Общественная значимость покаяния

Покаяние Закхея

Общественная значимость покаяния

Мирослав Вольф

Источник: Вольф М. Презрение и принятие. Богословские размышления о самосознании, восприятии Другого и примирении. Черкассы: Коллоквиум, 2014. Избранные фрагменты.

Хотя среди слушателей Иисуса, очевидно, были не только толпы бесправных бедняков, составлявших низшие слои палестинского общества, без сомнения, у большинства из них были веские причины считать себя невинными жертвами угнетения (Theissen 1978, 31-76). В политическом смысле, жители Палестины, утратив национальную независимость, страдали от жестокого гнета римлян  и от постоянного напряжения в отношениях между иудейской аристократией, иродианами и римскими оккупационными войсками. В экономическом плане большинство палестинцев оказались одновременно в тисках римлян и собственной национальной элиты, которые, соревнуясь в объеме накопленных богатств, не пренебрегали эксплуатацией значительной части населения, вынужденной платить непосильные налоги.

Наконец, правление римлян грозило насильственной ассимиляцией в чужеродную культуру. Иудеи, по праву гордившиеся своей древней и благородной религиозной традицией, ожидавшие в будущем обращения всех язычников, были глубоко оскорблены проникновением эллинистической культуры в их религиозное и культурное пространство. В условиях иноземного господств и угрозы, нависшей над их культурным самосознанием, обманутые и лишенные всех прав, большинство жителей Палестины, будто представители низшего или среднего класса, ощущали себя жертвами.

Неудивительно, что в контексте угнетения, проникшего во все сферы жизни, проповедь Божьего царства нашла в людях необычайный отклик. Политические, экономические и культурные разочарования и надежды, соединившись, придали принятию Божьего царства необыкновенную силу. Бог низвергнет иноземных захватчиков и местную элиту с их престолов; Бог освободит народ от угнетения и положит конец земным правителям. Мечты о будущем, когда Бог один будет царить в истине и справедливости, усиливались жестокой реальностью римского господства, эксплуатации и культурного гнета.

Сделав царство Божье главной темой своей проповеди, а нищих — главными восприемниками благовестия (Jeremias 1971, 103-21), Иисус придал Своему служению явно политический оттенок. Разве могли слышавшие его не заметить политический подтекст  его программной проповеди, в которой Он заявил, что Дух Божий помазал Его «благовествовать нищим… проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лк. 4:18-19)!?

Но по-настоящему удивительным и новым в служении Иисуса был не политический подтекст Его проповеди и не особое внимание, которое Он уделял нищим. Именно такого интереса
можно ожидать от любого, даже не блещущего умом, политического лидера из низов; всякому лидеру нужен социальный авторитет, для этого ему нужны последователи, а чтобы иметь последователей ему необходимо защищать интересы недовольных, которыми в случае Иисуса оказалось бы подавляющее большинство низших слоев общества. Но у Иисуса не было политических амбиций (Theissen 1987, 95), хотя Он сделал гораздо больше, чем можно был ожидать от политика.

Разумеется, Он пробуждал надежду в сердцах угнетенных и требовал от угнетателей радикальных перемен, как делал бы любой сторонник социальных реформ. Но в самое сердце своей «политической платформы» он поместил безусловную любовь Бога и человеческую потребность в покаянии.

(Э.П. Сандерс утверждает, что покаяние первоначально не было частью проповеди Иисуса, и потому «должно быть «вчитано»  в нее» (Sanders 1985, 111). Брюс Чилтон и Дж. Макдональд отвечают ему, что «покаянное отречение неотъемлемо от положительного отклика на Царство Божье как нечто чрезвычайно ценное» (Chilton and McDonald 1987, 41). Мои более общие богословские рассуждения о значимости покаяния, однако, не основываются на месте покаяния в проповеди исторического Иисуса. При условии, что слушателей Евангелия можно представить себе как угнетенных, те же богословские выводы следуют из включения покаяния в более поздние редакции проповеди Иисуса).

Учитывая эмоции, царящие сегодня в Западном обществе, такое сочетание — Божественная любовь и человеческое покаяние — обращенное к жертвам, представляет собой самое поразительное и, в качестве политического заявления, самый возмутительный и в то же время вселяющий надежду аспект проповеди Иисуса. Смущает нас, разумеется, не безусловная любовь, которую мы привыкли ожидать, а призыв к покаянию. (Призыв к покаянию не смущал современников Иисуса, как смущает нас в конце двадцатого века, поскольку покаяние было «одним из традиционных богословских учений раннего иудаизма» (Chilton and McDonald 1987, 41)).

