Социальное неравенство: за и против

Народ-власть

Социальное неравенство: за и против

Этьен Кабэ

Источник: Кабэ Э. Путешествие в Икарию. Избранный фрагмент.

«Так вот, господа, я спрашиваю вас, что мы видим на земле: естественное равенство или неравенство?

Сама природа, предшествующая обществу, создала людей, неравных по полу и цвету, по наружности и здоровью, по росту и силе, по красоте и плодовитости, по разуму и гению, по мужеству и добродетелям, точно так же, как она создала животных, неравных между собой по силе и инстинктам, и страны, неравные по плодородию и климату. И когда во всех этих бесчисленных объектах творения мы не находим двух существ, двух людей, двух животных, даже двух листьев и двух песчинок, которые были бы в полной мере равны между собой во в сем, то как можем мы утверждать, что Провидение, всемогущество, бесконечная премудрость, не хотело неравенства? Пытаться заменить его творение равенством не значит ли восставать против самого Бога? [Отдельные возгласы: Браво!»].

Естественно, неравные по силе, способностям, активности, предусмотрительности, потребностям и умеренности, люди должны, следовательно, быть неравными по влиянию, авторитету, власти, имуществу и уважению. Следовательно, социальное и политическое равенство было бы, очевидно, величайшей несправедливостью.
Далеко не будучи полезно для слабых и неспособных, это равенств о было бы вредно всем, потому что задержало бы и задушило соревнование, активность, усилия, развитие гения и изобретательности. Если бы общество даже совершило такое безумие, как уничтожение естественного неравенства, чтобы установить равенство имущества и владения, это равенство не могло бы быть прочным. Усидчивость одних в труде, их ловкость, благоразумие, воздержанность, экономия и тысяча других обстоятельств должны были обогатить их, тогда как леность или болезни других, тупость или невежество, несчастные случаи или неумеренность и тысяча друг их причин должны были сделать их бедными и обречь на нищету.

Одним словом, естественное неравенство способностей, добродетелей или пороков должно было неизбежно, в свою очередь, разрушить дело общества и привести снова к естественному неравенств у имущества и власти. [Браво, браво!].

Итак, вы видите теперь, что сделала мудрость наших отцов, когда они основали общества во времена первобытной невинности, справедливости и добродетели, в золотом веке человечества. На всей земле, во всех странах, во всем человеческом роде, у всех: народов, велик их или малых, во все века, начиная от сотворения и до настоящего времени — видите ли вы что-нибудь иное, кроме неравенства имущества и власти? А мнение, я не говорю — невежественных масс, но тех классов, которые приближаются к божеств у своим просвещением и разумом, а мнение историков, ученых, философов, законодателей, правительств, святых истолкователей Небесной Воли и даже сект и светских обществ, наиболее смелых в революции и реформе? Разве неравенство не есть их общий призывный клич?

То же самое я скажу о собственности и общности имущества. Если Провидение создало для человеческого рода все, что находится на земле, то разве не правда, что оно никому ничего не давало в виде исключения, но предоставило каждому способность присваивать себе животных, плоды и поля, которые были ему необходимы? Разве не правда, что каждый имел возможность достать себе при помощи труда все, в чем он нуждался? Разве не сама природа дала человеку предвидение будущего, дух экономии, умение обрабатывать землю, любовь к собственности, желание накоплять богатства, чтобы наслаждаться ими и дать возможность наслаждаться ими и своим детям?

Не следует ли из этого, что Сам Бог установил собственность? Разве не справедливо, чтобы каждый был собственником и хозяином животных, которых он захватил на охоте (преследуя их и сражаясь с ними с опасностью для своей жизни), плодов, которые он разыскал и собрал, хижины и земельных участков, которые он построил и возделал благодаря своему искусств у и труду? Не было ли бы, напротив, безусловно несправедливо, чтобы все было общим между трудолюбивым и ленивым, между умным и тупым, между трезвым и невоздержанным, между бережливым и расточительным и чтобы первый работал для второго и делился с ним,
тогда как второй ел бы и спал, ничего не делая для первого?

И если из двух людей один обладал всеми достоинствами и добродетелями, а другой — всеми недостатками и пороками, если у одного было много детей, которых он хорошо воспитал, много слуг, которыми он хорошо руководил, и много рабов, которых он умел использовать, тогда как другой был одинок и обречен на малозначительность, если обе семьи продолжали таким образом жить в течение нескольких поколений, то не было ли естественно и справедливо, что один из этих людей увеличил свою собственность, а другой потерял свою, уступив ее, что одна из этих семей стала богатой и могущественной, а другая оказалась бедной, слабой и подчиненной?

Не естественно ли, одним словом, что собственность, сперва равная вследствие первого раздела между первыми народами и первыми гражданами, превратилась скоро благодаря добродетели одних и порок у других в собственность неравную? Таким образом везде и всегда, у всех на родов и во все времена, собственность и неравенство имущества служили основой общества, в то время как равенство имущества и система полной общности не могли нигде и никогда установиться.

Позвольте мне напомнить вам выгоды этого учреждения, продиктованного природой и принятого человечеством, сравнив с ним все невыгоды общности имущества. Позвольте мне очертить вам некоторые из бесчисленных благодеяний собственности и богатства не только для собственников и богачей, но и для каждой нации в целом и, в частности, для бедных и неимущих.

Кто может отрицать, что богатство есть источник наслаждения и счастья, что любовь к собственности и любовь к детям (которая побуждает отца стремиться к богатству для них так же, как и для самого себя) представляют вместе с любовью к власти три самых сильных страсти, которые природа вложила в сердце человека?

Кто может отрицать, что именно эти пылкие страсти побудили человека совершить столько усилий и попыток и пренебречь столькими опасностями, чтобы открыть, создать и произвести столько богатств, которых не сумели бы извлечь из ничего вялость и равнодушие, связанные с общностью имущества? Кто может, наконец, отрицать, что собственность и богатство были необходимы, чтобы доставить досуг, спокойствие души, просвещение, воспитание, привычку размышлять и обдумывать, одним словом — ту способность, в которой имеют настоятельную нужду законодатели, администраторы и ученые?

Без собственности и имущества человек вынужден был бы удовлетворять только свои физические и материальные потребности, был бы лишен более тонких и более благородных наслаждений ума и сердца, которые доставляют учтивость, благородство, благотворительность и милосердие. Он просто не знал бы этих возвышенных добродетелей,  составляющих славу человечества.

И что было бы с бедными без милосердия богатых? Что сталось бы с рабочими без труда и заработной платы, которые дают им собственники? В каком положении были бы земледелие, промышленность и торговля без содействия крупных капиталистов? Куда делись бы культурность, любезность, вежливость, мягкость и утонченность нравов и все блага и развлечения общества, если не было изобилия? Что сталось бы, наконец, с науками, изящной литературой и изящными искусствами без импульса роскоши?

Да, прогресс во всех областях, чудеса и сокровища наук и искусств в Китае, Индии, Персии и Египте, в Греции и Сицилии, в Карфагене и Риме, в Италии и Франции, в Англии и Америке, величие и пышность Людовика XIV и Наполеона, гигантские предприятия и героические добродетели, од ним словом — все, что составляет могущество, счастье и славу человечества, есть плод неограниченной собственности.

Что касается общности имущества, то что могла она создать и что создала на земле? Какой на род осмелился рискнуть произвести с ней опыт? В наших старых и богатых европейских обществах (я все время оставляю в стороне Икарию) она могла бы только заменить смертоносными вялостью и равнодушием счастливое соревнование, плодотворное состязание науки и гения, благородное честолюбие, которые все оживляют и создают общественное благо из частного блага? И в эту Европу, идолом которой теперь является свобода, не внесла бы общность имущества несноснейших помех для этой неоценимой  свободы — первой потребности наиболее благородного из созданий природы?

