ЗУБЫ ГОЛУБЯ

Собака и голуби

ЗУБЫ ГОЛУБЯ

Яков Кротов

Источник: http://krotov.info/yakov/2_life/3_dobrota/istor_20.html

Материал подан в сокращении

Двадцатый век количественно — рекордсмен и по насилию, и по стремлению к ненасилию. Причем насилие века было жутким именно потому, что вытекало из миролюбия: ради социального и политического мира, всечеловеческого общежитья, затевались и революции, и войны.

Предыдущие столетия думали, что враги, как внешние, так и внутренние, будут всегда, и одно это придавало насилию оттенок игры или болезни, отклонения от нормы: сегодня режут евреев, но знают, что послезавтра будут жить рядом с ними, сегодня берут Париж, но знают, что завтра вернут.

Век идеологий идеологизировал насилие страшно, сделал его нормальным средством достижения сверхзадач. Газовые камеры заводили из убежденности, что евреев можно истребить раз и навсегда. Гулаг заводили, веруя, что эти контрреволюционеры — последние. Атомные бомбы на Японию сбрасывали в надежде, что благодаря этому вторая мировая война окажется последней (как говорил Бердяев, «войну убьет техника войны»).

Третьей мировой войны действительно нет, и это самый веской аргумент в пользу насилия в его крайней форме — атомного оружия. Человек достаточно обезьяна, чтобы не заметить недостающего звена в этом обожествлении атомной бомбы. Еще ведь никто не доказал, что именно страх перед нею предотвращает новую мировую. О себе каждый знает, что он хороший и не запустил бы ядерную ракету, о политиках и военных каждый думает, что они только этого и ждут.

Третьей мировой войны нет, потому что человек достаточно голубь. Проповедь любви и мира падает на бесплодную почву, но эту землю удобряют кровь мучеников, молитвы святых, покаяние грешников (это не обязательно три разных класса людей, это как раз обычно один и тот же класс, в каждом человеке есть понемногу от всех трех). Не в индуистских или буддистских землях, а в христианской Европе век от века растет число убежденных противников войны и насилия. Это и меннониты, и квакеры, и голландец Гуго Гроций, и Лев Толстой.

Третьей мировой войны нет, потому что человек достаточно змей. Мудрость (бессознательная и смиренная) христианского мира проявилась в том, что символом ненасилия в двадцатом веке стал Ганди, а не любившие Иисуса до умопомрачения Толстой и Швейцер. Был выбран не самый мудрый, не самый талантливый, но самый угнетенный. Был выбран чужой, а не свой, потому что ненасилие и заключается в уважении чужого, иного. Ганди меньше всего представлял подлинно индийскую или индуистскую традицию. Это доказывается не сравнительно ничтожным фактом его английского образования, а бесчисленными фактами насилия в индийской истории двадцатого века, как до обретения независимости, так и после, насилия как под религиозными лозунгами, так и без оных.

Конечно, «христианский мир» есть понятие условное, а условием является встреча с Христом. Эта встреча всегда происходит наедине — или не происходит, тогда христианский мир испаряется. Христианство Европы именно в двадцатом веке проявилось с особенной остротой именно в осознании того, как редко человек встречается с Богочеловеком, как редко он следует за Богочеловеком, как ловко он научается манипулировать именем Христа — именем, сам-то Христос ускользает от манипуляций.

Напрасно Ганди обвиняли в том, что он обратил в свою веру английских политиков и интеллектуалов, так что те стали стыдиться насилия. Не так уж они его и стыдились. Генерала О’Дайера, 13 апреля 1919 года убившего 379 индийцев в отмщение за нападение на христианскую монахиню, всего лишь отправили в отставку. Но даже генералам было ясно, что не христианство было причиной такой снисходительности, а нечто противоположное. В борьбе с насилием Ганди был более христианином, чем многие христиане. Все претензии к Ганди (а они неисчислимы и обоснованы) строятся на том, что  — но он не был более христианином, чем Христос.

Христианство дышало и дышит в снисходительности не к своим, а к врагам. Сегодня иногда говорят, что из-за этой снисходительности произошла революция в России — но в Англии-то, где снисходили не меньше, а больше, революции не произошло. Призывы к ненасилию, конечно, нелепы. Ненасилие как таковое не представляет ни малейшей ценности — впрочем, как и сила. Ценна свобода. Насилие ценят как средство добывания свободы — экономической, политической, государственной. Насилие любит, когда его ценят, оно не ляхи, оно помогает своим сынкам. Успех русской революции (не преодоленной по сей день) опровергает Льва Толстого. Ганди был опровергнут своими учениками, которые все-таки встали на широкий путь насилия. Они шли по нему с успехом только потому, что англичане все-таки встали на тропку ненасилия.

Третье тысячелетие начинается с большего количества свобод, чем любое предшествующее (как ни трудно в это поверить, читая репортажи из Чечни или из российских тюрем). Очень легко поверить, что все эти свободы достигнуты благодаря насилию. Очень легко верят, что насилие — цена свободы, что чем больше насилия — тем больше свободы. Психология насилия есть психология освобождения — прежде всего, себя от всевозможных проблем, а заодно и ближних.