Если бы Иисус настаивал только на «радикальном изменении курса и направлении жизни, основных мотивов, взглядов и целей» (Dunn 1992, 20), как некоторые описывают покаяние, нам бы и в голову не пришло возражать, хотя мы непременно указали бы Ему на необходимость пожалеть обездоленных и бросить вызов сильными мира сего. Но требовал большего, нежели радикальных перемен. Покаяние означает поворот в сознании, имеющий чрезвычайную нравственную и религиозную значимость. Покаяться — значит признать, что мы не просто совершили серьезную ошибку, но согрешили. Иисус ясно сказал, что пришел призвать не праведников, но грешников (Мк. 2:17), а евангелисты неоднократно сообщают, что Он прощал грехи (Мк. 2:5).

Несмотря на слова Иисуса о том, что Царство Небесное принадлежит нищим, его обращение с ними как с грешниками вызывает у нас бурю возмущения. Разве не нашлось у него слов утешения и ободрения для нищих, зачем же оскорблять их, называя грешниками? Чем же Он отличается от священника-аскета из «Генеалогии морали» Ницше, сделавшегося целителем больного стада, отравляя их умы верой в то, что они сами повинны в своих бедах? (Nietzshe 1956, 262ff). Не следовало ли в попытке исцелить это стадо первым делом провозгласить во всеуслышание, что оно подверглось заражению?  Вместо того, чтобы призывать грешников к покаянию, не должен ли был Иисус обличить идеологический образ нищих-грешников и бросить вызов практике угнетения, которую призван был оправдать этот образ?

Не будем забывать, что Иисус не преминул сделать именно это: Он гневно обрушился на религиозные механизмы, объявлявшие грешниками тех, кто ими не был. Его отказ от соблюдения законов об очищении (Мк. 7:1-23), например, «в самое сердце поражает сектанское деление на праведных и грешных» (Dunn 1992, 75). Символические преграды, воздвигнутые ложными религиозными учениями, которые приписывают греховность невинным, должны быть разрушены, настаивал Иисус.

Кроме того,  Он прекрасно осознавал , что люди страдают не только от последствий своего греха, но и чужого, совершенного против них. Так, в Его программной проповеди упоминаются пленные, которых надлежит освободить (потому что их незаслуженно заключили в темницу), и измученные, которых необходимо отпустить на свободу (потому что с ними поступили несправедливо). Он не отягчал страдания обиженных бременем вины за их собственные беды. Пользуясь терминологией Ницше, Иисус вовсе не коварный священник-аскет, наживавшийся на чужих несчастиях, а пророк, осуждавший угнетение и его идеологическое оправдание (ср. Мф. 23). В ограниченном, но очень важном смысле, евангелие Иисуса стало Благой Вестью для пожинающих последствия чужого греха (Fung 1980, 85ff).

Но Иисус призывал к покаянию не только тех, кто лживо объявлял невинное порочным, согрешая против своих жертв, но и самих жертв угнетения. Не стоит четко делить слушателей Иисуса на две группы, заявляя, будто угнетенным покаяние обещает надежду, тогда как для угнетателей оно означает радикальную перемену. Ничто в служении Иисуса не предполагает подобной классификации людей, хотя разным людям предстоит каяться в разных грехах.

Поистине революционный характер проповеди Иисуса заключается именно во взаимосвязи между надеждой, которую Он дарует угнетенным, и радикальными изменениям, к которым Он их призывает. Хотя некоторые грехи вменялись им незаслуженно, другие были вполне реальны; страдая от греховных рук других, они одновременно совершали свои собственные грехи. Божественное прощение он предлагал именно им. Важно и то, что именно эти люди, а не стоящие у власти лицемеры, приняли его предложение. Ведь, как правило, царство Божье входит в мир через заднюю дверь жилища прислуги, а не через главные ворота господских покоев.

Почему же призыв к покаянию обращен и к угнетенным (наряду с угнетателями, которые согрешили несравнимо более тяжко)? Зачем заводить разговор об их грехе и прощении? Потому что маленьких мстителям, равно как и их отцам и матерям, необходима не только материальная и психологическая помощь, но и освобождение от вполне понятной, но при этом бесчеловечной ненависти, сковавшей их сердца. В более общем богословском смысле, жертвы нуждаются в покаянии, потому что изменения в обществе, соответствующие картине Божьего царства — нового Божьего мира — не произойдут без изменений в их сердце и поведении.