При общности имущества нет ни собственности, ни имущества, нет наследования и дарения, нельзя ничего приобрести даже ценой самых прекрасных открытий и самого богатого дарования. Нельзя ничем располагать: ни своей личностью, ни своими детьми, ни плодами своего труда и таланта. Нельзя ни отдохнуть, ни работать, ни путешествовать, ни охотиться, ни за ставить себя обслуживать как хотелось бы. Нельзя иметь ни слуг, ни собак, ни лошадей, ни экипажей, ни замков, ни парков, и нужно работать по принуждению. Нельзя пользоваться свободой ни в выборе пищи и одежды, жилища и обстановки, ни в развлечениях и наслаждениях, ни в бодрствовании и сне, ни в жизни и смерти. Это самый ненавистный деспотизм, самая унизительная тирания, самое невыносимое рабство!

Человек, наиболее выдающийся и наиболее полезный своими знаниями и способностями, своими открытиями и заслугами, при этой системе нисколько не отличался бы от других. Неблагодарность и несправедливость служили бы принципом, регулирующим этот новый совершенный социальный и политический порядок. Вот почему все разумные и рассудительные люди, на стоящие и искренние друзья народа и человечества всегда единодушно восставали против несправедливой, неблагодарной и гибельной общности имущества.

Только Платон и Томас Мор осмелились ее проповедовать. Но разве оба они, чьи благородные намерения я нисколько не склонен оспаривать, не рассматривались ученым и рассудительным миром, как фантазеры, мономаны и безумцы? Разве общность имущества греческого мечтателя не была признана химерой и слова платоническая химера не стали ли синонимами мечтательности, сумасбродства и безумия, как утопия английского мечтателя стала синонимом невозможности и почти нелепости?

И кто когда-либо пытался осуществить их туманные и пустые теории? Какой монарх, какой первосвященник, какой сенат, какой законодатель, какая нация пожелали тратить свое время на такой опыт? Сам Платон не мог найти государя или народ, который согласился бы пойти навстречу его желанию, И когда ученик его Плотин10 рискнул обратиться к римскому императору, просьбы его были презрительно отвергнуты императорской мудростью.

Никогда не удавалось осуществить даже аграрный закон или раздел земель и равенство собственности, и не только сенаторы и богачи этому энергично сопротивлялись, но и сами мелкие собственники, быть может еще сильнее привязанные к своему скромному участку, чем крупные к своим обширным имениям. И чем объясняется это сопротивление? Тем, что всегда было сильно убеждение: этот раздел и равенство будут только эфемерными; тем, что это дробление до бесконечности национального богатства между всеми гражданами могло дать каждому только совершенно ничтожную часть и создать равенство нищеты, непрестанно увеличивая бесплодие почвы и населения.

Самые ярые сторонники аграрных законов требовали раздела лишь для того, чтобы захватить все, не оставив ничего другим, и сказать прежним собственникам (употребляя тривиальное выражение): «Убирайся отсюда, чтобы я мог сесть на твое место!» И кто те, которые требовали или требуют теперь в Европе общности имущества или аграрного закона? Разве это не главным образом революционеры и анархисты, все, кому нечего терять и кто может только выиграть в революции, все, кто не отступает перед покушениями и восстаниями, перед пожарами или убийствами, перед грабежом и разбоем, тогда как консерваторы проповедуют только порядок и мир, труд и спокойствие, уважение к религии и законам, счастье народа и прогресс человечества. Благодетельная для Икарии, общность имущества была бы для Европы только бичом!»

Едва только он произнес эти слова, как сторонники Антонио, которые уже часто поддерживали его своими одобрениями, попытались воздействовать на своих противников пылкостью своего энтузиазма и аплодисментами, тогда как остальная часть собрания, сохраняя глубокое молчание, казалось, была потрясена и заколебалась.

Динар хотел ответить сейчас же, но обе стороны, втайне одушевленные различными мотивами, потребовали, чтобы дискуссия была отложена, и мы ожидали — Евгений и я — завтрашнего собрания с нетерпением и не без некоторого беспокойства.

На всех лицах видно было живейшее любопытство, когда Динар взял слово.
— Ученый и почтенный оратор, которому я буду отвечать, — сказал он, — несомненно, как и я, одушевлен только любовью к истине и человечеству, и точно так же, как и он, я отверг бы общность имущества для Европы, если бы думал, что только собственность и неравенство могут составить ее счастье.

Но как бы ни были многочисленны возражения, выдвинутые с такой силой, и какими бы основательными ни казались эти возражения некоторым умам, я желал бы, чтобы к ним прибавили еще другие, ибо я уверен, что не оставлю ни одного без убедительного опровержения и докажу, что только общность имущества может составить счастье всех европейских стран, как она составляет счастье Икарии. Поэтому я с полной уверенностью отвечаю уважаемому Антонио. [Внимание усиливается].

Вы считаете, Антонио, что природа создала людей неравными во всем, что, следовательно, общество должно сохранить их неравными и социальное и Политическое неравенство должно быть подтверждением и освящением естественного неравенства. Я, наоборот, поддерживаю противоположное положение, я утверждаю, что природа не разделила людей на классы или виды: один — высших, которые должны повелевать и владеть всем, другой — низших, которые должны повиноваться, трудиться и прозябать.

И чтобы оправдать свое мнение, я отличаю различие от неравенства, силу от права, и говорю: Да, люди различны по росту, цвету, физической силе и так далее, но люди вовсе не неравны. Два человека могут быть частично неравны в некоторых отношениях, по физической силе, например, или силе интеллектуальной; сильный и тупой человек может победить интеллигентного и слабого человека, точно так же как он может быть сам побежден слабым, но ловким и вооруженным человеком.

Но полная сила человека по отношению к силе другого человека представляет вопрос или вещь бесконечно сложную. Она состоит из множества различных элементов (роста, силы, ловкости, хитрости, сноровки, образования, опыта, оружия, богатства, числа детей или помощников, тысячи случаев и случайностей), в се в различных и постоянно изменяющихся пропорциях; сложность эта такова, что невозможно установить, кто более силен, до тех пор, пока этого не покажет победа. И больше — если два человека сражаются, не убивая друг друга, каждый из них может быть поочередно победителем и побежденным.

Но разум, если и неравный у всех людей, то по крайней мере в общем достаточный у каждого, советует более слабым объединиться против сильного, чтобы при помощи численности восстановить равенство сил. А так как разум есть главное оружие, которое природа дала человеку в качестве руководителя и защитника, то можно с полным основанием сказать, что в самом общем смысле природа сделала людей равными по силе.

Она, их сделала даже равными по уму, ибо различие, замечаемое в этом отношении между двумя людьми, происходит от различия множества обстоятельств, в которых каждый находился со времени своего рождения. Органы их были одинаковы при рождении и имели одно и то же назначение; оба были одинаково невежественны, оба одинаково нуждались в просвещении и воспитании. И если бы оба были поставлены в одинаковые условия, то их ум и просвещение оказались бы одинаковыми или, по крайней мере, достаточно близкими, чтобы установить между ними на стоящее равенство.

Следовательно, не природа, а общество делает людей неравными по уму и просвещению. И если бы даже было верно, что некоторые лица оказались бы от природы более способными в умственном отношении, то де менее верно, что природа не разделила человеческий род на виды или классы, одаренные природным или на следственным умом, который создал бы народ ангелов или гениев среди друг их народов и отличал бы их от остального человечества, как человек отличается от других животных.

Одним словом, если существуют некоторые умы, высшие по природе своей, то это редкие исключения, которые мы не встречаем в одном классе чаще, чем в другом, но встречаем во всей массе, во всех семьях и даже среди слабых и бедных чаще, чем среди сильных и богатых. И кто на земле осмелился бы сказать: «Я принадлежу к более умной расе, чем ваша»? Кто, в особенности, осмелился бы сказать своей нации: «Я самый умный среди вас и больше всех способен управлять вами»? Скажем поэтому, напротив, беря это выражение в его самом общем и распространенном смысле: все люди по природе вообще равны или  почти равны по силе физической и интеллектуальной, а потому по природе равны в правах.  [Здесь нескончаемые аплодисменты покрыли заключительные слова Динара.]

