Понятие непротивления и способы его истолкования в истории культуры

Понятие непротивления и способы его истолкования в истории культуры

Елена Мелешко

Источник: http://www.dslib.net/etika/filosofija-neprotivlenija-l-n-tolstogo.html

Материал подан в сокращении

Заповедь «не противься злому» была провозглашена Иисусом Христом в Нагорной проповеди и в своем буквальном и развернутом выражении встречается только в Евангелии от Матфея в контексте противопоставления закону талиона (возмездия, равного воздаяния): «Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб», А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобой и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два» (5:38-41).

Содержание заповеди включает в себя две части. Первая выражена в форме запрета: «не противься злому». Вторая, напротив, имеет положительный императивный характер; «обрати к нему другую щеку», «отдай ему и верхнюю одежду» и т.д., то есть воздавай добром за зло.

Характерно, что вторую часть заповеди можно встретить не только у Матфея, В Новом Завете она встречается, во-первых, в Евангелии от Луки в сочетании с заповедью о любви к врагам и в соотношении с «золотым правилом» нравственности: «Но вам, слушающим, говорю: любите врагов ваших; благотворите ненавидящих вас; благословляйте проклинающих вас, и молитесь за обижающих вас. Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, таки вы поступайте с ними» (6:27-31).

Во-вторых, вторая часть заповеди непротивления злому в тех или иных вариациях приводится в Посланиях апостолов Павла и Петра, причем опять-таки в запретно-отрицательном виде: «не воздавайте злом за зло» (см., например, Рим. 12:17; I Петр 3:9; I Фес, 5:15). И только в Послании к римлянам апостола Павла мы имеем как бы сжатую формулу всей заповеди непротивления с ее положительно-императивной второй частью: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:21).

В новозаветных апокрифах заповедь «не противься злому» практически не встречается, если не считать упоминания о ней в памятнике христианской литературы II века, известным под названием «Учение двенадцати апостолов» или «Дидахе». Однако, очевидно, что неизвестный автор данного апокрифа пользуется источниками Евангелий от Матфея и Луки, К тому же здесь также опущена первая часть заповеди, запрещающая противиться злому.

Отметим также, что заповедь непротивления злому отсутствует и в так называемых «восточных Евангелиях», в которых описываются «утерянные годы» Иисуса, проведенные им, якобы, в странствиях по Востоку, В самом известном из этих Евангелий — Тибетском — озаглавленном «Жизнь святого Иссы» и обнародованном в конце 19 века русским путешественником Н. Нотовичем, вместо заповеди непротивления злому в уста Иисуса, вполне в буддийском духе, вкладываются слова о не причинении вреда всему живому.

В чем же причина того, что заповедь непротивления, особенно в ее первой части, запрещающей противление злому, имеет практически единственный источник — Евангелие от Матфея? На наш взгляд, все дело в явной многозначности и двусмысленности данной заповеди, опасности ее неверного понимания учениками и слушателями Христа. В этом смысле заповедь любви к врагам, например, более позитивна и определенна; оттого она и приводится намного чаще, упоминается всеми евангелистами. Заповедь же «не противься злому» вызывает ощущение некой иносказательности и метафоричности, как ее и пытались толковать многие.

И это не случайно. Дело в том, что сама эта заповедь имеет сложную этико-метафизическую природу. В ней в равной мере представлены как метафизика зла, так и этика непротивления. Трудность, однако, в том, что в своем непосредственном выражении заповедь непротивления злому провозглашается Иисусом как чисто этический принцип. При этом метафизика зла остается совершенно невыраженной и невыявленной, что и порождает многочисленные спекуляции и противоречивые толкования данной заповеди. Из самого контекста Евангелия, из слов Христа совершенно не ясно, о каком зле идет речь, какому злу не следует противиться и почему.

Имеется ли здесь в виду зло как таковое, в значении космической оппозиции добра? И если да, го субстанционально ли это зло? Какое отношение оно имеет к Божественному, всеблагому началу и как оно связано с человеком, т.е. в какой мере человек ответственен за это зло и какую роль он призван сыграть в борьбе с ним? Или же Иисус говорит здесь не о зле вообще, а о некоем олицетворении зла, о злой силе в лице дьявола, лукавого или человека-злодея? Ведь от этого во многом зависит выбор путей и определение границ борьбы со злом.