Признаем, что многие лжепророки использовали проповедь покаяния в оправдание практики угнетения: религия грешной души должна была отвлечь внимание от экономики грязных сделок и политики безжалостной власти. Но неразумно было бы позволить этому чудовищному злоупотреблению заслонить от нас необыкновенную общественную значимость покаяния жертв. Если таковое произойдет, в каком-то смысле мы сами будем повинны в том же грехе, что и лжепророки — мы только укрепим прежнюю систему угнетения, лицемерно провозгласив себя авангардом новой свободы. Мне хотелось бы подробнее остановиться на сущности понятия политики чистого сердца.

Нелегко догадаться, в чем Иисус призывал покаяться Своих слушателей; Он часто говорит о грешниках и реже об их грехах. Общественное мнение его современников о том, что считалось грехом, плохой помощник в этом вопросе; нельзя предположить, что Он разделял распространенное понимание греха, поскольку, как известно, Он не раз спорил со Своими современниками именно по этому вопросу. Поэтому составить представление о предмете покаяния, можно лишь по тому, какой Он хотел видеть их жизнь; грех в этом контексте равнозначен отказу жить как истинные ученики Христовы по заветам Нагорной проповеди (Gnilka 1993, 212).

Здесь не место для полного и исчерпывающего изложения Христова богословия греха. Однако два важных момента Его проповеди наглядно демонстрируют общественную значимость покаяния — Его учение о богатстве и о насилии. Иисус сказал: «Не можете служить Богу и мамоне» и еще: «Любите врагов ваших… и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 6:24; 5:44). Служение богатству и ненависть к врагам — вот в каких грехах должны были каяться последователи Иисуса. Для бесправных жертв угнетения, которым трудно было служить богатству за неимением такового и столь же непросто было воспользоваться мечом, поскольку мечей на всех не хватало, эти две заповеди означали осуждение зависти и вражды.

Но какую политическую значимость могли иметь эти, казалось бы, сугубо личные черты характера бесправных и обездоленных, захочется нам возразить? Эти несчастные, возможно, стали бы здоровее, избавься они от негативных эмоций, как посоветовал бы им психиатр. Но почему пророк призывает людей покаяться в них? И какую конкретно значимость может иметь такое покаяние? …

Когда в обществе отчетливо прослеживается связь между насилием и социальным статусом, жертвы заключают, что бороться с угнетением можно только насильственными средствами. В общественной жизни зависть и вражда, — как вместе, так и по отдельности — только еще прочнее закрепляют господствующие ценности и практику, которые изначально способствуют возникновению и сохранению угнетения. Зависть и вражда, как цепи, приковывают слабых и бесправных к господствующему порядку — даже когда им удается его свергнуть! Но слишком часто у них даже не возникает желания свергнуть господствующий порядок; по словам Баумана, они «требуют перетасовки карт, а не смены игры. Они не винят правила игры, им кажется лишь, что противнику достались лучшие карты» (Baumun 1993, 216).

Изменить господствующие ценности и практику можно, только если сердца тех, кто страдает под их гнетом, станут свободны от их воздействия. Для этого необходимо покаяние. Раскаяться — значит противостать соблазну греховных ценностей и практики и позволить новому порядку Божьего царства укрепиться в наших сердцах.

(Ранняя Церковь удивительно успешно отвергла преобладавшие в обществе ценности, например, одержимость богатством и властью. Герд Тиссен отмечает демократизацию благотворительной деятельности в Ранней Церкви: самые бедные ее члены были не просто получателями, но и субъектами благотворительной помощи (Theissen 1995). Они усердно трудились, даже постились, чтобы помочь другим в их нужде, что, само по себе, невозможно без полной свободы от искушения богатством. Те же явные признаки царства Божьего в сердцах людей можно наблюдать во многих малоимущих христианских общинах и в наше время.)