Но предположим, что люди по природе не равны по силе. Были бы они, в силу одного этого, неравны в правах? Неужели одни созданы, чтобы командовать, а другие — повиноваться, одни — быть праздными, а другие — работать на них и служить им, одни — быть богатыми в счастливыми, другие — быть бедными и несчастными, как будто между обоими классами существует такое же различие, как между человеком и животным, как будто первые являются полубогами, предназначенными для наслаждения, а вторые — скотами, осужденными на страдания и прозябание?
Какое же это было бы оскорбление для Божества! Как? Вы чтите Бога как бесконечную доброту, как высшую справедливость, соединенную с всемогуществом. Вы называете Его Отцом человеческого рода, вы говорите, что все люди — Его дети, одного рода, одной расы, одной семьи, все братья.

И вы утверждаете, что этот бесконечно благой и справедливый Отец, вместо того чтобы объединить всех Своих детей в Своей любви, равномерно распределить между всеми ними свои благодеяния, одарить всех их одинаковым умом, одинаковыми желаниями, одинаковыми страстями, одинаковыми средствами для их удовлетворения и одинаковыми правами на этом земном шаре, который благость его сотворила для них, — вместо в сего этого разделил бы их на категории и касты хозяев и рабов, деспотов и подданных, аристократов и париев, собственников и пролетариев, богатых и бедных, потребителей и производителей, счастливых и несчастных.

Как смотрели бы мы на отца многочисленной семьи, который вместо того, чтобы относиться к своим детям одинаково, распределял бы между ними свою отеческую привязанность в соответствии с их ростом, фигурой и цветом их волос, портил бы своими ласками самых красивых и самых способных и гнал бы самых слабых и самых некрасивых, отдал бы все свое имущество здоровым и ничего не оставил бы больным, благословлял бы великих и проклинал бы малых?

И еще: в первый период существования человеческого рода) все люди были дикарями и блуждали голые, пожирая траву или желуди и раздирая зубами сырое мясо; теперь они живут в дворцах и хижинах, одеваются в пурпур и лохмотья, воспитываются в золоченой колыбели или на соломе в хлеву. Но каким образом, при помощи какого божественного признака различали и различают еще благословенных и проклятых, избранных и осужденных?

Нет, нет, это была бы хула на Провидение, если бы мы ему приписывали такую несправедливость. Оно создало людей различными между собою, но равными по силе и, в особенности, в правах, оно сделало их всех выше остальных существ, но оно дало всем им одинаковые потребности и одинаковые желания, оно возложило на них одно и то же обязательство удовлетворять эти желания и одни и те же обязанности, оно дало им од ни и те же инстинкты, одни и те же средства, одни и те же права пользоваться всеми своими чувствами, в семи своими органами и всеми окружающими их внешними предметами.

Если природа внушила некоторым людям желание нападать и управлять, то она дала его одинаково всем, как внушила одинаково всем желание защищаться. Если она дает одним эгоизм, самолюбие, любовь к командованию, гордость и тщеславие, она их дает одинаково всем, как она дает всем ненависть к рабству и подчинению, любовь к независимости и равенству.

И в первую очередь она в сем дает разум. Разум! Почему Провидение сделало всех людей не только равными, но и схожими во всем: в росте, в красках, в цвете, в физической силе, в уме? Почему? Разве не дало оно им разума? И разве недостаточно разума, чтобы указать человеку средство осуществить свои права, обеспечить свое счастье и установить равенство?

Разве недостаточно разума, чтобы хорошо организовать общество, чтобы создать равенств о воспитания, а следовательно и способностей, равенство труда и имущества, равенство социальных и политических прав? Да, разум — это второе Провидение, которое может создать равенство во всем, а так как этот разум есть благодеяние природы или  божества, то равенство оказывается, как я уже сказал, косвенным делом самой природы или Самого Бога. [Гром аплодисментов.]

Все признают, что человек был на первых порах дикарем: таким мы находим его на всем почти пространстве и Америки, и Африки, и на всех островах, открытых в последние три или четыре столетия. Он сначала походил на животных, был гол, как они, не имел крова, блуждал в лесах. Подобно им, лишенный всяких знаний и руководимый лишь инстинктом, не имея никакого представления о стыде, пороках и добродетелях, без промысла, без искусства, без наук и, он жил скорее стадом, чем обществом, без собственности, без каких бы то ни было имущественных, сословных и правовых отличий. В это время разум его был еще только бесполезным орудием, или рулем, или, точнее, зародышем, которому предстояло медленно развиваться и совершенствоваться.

Этот животный и растительный образ жизни, это последовательное развитие длилось долго, тысячи и, быть может, миллионы лет, ибо воображение не может определить срока, необходимого для того, чтобы изобрести языки, а особенно письмо, и сделать миллиарды открытий, сопровождающих существование человеческого рода от его начала до настоящего дня.

Что значат эти миллионы лет от начальной стадии существования человечества в сравнении с миллионами лет, которые должны, вероятно, последовать за ними, в сравнении с вечностью вселенной до и после создания этого бедного маленького человеческого рода? В продолжение детства человечества только животная и грубая сила царила на земле; охота на людей и животных долго составляла единственное или главное средство существования; война и воровство долго были единственными или главными промыслами; победа и завоевание были самыми могущественными средствами приобретения и обогащения; сильные и ловкие промышляли лишь убийством, грабили, пожирали или уводили людей в рабство.

Так всюду основаны были правительства и аристократия, неравенство имуществ и власти. Так как каждый народ считал себя самым сильным, то война и восстания были постоянным явлением на земле: после бесчисленных сражений и ужасных массовых убийств, после колоссальных завоеваний, жертвой которых являлись многочисленные мелкие пастушеские или земледельческие племена, — завоеватели, победители и воинствующие герои были, в свою очередь, побеждены и покорены. Земля покрылась костями и руинами. Развалины Вавилона, Фив, Карфагена, Тира, Иерусалима, Афин и Рима, как и могила на острове св. Елены11, свидетельствуют о хрупкости силы.

И, несмотря на это, до сих пор еще все нации обуревает дух завоеваний, неизбежным следствием которого является неравенство. То же самое происходило во всех странах среди граждан и партий. И там сила и завоевание учреждали так называемое общество, власть, законы, собственность и неравенство, и так как каждая партия считала себя наиболее сильной, то гражданская война и восстания, так же как: убийства и казни, почти не прекращались. Всюду сила оставалась госпожей на поле сражения и устанавливала неравенство.

Несмотря, однако, на свою молодость, человечество с течением времени все же становилось более зрелым. Чувство справедливости развивалось при угнетении; позднее мудрость зародилась из опыта, разум созревал в несчастье, а в настоящее время… Оставим, в самом деле, прошлое и займемся настоящим, оставим неизвестное и неопределенное прошедших веков и рассмотрим положительное настоящее; забудем исчезнувшие в небытии поколения и спросим совета у живущих.

Разве теперь, как и во время, оно, нет природы и человечества? И нужно ли, подражая тем, кого Сократ упрекал, что они смотрят на небо и пренебрегают землей, останавливать наши думы на мертвых, пренебрегая живыми? Разделена ли была земля между народами, а затем между людьми добровольно или нет, были ли общества и неравенство признаны формально или нет, — какое это имеет значение для тех, кто страдает теперь? Лишь человеческий род, ныне живущий, а не тот род человеческий, которого уже нет, интересует нас теперь; его чувства и мнения, права и волю нам нужно теперь установить и исследовать, поскольку мы в настоящее время обладаем разумом более совершенным, чем когда-либо.

