, под его именем, бог войны созывал наших собратьев к безобразной бойне. Мы обращаемся с этой молитвой к человечеству, к божественному в человеке.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s