Для жертвы покаяние заключается в том, чтобы помешать угнетателям диктовать условия протекания общественного конфликта, ценности, вокруг которых он разгорелся, и средства его разрешения. Такого рода покаяние придает силы жертве и обезоруживает угнетателей. Оно возвращает жертве человеческое достоинство, защищая ее как от подражания угнетателям, так и от желания лишить их самих человеческого достоинства. Отсюда покаяние создает оазис нового Божьего мира в пустыне старого, делая возможным преображение последнего…

Жертвам следует покаяться в том, что слишком часто они подражают угнетателям, позволяя себе превратиться в отражение своего врага. Они должны раскаяться в желании найти оправдание своей реакции, отрицая свою ответственность за нее или уверяя, что такого рода реакция — необходимое условие освобождения. Без покаяния в этих грехах человеческое достоинство жертв не будет восстановлено, и необходимые перемены в обществе никогда не произойдут… Хотя жертвы зачастую не могут помешать ненависти пробудиться к жизни, ради себя самих они могут и должны отказаться ее подпитывать, стремясь полностью искоренить ее в своей душе. Если сегодня жертвы не совершают покаяние, завтра они станут преступниками, которые, обманывая самих себя, попытаются оправдать свои злодеяния пережитыми страданиями (Lamb 1996, 54).

Конечно же, для смены господствующего порядка необходимо нечто большее, чем перемены в сердцах бесправных жертв. Неужели мы забыли уроки о структурных элементах греха, усвоенные нами от марксистской традиции и ставшие в наши дни неотъемлемой частью познаний об обществе? Кроме того, хватку господствующих ценностей и практики необходимо ослабить и в сердцах власть имеющих; им, безусловно, есть в чем каяться. Это кажется нам столь очевидным, что об этом можно было бы и не упоминать, если бы не идеологическая машина, которую привилегированные классы используют для создания повествований, снимающих с них вину.

В Евангелиях четко сказано, что угнетателю покаяние не просто необходимо, но для него оно означает нечто большее, чем очищение желаний и исправление поведения, чем даже возмещение того ущерба, которое он нанес своим жертвам. По свидетельству истории о Закхее, возможно, несколько преувеличенному, покаяние для таких людей предполагает готовность воздать в четверо и раздать половину своего имущества (Лк. 19:8). Искреннее покаяние угнетателей выльется в несправедливо обильное возмещение в стремлении компенсировать первоначальную несправедливость преступления…

Если бы преступники раскаивались в своих преступлениях, прощать их было бы гораздо легче. Но так бывает нечасто. Посему и жертва, и преступник остаются в тисках непроизвольного взаимного исключения, неспособные простить или покаяться, неразрывно связанные извращенной общностью взаимной ненависти. Вместо желания прощать в нас живет инстинктивное стремление к мести. Злодеяние недолго остается неоплаченным, оно требует немедленной компенсации той же монетой. Но жажда мщения порабощает. Как отмечает Ханна Арендт в работе «Состояние человека», месть «начинается как реакция на первоначальное преступление, но вместо того чтобы положить конец последствиям первого злодеяния, обе стороны продолжают идти вперед, позволяя цепной реакции, заключенной в каждом действии, делать свое действие… Месть сковывает преступника и жертву узами непреклонного автоматизма процесса, который сам не знает конца» (Arendt 1959, 216)…

Если бы наши поступки и их последствия можно было бы исправить, в мести не было бы нужды. Достаточно было бы при желании изменить случившееся. Но наши действия необратимы. Даже Бог не может их отменить. Потому жажда мести кажется неукротимой. Единственный путь к решению проблемы неотвратимости, утверждает Арендт, лежит через прощение. Я бы добавил, что прощение – это еще и единственное решение проблемы предвзятости. Подлинно свободный поступок , который представляет собой нечто большее, чем простая реакция (стр. 216), прощение сокрушает власть воспоминаний о прошлом и выводит за рамки требований справедливости, заставляя злосчастную спираль остановиться. Такова социальная значимость прощения…

Умирая на кресте, на который был отправлен по приговору неправедного судьи, Иисус на собственном примере показал, в чем состояло Его учение. Он молился: «Отче, прости им…» (Лк. 23:34). В комментарии к этой молитве Юрген Мольтман пишет: «Эта молитва Христа победила универсальную религию мести и отменила всеобщий закон возмездия. Во имя Распятого с того дня в мире должно царить прощение. Христианство, которое вправе называться Его именем, — это религия примирения. Простить того, кто причинил боль, — акт высшей независимости и величайшей внутренней свободы. Прощение и примирение ставит жертв выше преступников, освобождая их от непреодолимого желания творить зло» (Moltmann 1995а, 29).

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s