Так вот, позвольте мне сделать одно предположение, быть может, странное, но не безрассудное. Предположим, что после чумы или какого-нибудь другого бедствия на земном шаре остались только беременные женщины и старцы, предположим также, что эти старцы собрались обсудить вопрос о правах человеческого рода, находящегося еще в материнском чреве. Я спрашиваю вас, нашелся ли бы в этом незаинтересованном сенате хоть один голос, который утверждал бы, что эти еще наполовину рожденные дети не должны быть равны в правах по самой природе своей и что они не должны быть равны в отношении воспитания, имущества, социальных и политических прав?

Предположим еще, что человеческий род собрался для обсуждения вопроса о равенстве. Думаете ли вы, что ничтожное меньшинство аристократов и богачей осмелилось бы отрицать равное право всех на счастье и существование? И если бы часть этого меньшинства была бы настолько безумна, чтобы сделать это, прибегнув к силе и войне, если бы общество было всюду распущено и заменено естественным состоянием, то разве это меньшинство не лишилось бы тотчас же своей собственности и власти?

Допустим даже, что оно могло бы, благодаря своей ловкости, поддержать и продлить борьбу,— не привело ли бы это к войне и всеобщему истреблению? А разум, вмешавшись как посредник, не сказал бы всем, что общий интерес человечества заключается в признании равенства прав и в создании, наконец, общества на этой отныне непоколебимой основе? Да, разум, или природа, или Бог продиктовал бы, а человеческий род принял бы социальное и политическое равенство. [Бурные аплодисменты].

Даже гениальность не давала бы никаких прав на власть, господство или командование другими, так как только путем избрания народом гений достигает признания и только лишь по полномочию народа он может получить некоторый авторитет в его делах. Равенство не знало бы поэтому никакого другого исключения, кроме обязанностей и почестей, присужденных народом.

Но вернемся назад, чтобы ответить на некоторые детальные возражения, хотя то, что было сказано, косвенно уже отвечает на них. Вы утверждаете, Антонио, что первые люди были более невинны и более добродетельны, более мудры и более совершенны, вы говорите о золотом веке, вы взываете к старости, опытности и авторитету древности.

Но разве это утверждение не является пристрастным, неосновательным, слабым и нелепым? Разве не бесспорно, что в период рождения человечества состояние его было младенческим, тогда как чем больше мы приближаемся к нашей эпохе, тем оно кажется более зрелым? Именно в древности, во времена детства человечества, оно было невежественно, не умело еще говорить, пытаясь только лепетать и ходить, и только в настоящее время оно имеет зрелость и опыт. Сколько невежества, сколько ошибок, пороков, мерзостей, гнусностей, сколько несправедливостей и жестокостей ознаменовало его детство!

Разве мы не знаем теперь все, что знала древность? А между тем, она не знала огромного количества вещей, которые мы недавно открыли. Нет, никогда не ссылайтесь на ее авторитет! Не говорите в особенности, что она допускала неравенство, ибо я вам отвечу, что она допускала также рабство, людоедство, пытки, костры и тысячи других ужасов! Вы допускаете, что существовало формальное соглашение, договор, согласие людей соединиться в общество или установить неравенство имущества и власти. А между тем очевидно, что это двойное неравенство всюду явилось следствием насилия и завоевания.

Вы приписываете богатству аристократии почти небесное и божественное происхождение, считаете причиной его труд, талант, бережливость, все достоинства и добродетели, а для нищеты, бедных пролетариев вы находите почти адскую причину, лень, тупость,  обжорство и все пороки. Если верить вам, все богатые стали богатыми потому, что были трудолюбивы и имели все хорошие качества, а бедные стали бедными только потому, что были ленивы и порочны. По вашему мнению, бедность есть наказание за порок и, а богатство — награда за добродетель. Если бы это было так, я сказал бы: так как бедные бедны только по собственной вине, то тем хуже для них.

Но нет, это утверждение столь же несправедливо, как и бесчеловечно. Я их скорее жалел бы, потому что они наши братья, потому что они имели бы те же самые качества, что  и богатые, если бы они получили такое воспитание, потому что все их порок и являются следствием ошибок и преступлений общества. Впрочем, вы признаете тем самым, что если бы у всех людей были одни и те же качества, они имели бы одинаковые права на богатство и должны были бы все быть одинаково богатыми или бедными (ибо богатство относительно), и я принимаю к сведению ваше признание.
Но хорошо ли вы это продумали? Таково ли действительно происхождение богатств и бедности, какое вы приписываете им? Точен ли и верен ли этот факт? Не является ли истиной прямо противоположный факт?

Есть ли на земле и в истории более очевидная и более ясная истина, чем то, что народы земледельческие и промышленные изобрели и произвели все и что народы пастушеские, охотничьи или воинственные завоевали их, покорили, ограбили, обратили в рабство и принудили работать на себя? Разве не бесспорно, что в течение всей древности до Рождества Христова труд всюду был заклеймен, объявлен позорным и возлагался только на рабов, только война и разбойничество считались почётными занятиями, и даже в Греции и Риме свободный рабочий считался общественным рабом, не достойным звания гражданина, и был исключен из народных собраний? Разве даже в новые времена промышленность и торговля не считались недопустимыми для дворян занятиями?

Можете ли вы отрицать, что богатство римской аристократии было только плодом завоевания и гнусным скоплением добычи, награбленной во всем мире, а великое вторжение, начавшееся в III в., обогащало варваров за счет цивилизованного мира; что завоевание Англии норманнами в XI в. обогатило завоевателей за счет англичан, а вторжение испанцев в Америку в XV в. обогатило убийц добычей, полученной с двенадцати миллионов американцев, перебитых ими?

Хотите вы, чтобы я перечислил вам приобретения церкви — монахов, духовенства и пап, обогатившихся при помощи обмана, мошенничества и вымогательства, и приобретения придворного дворянства, обогатившегося при помощи грабежей, конфискаций и щедрот государей в награду за низость, проституцию, доносы, предательства и убийства? Разве наиболее невинным происхождением богатства современной аристократии не считается случай рождения и наследственная передача старинных наследств, загрязненных кровью и преступлениями?

И если некоторые крупные состояния составились на законном основании благодаря действительным заслугам перед страной или промышленностью и торговлей, то сколько же из них свободно от примеси обмана, несправедливости, страданий и слез населения? Будете ли вы отрицать, что общество — эта несправедливая и бесчеловечная мачеха — дает богатым, своим избалованным детям, возможность быть всегда богатыми, тогда как оно плохо воспитывает бедных или, скорее, лишает их всего просвещения и осуждает их на вечное прозябание в нищете?

Таким образом с первых шагов развития человеческого рода можно различать два класса, правда перемешанных и неопределенных: один — состоящий из хороших, деятельных, прилежных, трезвых и т.д., другой — из ленивых, невоздержанных, жестоких и т.д. Первые обрабатывали землю, положили начало искусствам и наукам и создали собственность и богатство, тогда как вторые занимались только охотой и войнами, воровством и разбойничеством, потребляли, не производя, не знали иного подхода, кроме силы, иного права, к роме победы, иных добродетелей, кроме жестокости, убийства и угнетения.

Таким образом ленивый и дурной грабил мирного рабочего, обжора, расточитель
и порочный грабил трезвого, бережливого и добродетельного, бедный был опутан, бессилен и обречен на вечное несчастье до такой степени, что вряд ли нашелся бы сред и бедных хоть один на тысячу, который мог бы улучшить свое положение при помощи труда. А общество организовано так дурно, что при известных условиях человек заслуженный, способный и добродетельный, брошенный в ваш Париж или Лондон, попал бы в очень затруднительное положение, если бы пожелал там найти работу, чтобы заработать на кусок хлеба.

