Потерянный крест

Георгиевский крест

Потерянный крест

Вадим Белов

Источник: Белов В. Кровью и железом. Петроград. Библиотека Великой Войны, 1915, с. 43-51.

Казак Ткачев лежал на дне глубокого оврага, куда он упал сброшенный с коня взрывом разорвавшейся шрапнели. Пришел он в себя глубокой ночью и первое, что увидел, был черный бархатный купол неба, усыпанный мириадами светлых мерцающих точек.

Было холодно, и ночная роса леденила тело… Тонкая шинель, надетая еще с вечера, промокла и не грела больше. Поза была неудобная, и Ткачев захотел повернуться. Но при первом же движении острая боль, как клещами, схватила его за шею с двух сторон около ушей и заставила снова выпрямить голову и не шевелиться.

Тогда казак начал медленно поворачивать на бок все туловище вместе с головой, не тревожа шеи… Повернулся на бок и сразу почувствовал страшный холод.
„Шинель бы где достать, укрыться»… подумал Ткачев.

Справа и слева во мраке ночи в глубине оврага шевелились какие-то, странных очертаний, фигуры, какие-то люди, неизвестно, свои или враги. Они приподнимались, старались ползти, но падали или оставались сидеть, держась за голову руками, стонали страшными голосами, полными отчаяния и ужаса.

Ткачев тоже попробовал ползти… ему это не составляло труда, так как руки его и ноги были целы, а рана в шею не давала только вертеть головой. Но что-то, лежащее рядом, мешало. Ткачев наклонился и посмотрел. Это был мертвый. Ткачев перекрестился…
„Шинель с его снять, что ли, да укрыться»…

Застывшие пальцы с трудом расстегнули пряжки амуниции и пуговицы пальто убитого австрийского солдата, больших трудов стоило Ткачеву высвободить из рукавов закоченевшая руки, а наконец шинель была снята.
— Извини, сердешный, — добродушно пробормотал казак, натягивая на себя австрийскую одежду, — тебе таперича шинель-то ни к чему… а мне, хоша она и тонкая, пригодиться может.

И словно в ответ на слова Ткачева где-то совсем близко раздался стон… сперва тихий, потом словно приблизившийся… Ткачев прислушался.
.Верно еще забытый какой»…

Он поднялся на ноги и едва удержался. От потери крови голова кружилась, и шея ныла, словно стянутая веревкой. Но казак, постояв несколько минут на месте, набрался сил и, спотыкаясь о лежащих людей и разбросанное оружие, пошел ощупью по направлению неумолкавших стонов.

Раненый лежал, или, вернее, полулежал около самого выхода из оврага в лес… Голова его покоилась значительно выше ног, и сам он словно стоял, прислоненный спиной к крутому скату. В темноте ночи выделялось его лицо своей белизной и большими широко открытыми и полными страданья и ужаса глазами.

Он был австриец… Ткачев различил это сразу по его кепи коробочкой, каким-то чудом все еще украшавшему его голову, но тем не менее казак подошел к нему без опасения.
— Чего ты, братец?.. — спросил он, словно забывая, что раненый не понимает его языка.
Австриец произнес несколько слов, которых казак не понял, и продолжал глядеть умоляющими собачьими глазами.

— Пить, что ли, хочешь? — переспросил Ткачев, показывая на рот.
Австриец закивал головой…
— Это можно… отчего же… мы всегда… заговорил почти весело казак, чрезвычайно обрадовавшийся и оживившийся после встречи с австрийцем, и начал снимать с себя баклажку с грязной вонючей водой, набранной из какой-то лужи на дороге.

Наклонившись к раненому и протягивая ему ко рту фляжку, Ткачев заметил на воротнике его синего мундира золотой галун и три звездочки. Очевидно, раненый был офицер и по мгновенно возникшему предположению казака—подполковник.

И в первую минуту, поддавшись глубоко впитавшемуся чувству не дисциплины, нет… а просто привычного уважения к офицеру, Ткачев поспешно и ласково заговорил:
— Пейте, пейте, Ваше Высокоблагородие, на здоровье…
Австриец слушал непонятную ему речь и жадно тянул мутную вонючую воду.

Кругом было темно и тихо, и казак с австрийским майором были одни среди этого царства мертвых и умирающих. Ткачев бережно закупорил баклажку и повесил ее через плечо; только тут заметил он, что, произнося вопросительно какое-то непонятное ему слово, раненый несколько раз дергал за полу или проводил рукой по обшлагу снятой Ткачевым с австрийца шинели.

Казак понял.
— Видно ты, Ваше Высокоблагородие, меня за австрияка принимал, а? Удивляешься, что я — твой, а понять твоего языка не могу? Русский я, Ваше Высокоблагородие… русский, казак… понимаешь „казак», — повторил несколько раз отчетливо Ткачев…

Но разъяснение было излишне: австрийский майор сразу понял это страшное для него слово; лицо его выразило такой ужас, такое страданье, что даже мало наблюдательный станичник понял все и пожалел его.