Далее, почему все-таки человеку вменяется не противиться злому? То ли потому, что согласно доктрине privatio boni, впервые выдвинутой Оригеном и разделяемой такими авторитетами церкви, как Дионисий Ареопагит, Василий Великий, Григорий Нисский. Августин, — зло есть всего лишь «недостаток добра» и борьба с ним еще более бессмысленна, чем борьба с «ветряными мельницами» (Лев Карсавин).

То ли потому, что зло есть плод нашего незнания и заблуждения, и достаточно только познать себя, чтобы зло отпало само собой, без всякого насильственного вмешательства, как это следует, например, из просветительского рационализма сократовской морали. Или же потому, что зло слишком глобально, космично и субстанциально, чтобы человек рассчитывал своими силами хоть как-то поколебать его позиции в мире.

Своей заповедью «не противься злому» Христос, вполне возможно, хотел сказать людям: «Я пришел искупить ваши грехи и победить зло. В этом моя миссия. По настоящему бороться со злом можно только на высшем, божественном уровне. Поэтому не вмешивайтесь в космическое противоборство сил добра и зла. Это не людское занятие. Самое большое, что от вас требуется, не противиться злому, не дразнить лукавого — этим вы только навредите себе. Вы поможете мне тем, что не будете умножать свои грехи, пытаясь прибегать к насильственным мерам пресечения зла. Предоставьте мне принимать окончательные меры борьбы со злом. «Мне отмщение и Аз воздам».

Или же потому, что человек грешен, и, противоборствуя злу, он невольно притягивается к нему и сам от этого становится злее. Или же потому, что противление злу силой, вследствие «цепной реакции» насилия, приводит к разрастанию и умножению зла в мире и т.д. Любая из этих концепций зла может инициировать запрет на противление злу силой…

Как видно, золотое правило нравственности в силу равности воздаяния, так же несовместимо с заповедью непротивления, как и закон талиона; и несовместимо именно потому, что воздаяние добром за зло предполагает момент неравенства. Тем не менее, попытки сблизить и даже отождествить эти принципы постоянно имеют место. Характерно, что в Евангелии от Матфея заповедь непротивления дается в противопоставлении закону талиона. Золотое же правило нравственности приводится совсем в другом месте (см.: 7:12), в контексте равной меры просьбы и даяния: «Просите и дано будет вам; ищите и найдете; стучите и отворят вам» и т. д.

В Евангелии от Луки оказались смешаны и поставлены в один смысловой ряд различные заповеди: любви к врагам, непротивления, прощения, неосуждения, равного добродетельного воздаяния. В результате возникает иллюзия смысловой тождественности заповеди непротивления и золотого правила нравственности. Как же соотносятся золотое правило нравственности и заповедь непротивления злому? Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо прежде всего иметь в виду, что золотое правило нравственности дошло до нас в двух формах, или вариантах: в отрицательной форме, т. е. в форме запрета, и в положительной форме, т. е. в форме разрешения и побуждения к действию.

Первый, отрицательный, вариант золотого правила нравственности широко представлен в различных этических и религиозных учениях народов мира. Причем данная форма золотого правила появляется в разных культурах приблизительно в одно и то же время: в середине 1-го тысячелетия до нашей эры (см.: Гусейнов А. А. Великие моралисты. М., 1995. С. 15).

В Ветхом Завете оно встречается в Книге Товита: «Что ненавистно тебе самому, того не делай никому» (4:16). В «Дхаммападе» оно дается Буддой в такой формулировке: «Все живое отвращается от страданий и боится смерти. Познай самого себя во всяком живом существе (т. е. поставь себя на место другого. — Е. М.) — и не убивай и не причиняй смерти». Древнегреческий оратор Исократ выразил это правило следующим образом: «Чем прогневили тебя другие, того не делай сам». Слова Конфуция мы уже приводили выше.

Отрицательная, запрещающая форма золотого правила является основой большинства этических учений древности, но лишь Христос поставил это правило в утвердительной форме: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф. 7:12; Лк. 6:31).

Как показал современный шотландский комментатор Нового Завета У. Баркли, отрицательная форма золотого правила не является чем-то необыкновенным: без него жизнь вообще не могла бы продолжаться. Не причинять вреда и ущерба другим людям — это вовсе не религиозно-этический, а, скорее, правовой принцип. Одно дело сказать: Я не должен обижать людей и приносить им ущерб, так как не хочу и себе того же. Закон может заставить нас поступать так, даже если мы забудем о нашем собственном желании. И совсем другое дело сказать: Я должен приложить все усилия, чтобы помочь другим людям и чтобы быть добрым к ним. К этому может побудить только любовь. Между формула¬ми: Я не должен причинять вреда людям и Я должен помогать людям существует принципиальное различие (см.: Баркли У. Толкование Евангелия от Матфея // ВСБ. 1986. Т. 1. С. 280-285).