Только свобод много, а Свободы — мало. Ненасилие ведет не ко всякой свободе, но зато ненасилие ведет к самой главной свободе — к свободе от зла и греха, от лжи и ненависти. Человечество в самом начале этого пути. Пока мы учимся хотя бы стыдиться насилия, делать вид, что мы неохотно к нему прибегаем. В этом ханжестве милитаризма можно топтаться до гроба — своего или, скорее, чужого. Но каждый человек в силах пройти путь ненасилия, не дожидаясь человечества. А остальные — подтянутся.

В конце девятнадцатого века само собою разумелось, что есть прогресс нравственный и общественный, сопровождающийся и научно-техническим. В конце двадцатого только технический прогресс не отрицают, поскольку он слишком налицо. Слишком легко проповедовать, что человеческая природа не изменилась, выкидывая веер фактов: в двадцатом веке больше людей было истреблено за их религиозные убеждения, чем в любом другом столетии, а может быть, и больше, чем за всю предшествующую историю человечества. Более того, в предыдущие века религиозная нетерпимость лишь использовалась национальной или политической ненавистью как предлог, и лишь в двадцатом столетии убивали именно за веру.

Конечно, религиозным фанатизмом по-прежнему часто просто манипулируют, и этим грешны не только националисты, но и люди без души и идеалов. Академические, достаточно условные деления цивилизаций на «православную», «исламскую» и так далее опошлили, сделав прикрытием для самого вульгарного милитаризма. Все-таки Данилевский, Тойнби, Вл. Соловьев, говоря об «исламизме», «панмонголизме» и т.п., думали совсем не так и не о том, о чем стрекочут Фукуяма или генералы российских карьер.

В целом, однако, милитаризм двадцатого века скорее безрелигиозен. Первая мировая война была последней, в которой официально использовались религиозные обряды и риторика. Нынешние российские окропления атомного оружия святой водой, проповеди о противостоянии злу православием смердят как евангельский Лазарь. Они мертвы, эти обряды и эти слова, и Христос не вдохнет в них жизнь, слава Богу. Хотя, будучи дохлыми, эти манипуляции со святыней причиняют много зла. Отвечать за них на Страшном Суде придется. Но этот приступ средневековья ограничен в пространстве и будем стараться ограничить его и во времени.

Именно верующий человек, однако, может и должен признать факт нравственного и общественного прогресса в отношении к верующим. Это трудно сделать лишь тем, кто выше любви ставит власть, кто всё бы отдал за возвращение к государственной поддержке православию и государственному же ограничению свободы совести. Таких людей немного, хотя в России они пользуются непропорционально большим влиянием и многого добились в политике.

Но если подводить итоги века не в одной России, а в мире, то двадцатый век напомнит семнадцатый. Тогда после Тридцатилетней войны, самой жестокой из «религиозных» войн, когда богословские прения молниеносно переходили в пушечные баталии вдруг в одночасье стало неприличным спорить о религии, возникло движение «иренистов» (от греч. «мир», «ирене»), появились первые трактаты о веротерпимости. В нашем веке тоталитаризм был глубоко антирелигиозным и, соответственно, религиозным явлением. Ни инквизиция, ни крестовые походы, ни российские синодалы не истребили стольких православных, католиков, униатов, мусульман, старообрядцев, иудеев, иеговистов, духоборов, толстовцев сколько истребили их нацисты и коммунисты. Да уж после семнадцатого века и в России-то не слишком истребляли, больше пороли, ссылали, а в конце XIX века даже позволяли уезжать в Америку.

Национальный немецкий тоталитаризм и интернациональный российский были несравненно свирепее, но свирепость их разнствовала между собою. Ален Безансон совершенно в духе митрополита Илариона Киевского сравнил это с отличиями между Ветхим и Новым Заветом. Гитлер равнялся на Моисея, спасителя избранного народа, единого со своим народом. Сталин равнялся на Христа, спасителя всех народов, бесконечно превознесенного над всякой плотью и кровью. Поэтому гонения на религию в Германии и России осуществлялись в обратном порядке: Гитлер сперва обрушился на иудаизм и лишь в сороковые принялся за христианство, Сталин обрушился на иудаизм лишь после того, как почти обнулил христианство.

Конечно, стоит помнить и то, что тоталитаризм был нетерпим тотально, ко всякой религии и нерелигии, что иеговисты и троцкисты, баптисты и католики, цыгане и гомосексуалисты истреблялись не менее усердно. Очень полезно помнить, что не русское христианство более всего пострадало, а китайское — даже, если мы будем считать христианством только православие и только русское православие, это утверждение истинно.