Вероятно, основываясь на том, что майор его не понимает, но все же, считая долгом отдавать офицеру, хотя и неприятельскому, известную долю уважения, Ткачев продолжал называть австрийца „Ваше Высокоблагородие», но обращался к нему на „ты»…
— Не пугайся, Ваше Высокоблагородие, — успокаивал казак, — не съем!.. хоша и казак. Куда ты ранен-то, Ваше Высокоблагородие?

Офицер не понял… Тогда Ткачев указал на свою окровавленную шею.
Майор быстро залепетал что-то, указывая на грудь и руку.
— В грудь и руку… вот оно что… — решил казак— ну, это Ваше Высокоблагородие, —ничего,, главное, что ноги целы… итить мы с тобой можем, а то место здесь нехорошее, народу что полегло, не дай Бог!

Говоря это, Ткачев одновременно снял с убитого русского пехотинца скатку и распустил ее.
— Вот, Ваше Высокоблагородие… шинель надень, а то брат, ты весь прозяб… ишь, зуб на зуб не попадает.
Австриец попытался приподняться и Ткачев не без труда одел его в русскую шинель.

Толстое сукно сразу согрело раненого майора, он сел, потом с помощью казака встал на ноги и сделал несколько шагов. Ходить он мог, только держал он свое длинное тело прямо, как палку, и далеко в стороне от него нес простреленную, наскоро перевязанную руку.

— Так, так… Ваше Высокоблагородие, шагай, шагай, да обопрись на меня покрепче… так мы с тобой и пойдем, к нашим, значит… меня за тебя, поди, крестом наградят… да и тебе от наших обиды не будет… у нас ребята все славные.

Майор, конечно, ничего не понимал, но покорно шел, опираясь на руку и плечо казака. Ему было все-равно. Да разве могло быть что-нибудь худшее для забытого на поле в холодную ночь человека с простреленной грудью, обреченного на медленную голодную смерть.

И, шагая осторожно в темноте через трупы лошадей и людей, поминутно скользя ногами в ямы, вырытые ударами шрапнели, оба раненых, казак и австрийский майор, медленно двигались в ту сторону, где, по мнению Ткачева, должны были находиться русские.

Ткачев вел, бережно поддерживая, австрийского майора, думая о том, что теперь за пленного штаб-офицера ему наверное дадут георгиевский крест, и это на минуту заставляло его забыть тупую непрерывную боль. Майор не думал ни о чем, кроме теплого приюта и еды.

Шли они долго, молча и, наконец, изнемогли… Рука раненого соскользнула с плеча казака, австриец опустился на колени; он тяжело дышал, и дыханье вырывалось из простреленной груди со свистом и клокотанием. Казак тоже остановился и сел.
Кругом было так же темно и тихо. Из района поля битвы еще не вышли, кругом так же валялись тела людей, опрокинутый зарядный ящик нелепо торчал вверх во мраке одним колесом.

Майор полулежал, опершись головой на какой-то труп.
— Спи, Ваше Высокоблагородие, спи, а я посторожу… предложил казак, объясняясь жестами… а на утро опять до наших пойдем.

Но заснул и сам казак. Снились ему странные сны, то тяжелые, как кошмар, то волшебно-прекрасные… снилась ему вчерашняя битва, ураган казаков, искаженные ужасом лица австрийских пехотинцев, грезилось ему о завтрашней встрече его с пленным в лагере, похвалы, награда, возвращение после войны в родную станицу с крестом на
груди.

Проснулся Ткачев внезапно от сухого, громкого выстрела… Сел и не сразу опомнился. Кругом было уже светло: солнце, восходящее, розовое озаряло громадное поле вчерашней битвы. Австрийский майор лежал около Ткачева, но уже в другой позе: все лицо его было залито кровью и глаза глядели бессмысленно и мертво.

Около него полулежал австрийский солдат с дымящимся еще револьвером в руке… он добил австрийского майора, переодетого в русскую шинель, пулею в лоб, приняв его за раненного русского солдата.

* * *
В госпитале Ткачев был молчалив и грустен, хотя рана его больше не болела.
— Что это вы, Ткачев, такой скучный все?, — спрашивала его „сестра».
— Жалко мне… пропал ведь он то…
— Это креста то жалко?.. — переспрашивала сестра, — ну, конечно, жалко, могли бы получить, если бы дотащили вашего майора, только грустить не стоит — еще заслужите…
— Да не креста… не о кресте я говорю, сестрица, — тихо говорил казак, —Господь с ним… австрийского подполковника мне жалко… ведь в шинель то русскую я его одел… мерз он очень… вот он через меня и жизни решился… а крест то что! Господь с ним!

Сестра удивленно глядела на громадного казака, скорбевшего так искренно о гибели своего пленного врага…
А Ткачев все сидел, качал головой и повторял:
— Жалко мне, сестрица, его, — ведь через меня все это…

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s