Не старайтесь поэтому оправдать неравенство имущества его происхождением. Но вы хотите оправдать это неравенство его назначением и его последствиями? Посмотрим! Вы утверждаете, что неравенство имущества необходимо для счастья человеческого рода — для бедных так же, как и для богатых, и оно под сказывается разумом в интересах общего блага. Вы полагаете, что неравенство имеет бесчисленные преимущества и незначительные недостатки, а богатство дает богатым досуг и средства просвещаться, чтобы быть более полезными бедным, тогда как бедность ставит народ в счастливую необходимость трудиться и мирно повиноваться законам.

Вы говорите, что богатые употребляют свое состояние на то, чтобы приобретать образование, а затем свое образование, свои богатства, свой досуг посвящают тому, чтобы помогать бедным, занимаясь общественными делами, доставляя работу рабочим, кормя их, строя для них школы, мастерские и больницы. Вы утверждаете, что крупные капиталы необходимы для развития промышленности и для того, чтобы ни один участок земли не оставался заброшенным и непроизводительным. Одаряя государей и аристократов, священников и богатых величием души и добротой сердца, вы превращаете их в ангелов.

И из этого вы заключаете, что при неравенстве и вследствие неравенства человеческий род счастлив или, по крайней мере, так счастлив, как это допускает природа. Вы прибавляете даже, что историки и философы признали это в своих сочинениях, а народы — своим молчанием. О, если бы эта картина была так же верна, как блестяща, как я благословлял бы вместе с вами неравенство! Я благословлял бы даже аристократию, даже деспотизм, даже суеверие! Ибо я не знаю другой страсти, кроме счастья человеческого рода, и я готов принять с восторгом в се средства, каковы бы они ни были, чтобы обеспечить его благоденствие!

Но скажите чистосердечно, есть ли что-нибудь более призрачное и фантасмагоричное, чем эта картина? Можно ли придумать, простите мою резкость, более горькую насмешку? Признаюсь вам даже, я слишком взволнован, слишком удручен нищетой и страданиями бедных, слишком возмущен бесчеловечностью богатых, слишком раздражен пороками и жестокой наглостью аристократов, чтобы решиться выразить все свои чувства и свое мнение об этих лицемерных притеснителях народа, достаточно наглых, чтобы ссылаться в оправдание на его интересы и счастье. Позвольте мне поэтому ответить только по некоторым пунктам.

Богатые, говорите вы, милосердны и благотворительны. Допускаю это, по крайней мере для некоторых. Но если богатым доставляет удовольствие давать милостыню, то не является ли для бедных унижением необходимость ее получать? Если это благо и добродетель, то не потому ли, что бедность есть зло, излечение которого является актом благородства? Согласились ли бы богатые поменяться ролями? То, чего требует рабочий,— это равенство, право, труд и благосостояние в труде, а не милостыня и госпиталь, в который он, впрочем, часто даже не может попасть, чтобы умереть в унижении.

Просвещение, прибавляете вы, воспитание, добродетели и досуг являются благотворными следствиями богатства. Что ж, разделите национальное богатство между всеми, и они будут иметь досуг, просвещение, воспитание и добродетели. Тогда уже не будет богатых, а будут только бедные и равенство нищеты,— говорите вы. Да, если вы все прочее оставите так, как оно есть сегодня; но этого не будет, если вы примените подходящие средства, указываемые разумом, например те, которые применяются в Икарии.

И все эти так называемые ученые, которые арифметически делят доход государства между всеми его жителями, чтобы с торжеством сделать вывод, что каждый имел бы в год не больше ста или ста пятидесяти франков и умер бы с голод у, — эти так называемые ученые, говорю я, только бесстыдные шарлатаны.

Изящные искусства будут в пренебрежении? — Ну, так что же? Изящные искусства, которые существуют только для удовольствия богатых и совершенно не существуют для огромного большинства бедных, изящные искусства не безусловно нужны для счастья человечества, тогда как, с другой стороны, более совершенная социальная организация развила бы их так же и еще лучше для удовольствия в сего народа.
Мир имеет столько чудес только потому, что существовало неравенство имущества? — Нет, не говорите потому что, а говорите несмотря на то… Крупные капиталы необходимы? — Как будто национальный капитал будет уничтожен, потому что будет находиться в руках всех вместо того, чтобы быть в сундуках некоторых. Как будто капиталы, доставляемые добровольными и многочисленными ассоциациями (которые всегда можно иметь для полезных предприятий), были менее производительны, чем те же капиталы, доставленные монополией нескольких аристократов.

Если бы в силу какого-нибудь аграрного закона, говорите вы еще, земли были разделены поровну, многие из них остались бы необработанными и бесплодными и были бы потеряны для их владельцев и для общества. Как будто маленькие поля бедных не обрабатывались более тщательно, чем обширные имения богатых! Как будто аристократы не отводили для своих удовольствий огромные парки и сады! Если бы какой-нибудь лентяй небрежно обрабатывал свой участок, это было бы тем хуже для него самого; он не мог бы ни на кого жаловаться и не был бы, впрочем, более беден, чем в настоящее время, так как общество не потеряло бы больше, чем оно теряет теперь благодаря замкам. И если бы это равенство имело бы даже и другие неудобства, оно в се же имело бы их меньше, чем неравенство, богатство и нищета.

Но какое химеричное предположение! Как можно допустить, чтобы могла найтись хоть одна семья, которая, не имея других источников существования, кроме своего поля, оставила бы его необработанным посреди других, прекрасно обработанных полей? Не очевидно ли, напротив, что при хорошем социальном и политическом строе и, в особенности, при хорошем воспитании все земли будут обрабатываться, прекрасно обрабатываться, лучше обрабатываться, чем в на стоящее время, и что равный раздел повлек бы за собой равенство богатства и счастья?

Равенство было бы тотчас же нарушено вследствие отчуждений и увеличения числа членов в одних семействах и уменьшения в других, — утверждаете вы. Нет, ибо общество могло бы издать все аграрные законы и законы против роскоши, которые нужны были бы, чтобы поддержать равенство; оно могло бы объявить собственность неотчуждаемой, как это было в Иудее и Спарте, оно могло бы совершить поголовный раздел, как в древнем Перу, и чаще возобновлять его, чтобы повысить долю разросшихся семей и снизить долю семей уменьшившихся.

Все народы разделили земли при организации общества не поровну? — Прекрасное доказательство, как я уже сказал, справедливости и премудрости неравенства. Верен ли к тому же этот факт? Разве, напротив, философы не предполагают, даже с целью оправдать собственность богатых, что первый раздел был умышленно произведен поровну между всеми тогдашними людьми? Разве избранный Богом народ, евреи, поселившись в обетованной земле, не разделили землю, по приказу Моисея, ссылавшегося на повеление божественного промысла, на равные части, как это сделали позже Ромул и его товарищи в местности, которая стала территорией Рима и центром Римской империи, и как это сделало, быть может, множество других народов, ибо все воинственные на роды делили поровну добычу и снятые с побежденных вещи. Да, впрочем, как можно знать то, что происходило в эти первые времена невежества и варварства, когда еще не было письменности, не было летописца?

Ни один на род не допустил аграрного за кона после того, как уже создал неравенство? — Да, так поступили спартанцы, но разве другие народы не желали его всегда и даже требовали, как это было в Риме? И если аристократы всегда противились ему, чтобы сох ранить свои чрезмерные богатства, то это вовсе не довод против равенства, а скорее решающий довод в его пользу.

Бедняки и мелкие собственник и не желают аграрного закона? — Я отрицаю это: соберите их, спросите их, и вы увидите. Если некоторые мелкие собственники не желали его, то только потому, что сознание их еще не было достаточно просвещено. Но общественный разум постоянно крепнет, сознание просвещается, и раньше или позже, очень скоро быть может, масса бедняков и мелких собственников, т.е. огромное большинство народа, будет единодушно требовать равенства.