В конце концов, мир не ограничивается Евразией, и гонения на католическую церковь в Мексике в 1910-е годы — тоже тот еще эпизодец. Он особенно интересен, потому что в отличие от Германии или России, в Мексике гонения вялотекут по сей день в форме жестких ограничений на деятельность Церкви. К сожалению, христиане часто совершенно нехристиански бесчувственны к чужим болячкам, и слишком многие в слишком многих странах убеждены, что Христа распяли только у них, а у остальных так… заслуженное и даже недостаточно адекватное наказали за грехи и отступление от истинной (то есть, своей) веры.

И вот после всего этого прошло полвека, и уже ни в одном глазу, словно ничего не было! Даже у нас в России, где пережитки коммунизма в сознании торчат клоками из ушей и рта, уже стыдятся просто и прямо говорить о необходимости лишить иноверцев гражданских прав, о законодательном запрете прозелитизма и так далее. И дело не в том, что стесняются Запада (он все поймет и простит), а в том, что не верят в полезность нетерпимости и даже боятся, как бы нетерпимость не ударила по тебе самому. Вот это — главное достижение двадцатого века, купленное дорогою ценою.

Вообще в России все процессы смазаны коммунизмом. Особенности нетерпимости ХХ века лучше видны на примере относительно здоровой страны — США. Именно потому, что тут традиции веротерпимости максимально сильны, отчетливее нетерпимость, как один прыщ на здоровом человеке заметнее, чем  сто на прокаженном. А нетерпимость тут была и остается. Отцы-пилигримы были столь же нетерпимы, как тогдашние русские власти. В то же время, когда Америка давал приют униатам, уезжавшим из Российской империи, она обрушилась на мормонов с куда большей силой, чем в России — на униатов. Но — вовремя остановилась, был найден компромисс…

Несомненно, что в 1948-м году советская власть заставила Московскую патриархию принять роскошный подарок: все униатские церкви Западной Украины вместе с прихожанами. Несомненно, что не Московская патриархия сажала в лагеря униатских священников, которые не пожелали менять начальство. Но когда советская власть кончилась, никто ведь уже не заставлял и не заставляет делать вид, что ничего плохого не было, что это униаты сами, добровольно перешли в московское православие. Это ли не нетерпимость — считать себя совершенно беленькими, других совершенно черненькими, исступленно твердить о каких-то фантастических «униатских зверствах», отказываясь под этим предлогом встретиться с Папой.

На отношении к униатам отлично видно, что одна и та же нетерпимость проявляется вовне и внутри. Церковные власти наши требуют безоговорочной капитуляции и от украинских «националистов», и от эстонских, и от Папы Римского, и от своих — от архимандрита Зинона Теодора, чтобы он покаялся в причащении у католиков, от священника Георгия Кочеткова, чтобы не строил из себя архиерея. Гордые все слишком для наших архиереев, одни они смиренные. Причем, когда речь идет о пастве, наши архипастыри отлично понимают, как смешны люди, сверху вниз смотрящие на все человечество, на всех обижающиеся, себя одних считающие правыми — а за собой этого не замечают.

Одна и та же нетерпимость, наконец, проявляется и у церковных людей, и у нецерковных, даже антицерковных. В Буйнакске в 1997-м году фанатики-мусульмане сожгли супругов адвентистов, — якобы те американским единоверцам продавали человеческие органы, вырезанные у детей. Тогда даже «Московские новости» не решились сказать, что это преступление и изуверство, предложили подождать окончания следствия. Теперь нам предложат ждать окончания следствия по делу о сожжении заживо чеченца в Алхан-юрте, и уже цыкнул один генерал — не сметь лапать грязными руками честь российских солдат, они делают святое дело. Именно святое! Им мало жечь людей, мстя за прошлые поражения, им нужно обязательно святыней прикрыться. И делается это безо всякой программы, просто о души.

Раньше, когда правительство держало инаковерующих и всех вообще в узде, отдельный православный, отдельный человек мог позволить себе быть добрым и ласковым. Теперь слишком многие люди чувствуют себя на переднем краю, незащищенными танковой броней — и начинают паниковать, плеваться слюной, требовать огня. И кто-то предложит в качестве лекарства связывание, капание на голову холодной водой — пусть, мол, поймут, что Бога нет и не из-за чего горячиться. Но Бог есть, и Он обещал другое исцеление: низвести на землю огонь любви и милосердия, который не может вместить ни закон, ни народ, но для которого создана каждая отдельная душа человеческая.

Журнал «Тайм» отмечает, что за пять лет к 2004 г. в США количество людей, считающих себя протестантами, сократилось в США с 62 до 52 процентов. При этом большинство «отпадающих» (точнее, вымирающих — идет смена поколений) протестантов — епископалы, носители крайне расплывчатой религиозности, для которой христианин — это всякий, кто не иудей, не мусульманин, не католик, не атеист. Не так резко сокращается численность консервативных евангелических церквей и католиков. Свящ. Кевин Мартин отмечал при этом, что только среди епископалов слово «терпимость» («толерантность») стало бранным: надо не «терпеть», а любить других. Между тем, мусульмане, католики, атеисты еще не доросли даже до «терпимости», а римо-католики по-прежнему считают себя единственными истинными представителями христианства.

Advertisements
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s