Я не буду останавливаться на опровержении клеветы, будто только смутьяны, анархисты, воры и разбойник и требуют равенства, чтобы обогатиться, разорив других,— клеветы, повторяемой некоторыми добросовестными людьми, но коварно придуманной самими аристократами, которые никогда не останавливались ни перед каким насилием и грабежом, чтобы захватить все богатства и укрепить свое несправедливое господство. И  действительно, можно ли не возмущаться и не негодовать против римских патрициев, которые обвиняли в жадности сторонников аграрного закона, сами будучи наиболее ненасытными и наиболее кровожадными из всех захватчиков и воров?

Народы одобрили неравенство своим молчанием, — утверждаете вы. Как будто не аристократы сами запретили народам говорить, жаловаться и требовать! Как будто молчание, которое царило в тюрьмах и преисподней, служило доказательством одобрения и довольства! И как будто своими бунтами и восстаниями народы не протестовали беспрестанно против угнетения и неравенства!

И историки одобряли неравенство? — Но в те времена, когда только богатые и их приспешники обладали образованием, досугом и историческими документами, необходимыми для писания истории, все эти апологеты аристократии и неравенства были их подкупленными придворными или слугами.  Философы отвергали равенство? — Мы сейчас увидим, верно ли это, а пока я ограничусь тем, что противопоставлю им Иисуса Христа. Потребность в обогащении, желание иметь состояние, надежда на приобретение, конкуренция, соревнование и даже честолюбие являются душой производства? — Нет, нет, ибо все в Икарии производится без этого, но гнусный эгоизм, бесчеловечная жадность, ненасытная и роковая жажда: золота (quid non mortalia pectora cogis, auri sacra fames!),* роскошь и ее неразлучный спутник — нищета, толкающая на преступление (malesuada fames),** являются неистощимым источником того моря зла, которое грозит потопить человечество. И чем больше я размышляю об этом, тем более убеждаюсь, что только равенство может спасти людей от гибели.

Резюмируя сказанное мной по вопросу о равенстве, я заключаю, что если бы даже природа не сделала людей равными, разум советовал бы обществу установить равенство, и что сама природа, мать разума и общества, хочет, чтобы человек искал и нашел счастье в равенстве.

Однако не аграрный закон8 и равный раздел собственности кажутся мне совершенством. Не останавливаясь на пути, я делаю шаг вперед и прихожу к последней грани, к общности имущества.

Я предпочитаю систему общности системе аграрного закона и индивидуальной собственности, потому что она не имеет их невыгод и потому что она имеет столько же или еще больше выгод. Общность имущества не имеет неудобств собственности, так как она устраняет частный интерес, чтобы потопить его в общественном, — эгоизм, чтобы заменить его братством, — скупость, чтобы заменить ее щедростью, — обособленность, индивидуализм и дробление, чтобы уступить место ассоциации или социализму, преданности и единству.

Она имеет все действительные выгоды собственности, ибо главная выгода собственника заключается в разумном пользовании своей фермой или своим домом и садом, и общность имущества дает это пользование так же, как и собственность, отнимая только неразумное право злоупотреблять ею и удовлетворять капризы, вредные для общества. Но общность имеет много больше выгод, ибо позволяет гораздо лучше установить во всем реальное и совершенное равенство, предупреждая даже неравенство, которое могли бы породить несчастные случаи и происшествия.
С другой стороны, являясь хозяином всего, централизуя, сосредоточивая, сводя все к единству, обдумывая, комбинируя, направляя все, она может лучше — и она одна только может — дать неоценимую, и несоизмеримую выгоду: позволить избегать всяких излишних затрат труда, осуществлять целиком экономию производительных сил, использовать всю мощь человеческого ума, увеличивать до бесконечности могущество промышленности, умножать продукты и богатство, беспрестанно совершенствуя человека и расширяя постоянно пределы его счастья, расширять и пределы его совершенства.

Однако Антонио нападает на систему общности и предпочитает ей систему собственности. Он заявляет, что если бы он даже мог допустить равенство имущества, он все же отверг бы систему общности, как особенно несправедливую, вредную, неосуществимую и отвергнутую всеобщим мнением. Он рассматривает собственность как божественное учреждение, а общность — как дело человеческого безумия.

Приходится ему ответить и по этому вопросу.
— Но защитив уже — и, полагаю, успешно — равенство имущества и равный раздел собственности, я уж без особого труда могу защитить общность имущества. Вы говорите, что собственность есть божественное учреждение и что поэтому сам же отвергает общность. Но что такое общность? Есть ли это вещь столь же отличная от собственности, как небо от земли? Разве это не есть просто видоизмененная собственность, нераздельная и общая  собственность как между наследниками, которые не разделили еще наследства, как между братьями, которые пользуются отцовским наследством, не желая делить его, обрабатывая его сообща и потребляя все его плоды сообща или разделяя их поровну, и как между жителями деревни, пользующимися сообща их общими пастбищами вместо того, чтобы делить их и пользоваться ими порознь?

Общность имущества есть, следовательно, не что иное, как собственность, принадлежащая нескольким или многим лицам, семье, или деревне, или городу, или народу, не разделенная между собственниками. Эта собственность эксплуатируется и используется братски сообща, обеспечивая всем одинаково пищу и одежду, существование и счастье, вместо того чтобы быть использованной индивидуально и служить источником неравного счастья. Заключается ли в этом незначительном различии достаточный мотив, чтобы называть божественной собственность разделенную и дьявольской общность или собственность неразделенную; божественным — раздельность, дьявольским — нераздельность!

Не будем смешивать понятие собственности с вещами, которые являются ее объектом. Правда, что вещи эти божественны, ибо в се, что находится на земном ша ре, есть творение природы или божества. Но природа, которая предлагает человечеству пользоваться созданными ею предметами, не предписывает ему пользоваться ими одним способом, а не другим, по принципу собственности, а не по принципу общности. Собственность является не более божественным учреждением, чем общность, а общность не является более человеческим учреждением, чем собственность.
Поэтому (и это есть доказательство, на которое нет возражения, доказательство весьма и весьма убедительное, ибо нет более очевидной и бесспорной истины) каждый народ и каждая эпоха его жизни имеют различные законы о собственности, так что существ уют тысячи различных законодательств о собственности у тысячи различных народов, которые составляют человеческий род, и тысячи законодательств у каждого народа в течение тысячи лет его существования, т. е. миллионы законов о собственности. Ни одна история не имеет больше революций, чем история собственности.

Более того. Я убежден, что если одна из обеих систем — собственности и общности — есть учреждение естественное или божественное, то это есть именно общность. Разве природа в действительности не сделала человека общительным, нуждающимся в обществе и ищущим общества? Разве он не был создан ею и не рождался с самого начала в обществе и в общности, как муравьи и пчелы? Разве природа всюду и всегда не взывала больше к единению, чем к разделению, к ассоциации больше, чем к обособлению, к сплочению больше, чем к расчленению, к объединению и единству больше, чем к раздроблению, к сотрудничеству больше, чем к противодействию, антагонизму и соперничеству?

Посмотрите на творение — на вселенную, на огромные массы предметов пропитания, данные природой человеку, на великие источники жизни, воздух и электричество, свет и теплоту, воды небесные и море,— разве все это может стать индивидуальной и исключительной собственностью, если не считать части, поглощаемой каждым существом, усваиваемой им и ассимилируемой его телом? Разве природа не хотела, чтобы все эти элементы принадлежали человеческому роду сообща и составляли его общую собственность? Разве она не установила общность воздуха и света? Разве солнце не светит для всего мира? Разве разум не указывает, что то же следует сделать с землей, продукты которой так же необходимы для жизни, как воздух и вода?

Разве все философы не признают существования естественной, первобытной всеобщей общности (все для всех), которая длилась века, до первого раздела и установления
собственности? Разве они не признают, что действие и право этой первобытной общности существуют и теперь еще в известных отношениях, что раздел мог быть совершен только под молчаливым условием, что он никому не помешает существовать и что в том состоянии, которое они называют случаем крайней необходимости, никакой человеческий закон не мог бы помешать человеку взять из собственности другого плоды, необходимые для того, чтобы избавить себя от голодной смерти?

Посмотрите также, что происходило на земле в течение тысяч лет, которые предшествовали земледелию и организации земледельческих народов, в течение еще более продолжительного времени у охотничьих или пастушеских народов и до наших дней у диких народов Америки, Африки, Азии и всех неизведанных стран! Разве у всех этих народов в течение тысячелетий земля не была общей собственностью и не использовалась сообща для охоты, пастбищ, жилища и плодосеяния?

Разве у всех этих народов, т.е. на всем земном шаре, и в течение в сего этого времени, т.е. в течение наиболее длительного периода существования человеческого рода, не существовала общность земли подобно общности воздуха? Разве в течение всего этого времени не было все общим: поселения и переходы на другие места, поле, сражение и добыча, даже женщины до установления брака? Оглянитесь на путь, пройденный от первых шагов земледельческих народов, от так называемого раздела, о котором говорят философы, от установления собственности и до настоящего времени.

Сколько вещей остались общими! Обширные национальные земли в каждой стране; обширные коммунальные земельные участки в каждой коммуне, большие дорог и,
пути и проходы; реки и каналы; бухты и гавани, все общественные места и здания, площади, места гуляний, фонтаны, «крепления, храмы, театры, школы, больницы, бани. Разве все города, все деревни не являются общностями, называемыми на этом основании коммунами? Разве сами королевства не называются общностями? Разве все семь и не представляют столько же маленьких общностей? А что говорить о бесчисленных монастырях, называемых религиозными общностями, и о бесчисленных промышленных ассоциациях, которые в действительности представляют не что иное, как общности? Говорить ли мне о всех учреждениях, обслуживающих народ (дилижансы, омнибусы, почта, рынки, лавки, магазины, мельницы, печи, пресса, празднества, общественные игры и развлечения), основанных на началах общности?

Разве принцип общности не является душой всех легальных сервитутов, установленных для собственности, например общего владения стенами и проходами? Не является и он также душой множества законодательных установлений, которые предписывают, чтобы все было общим при кораблекрушении, наводнении или пожаре? Признаем же, что один из главнейших импульсов природы, более могущественный, чем эгоистические страсти, есть именно тот, который влечет человека к ассоциации, обществ у и общности.

И заметьте, что я не говорю вам об Иисусе Христе, проповедующем и устанавливающем общность, ни о его церкви, образующей огромный коллектив, или общность. И не возражайте мне, что все народы в конце концов приняли собственность и ни один не предпочел общности, ибо я, с одной стороны, назову вам несколько народов, которые предпочли общность и были счастливы, как народы Спарты, Перу и Парагвая, а с другой — отвечу, что другие народы приняли собственность, как они приняли рабство, в силу невежества и варварства, и они не имели при этом никакого представления об общности, как не имели никакого представления о книгопечатании и о паре.

Я пойду еще дальше. Человечество должно сожалеть о том, что оно не приняло принципа общности, как приходится жалеть о том, что оно не знало раньше об оспопрививании. Не удивляюсь медленности его прогресса. Я думаю, что общность легче осуществима у цивилизованных народов, чем у диких на родов, в больших государствах легче, чем в маленьких, во Франции, Англии или Америке легче, чем у других народов, и теперь легче, чем прежде, как она будет еще легче осуществима через двадцать лет, чем в настоящее время.

Но Антонио обвиняет систему общности в неблагодарности и несправедливости, потому что она не дает гениальному человеку, сделавшему важное открытие, большую часть продуктов, чем обыкновенным рабочим. Это слишком серьезное обвинение, чтобы оставить его без опровержения. Так вот, я утверждаю, что система общности имеет основание поступать таким образом; я утверждаю, что гений, его открытия и его заслуги являются созданием общества, а поэтому общество должно пользоваться ими безвозмездно. И действительно, для чего пригодилось бы вашему Фультону12 открытое им применение пара, если бы не было общества, которое могло бы использовать его? Более того, как мог бы он развить свой гений и сделать это открытие, которое должно изменить лицо мира, если бы со дня его рождения общество не заботилось о нем, не просветило его и не дало ему возможности развить свои
интеллектуальные способности, если бы из чрева своей матери он был перенесен на пустынный остров, чтобы там в одиночестве прозябать, состариться и умереть!
Да, человек есть только то, что делает из него всемогущее общество или всемогущее воспитание, беря это слово в самом широком его смысле, — не только воспитание, которое дают нам учитель, школа и книги, но и влияние на нас вещей и лиц, обстоятельств и событий,  воспитание, которое с самой колыбели не оставляет дитя ни на одно мгновение. Идеи, привычки, нравы, язык, религия, профессия, знания — разве все это не зависит от воспитания, которое укрепляет и формирует способности ребенка?

Двадцать совершенно различных детей, если они рождены и воспитаны в двадцати различных странах, будут сходны друг с другом, если они будут воспитаны вместе; не покидая друг друга никогда, как мы уже видели это в Икарии. Двадцать детей одной страны и одного возраста будут, как мы уже убедились, почти одинаковы или совершенно различны, смотря по тому, будут ли они воспитаны одинаково или различно. Так что один человек мог бы проявиться в двадцати различных личностях, соответственно двадцати различным видам воспитания, которые он получил бы. Сколько людей, кажущихся дураками, мог ли бы быть гениями, если бы они получили соответствующее воспитание! Сколько гениев были бы дураками, если бы они были поставлены в другие условия!

Обязанный своим гением обществ у, каждый гражданин обязан, в вознаграждение за воспитание, полученное от него, передать ему плоды своего гения. Когда он предоставляет обществу выгоды какого-нибудь полезного изобретения, он только уплачивает свой долг. Когда он получает от общества все, что ему необходимо, он не может жаловаться, что не имеет более крупного состояния, чем его сограждане. И если общество, которое не должно ему больше ничего, предоставляет ему какую-нибудь награду, то это должно быть только в интересах общества, чтобы возбудить соревнование, а не в личных интересах вознаграждаемого.

Думаете ли вы, что чисто почетная награда недостаточна, чтобы достичь цели, и общество должно было бы, в своих собственных интересах, для повышения активности, вознаграждать материально за открытия и заслуги? Но это уже другой вопрос. И я опять отвечаю, согласно нашему и вашему прежнему опыту, что денежные награды влекут за собой большие и многочисленные опасности, между тем как наш недавний опыт показывает, что патриотизм, честь и слава имеют огромную силу, когда всемогущее воспитание подготовляет в этом направлении сознание людей, когда богатство равно для всех и достаточно, чтобы обеспечить материальное благосостояние.

Изучение, опыты, наука и открытия имеют столько привлекательного, что их любят только ради них самих, жертвуя всеми другими интересами, пренебрегая всеми опасностями и несчастьями, нищетой и преследованиями, тюрьмой и смертью. Судите поэтому, какое наслаждение, какое удовольствие доставляет наука людям, хорошо воспитанным и образованным, беззаботным и счастливым. Посмотрите на нас. Наука — наше величайшее удовольствие, самый обильный источник наших наслаждений. Для чего нам послужило бы более крупное состояние, чем у других? Разве любовь к труду, отечеству и человечеству не является для человека достаточным стимулом к соревнованию? И разве вы не видите у на с во сто раз большего напряжения интеллекта и большего числа открытий, чем во всех других странах, вместе взятых?

Я перехожу, наконец, к наиболее тяжкому из всех обвинений, выдвинутых Антонио против общности, а именно: что она несовместима со свободой. Но это обвинение пугает меня так же мало, как и другие. И вот мой ответ. Несомненно, общность налагает стеснения и узы, ибо ее главная миссия — создавать богатства и счастье. Чтобы она могла избежать ненужных затрат труда, сделать более экономной и удесятерить производительность земледелия и промышленности, совершенно необходимо, чтобы общество сосредоточило в своих руках, располагало и управляло всем; нужно, чтобы оно подчинило все воли и все действия своим правилам, своему порядку и своей дисциплине.

Но сравните сами свободу в обеих системах — в системах собственности и общности — и судите, какая представляет больше свободы и более действительной свободы. Прежде всего столкуемся насчет смысла слова свобода, — слова, бесконечно сложного, слишком неясного и слишком неопределенного.

Что такое свобода? Есть ли это право поступать согласно собственному капризу, даже делать то, что может повредить другому, например красть или убивать? Нет, закон запрещает это. Есть ли это право ничего не делать, если угодно, не платить налогов, не быть солдатом? Нет, закон запрещает это. Есть ли это право ходить голым, когда жарко? Нет, нравы не  дозволяют этого. Есть ли это право быть неблагодарным? Нет, общественное мнение клеймит неблагодарность. Есть ли это право безнаказанно объедаться или вовсе не есть? Нет, природа не терпит этого.

Человек всюду находится в зависимости от природы и ее стихий (воздуха и ветра, дождя и бури, тепла и холода), как гражданин всюду зависит от общества, его законов, нравов, обычаев и общественного мнения, которые также являются законами. Свобода, следовательно, есть только право делать все, что не запрещено природой, разумом и обществом, и воздерживаться от всего, что не предписывается ими; она подчинена бесчисленным законам природы, разума и общества.

Однако верно, что свобода есть ныне страсть всеобщая, пылкая, немирящаяся со стеснениями и доходящая почти до разнузданности, но не есть ли это крайность, ошибка, предрассудок, причину которого можно установить и который можно исправить и излечить? Посмотрим. Да, слепая страсть к свободе есть ошибка, порок, тяжкое зло, порожденное могучей ненавистью, внушаемой деспотизмом и рабством. Именно чрезмерная тирания вызывает чрезмерную любовь к независимости; это противодействие, впадающее в противоположную крайность.

Человек по своей натуре воспринимает настоящее зло гораздо сильнее, чем будущее зло, даже более могучее, и настоящее зло слишком поглощает его, чтобы оставить ему способность думать об отдаленном зле или представлять себе все его значение. Страдание часто мутит его разум до такой степени, что он пускает в ход самые опасные средства, чтобы избавиться от него какой бы то ни было ценой. Так несчастный, который тонет, хватается за все и готов схватить даже раскаленное железо; так путешественник, умирающий от жажды, пьет из болота; так человек, над головой которого занесена сабля, хватается за клинок с риском отрезать себе пальцы; так, чтобы избежать ярости врага, ищут убежища у другого врага, который убивает.

По этой же причине в войне против тирании народы выступают с требованием: «Свобода! Свобода во что бы то ни стало!» — свобода печати против угнетения мысли; свобода преподавания против обскурантизма невежественных монахов; свобода промышленности против цехов, контроля, принудительных корпораций и фиска; свобода торговли против привилегий монополий и адских таможен; свобода собственности против произвольных конфискаций и претензий деспотов быть единственными собственниками; наконец, свобода слова и деятельности против полиции, которая хочет всему мешать или все предписывать в интересах деспотизма.

Но разум учит народы, наиболее ревностно добивающиеся свободы, что свобода не есть ни разнузданность, ни анархия, ни беспорядочность, что она должна быть ограничена во всех случаях, когда этого требует интерес общества, установленный народным суждением.

Сравним теперь свободу при двух системах — при системе собственности и при системе общности. Общность имеет много законов, — говорите вы. — А собственность, защищаемая монархией, не имеет их? Общность стесняет свободу. — А монархия? Разрешает ли она вам делать все, что вам угодно? Оставляет ли она вам свободу вашей личности, вашего жилища, ваших детей, вашего имущества, ваших действий, даже ваших мыслей и ваших верований, ваших чувств и ваших надежд? Разве нищета оставляет массе несчастных свобод у иметь необходимое и полезное? Разве королевская полиция дает вам свободу оставаться на спектакле сколько вам угодно, танцевать или обедать как вам угодно, носить букет из фиалок или красную ленту или палку, доставляющие вам удовольствие? Нет такого запрещения, установленного общностью, которое не было бы установлено собственностью, и даже в более тяжкой, капризной, вздорной, придирчивой, деспотической форме.

При режиме общности все общество, весь на род создает свои законы, даже свои нравы, обычаи, свое общественное мнение, и он это делает согласно природе и разуму, всегда в своих интересах, всегда с общего согласия, после обсуждения, выясняющего все выгоды предложенного проекта; и эти законы, на которые дано было согласие, всегда выполняются с удовольствием и даже с чувством гордости. А при системе собственности, под господством аристократии или монархии? Нет, нет, только общность и демократия, совершенное равенство и счастье, порядок и мир составляют свободу! Собственность, неравенство, нищета могут порождать только угнетение и рабство!

И все друзья свободы должны желать общности. И я не отвечал бы даже по этому пункту почтенному Антонио, если бы не считал его искренним другом свободы., потому что я не хотел бы защищать ее против ее врагов, скрывающихся под маской друзей, против вероломных аристократов и лицемерных деспотов, ссылающихся на свободу для того, чтобы осквернить ее, и всячески расписывающих свою любовь к ней и ревность лишь для того; чтобы предать ее, удушить и заковать в цепи. И я, надеюсь, доказал вам, что лозунгом человеческого рода должно быть: «Равенство! Общность!» [Продолжительные аплодисменты].

— Как был бы я счастлив, — прибавил Динар, — если бы я мог передать всем вам глубокое убеждение, что общность может установиться в ваших отечествах, ибо я считал бы себя способным на самую бессмысленную гордость, если бы думал, что Англия, Франция и Америка, например, не могут совершить то, что сделала Икария. Я хочу поэтому, чтобы у вас не осталось никакого сомнения, я хочу довести доказательство до очевидности, я хочу, чтобы ваши души были преисполнены, как и моя, утешительным сознанием, что человечество создано для счастья и держит это счастье в своих руках.

Послушайте меня еще немного. Считают, что равенство невозможно. Так вот, если вы хотите; меня выслушать, я разверну перед вами процесс развития и поразительного процесса равенства и демократии со времен рождения человечества. Опасаются, что равенство ведет к бесплодности. Так вот, если вы хотите, я разверну перед вами картину открытий наук и искусств и чудеса современной промышленности. Ссылаются на мнения философов против равенства и общности. И вот, если вы хотите, я перед вами произведу смотр всем философам,  древним и новым, являющимся светочами и маяками человеческого рода. Говорят о невозможности. И вот, если вы хотите, я представлю вам картину осуществленной «невозможности». Мы рассмотрим, каким может быть будущее человечества. И вы сможете увидеть, наконец, что его перспективы должны быть так же безграничны, как и его способность совершенствования, и что общность есть в одно и то же время его  стремление, его цель и его назначение. Хотите вы этого?

— Да, да, да! — кричали со всех сторон с энтузиазмом.
— Так до завтра!

И когда Динар, произнесший свои последние слова с большим воодушевлением, поднялся, чтобы выйти, возгласы «браво» и аплодисменты были до такой степени бурными, что, казалось, свод здания готов был обрушиться на нас.

И мне нет нужды говорить, кому доставляли самое большое удовольствие эти аплодисменты, которыми приветствовали брата моей Динаизы…

ПРИМЕЧАНИЯ:
10. Плотин – греческий философ (204-270 н.э.), знаменитый представитель александрийской школы неоплатонизма, впервые систематически изложивший его принципы. Попытка Плотина основать в Кампаньи коммуну философов не удалась.
11. Могила на острове св. Елены – могила Наполеона I.
12. Фультон Роберт (1765-1815) – американский механик, изобретатель парохода.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s