И в этом смысле положительная форма золотого правила гораздо ближе к заповеди непротивления, чем любые возможности формы закона воздаяния. Можно сказать, что оно является преддверием заповеди непротивления, что оно пробуждает в человеке спящие силы милосердного воздаяния. И тем не менее между двумя этими формами воздаяния остается принципиальное различие как в плане моральной мотивации поведения, так и в плане мета¬физических оснований…

В целом, проведенный анализ позволяет предположить, что на характер понимания смысла и назначения заповеди непротивления влияют, по меньшей мере, четыре фактора:
1) общая концепция зла (понимание источника, природы и богочеловеческого смысла зла в мире);
2) идентификация понятия непротивления с его родовыми и видовыми признаками, т. е. законом воздаяния или духовно-нравственными качествами личности;
3) определение значений исходных понятий (в этимологическом, житейском, культурно-этнографическом и др. смыслах);
4) социальные и жизненные детерминанты и условия осуществления непротивления.

С учетом всех этих факторов можно выделить четыре основных типа понимания (способа толкования) заповеди непротивления в истории культуры:
1) церковно-христианский, исповедуемый и поддерживаемый теорией и практикой церкви;
2) гностико-христианский, осуществляемый в рамках еретических движений и эзотерико-теософских школ и доктрин;
3) социально-этический, представленный религиозными общинами и политическими движениями;
4) духовно-этический, состоящий в бескомпромиссном следовании заповеди непротивления как всеобщему нравственному закону жизни.

Остановимся подробнее на основных чертах и особенностях этих подходов к пониманию непротивления.

Церковно-христианское толкование заповеди непротивления было заложено трудами учителей и отцов церкви, и в первую очередь Августином, Иоанном Златоустом, Амвросием Медиоланским. Определяющим моментом толкования стало при этом выделение заповеди любви к Богу и ближнему в качестве главенствующего принципа, ограничивающего и регулирующего применение заповеди непротивления злому в жизни. На основании этого применение насилия считалось допустимым в тех случаях, когда под угрозой оказывались благополучие и жизнь ближнего; позиция же непротивления расценивалась как нарушение заповеди любви. Августин был первым, кто перенес дилемму «любовь к ближнему — непротивление злому» в область социально-политической жизни, обосновав необходимость спасения жизни ближнего с помощью вооруженной силы и заложив тем самым основы концепции «справедливой» войны и «справедливого» насилия.

Л. Н. Толстой замечает в связи с этим, что вплоть до пятого века христианам было запрещено всякое убийство, в том числе и убийство на войне. Об этом сохранилось немало свидетельств христианских писателей II-V вв.: Татиана, Афинагора Афинского, Климента Александрийского, Оригена, Тертуллиана, Лактанция, Киприана и др. Известны и конкретные примеры отказа христиан (Максимилиана, Марцеллия, Кассиана и др.) от воинской службы в римских легионах.

Характерно, что первый вселенский собор (325 г.) определил строгую епитимью для христиан, оставивших военную службу, но потом вновь возвратившихся в войска. Оставшимся же служить христианам вменялось в обязанность во время войны не убивать врагов. Еще в IV в. Василий Великий рекомендует в течение трех лет не допускать к причастию солдат, по¬винных в грехе убийства. Но уже при Константине Великом, в результате признания христианства государственным культом, на знаменах римских легионов появляется крест. А в 416 г. из¬дается указ о призыве на военную службу только христиан (см.: Толстой Л. Н. Царство Божие внутри вас, или Христианство не как мистическое учение, а как новое жизнепонимание // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 181-184). Именно в этой обстановке и появляются концепции «справедливого» насилия и «милосердного» наказания, разработанные Августином и Иоанном Златоустом (исторический аспект церковно-христианской концепции непротивления рассматривается в статье В. М. Иванова «Христианство и ненасилие». См.: Принципы ненасилия: Классическое наследие. М., 1991. С. 34-40)…

Гностико-христианский способ толкования заповеди непротивления получил свое выражение в учении и образе жизни еретических общин богомилов, вальденсов, альбигойцев, катаров и др., корни которых уходят в полухристианские мистические учения гностицизма и манихейства, переработанные в III в. Павлом Самосатским и обновленные в религиозном опыте павликиан.

Гностико-христианский подход к непротивлению характеризуется двумя основными особенностями:
• этико-метафизическим дуализмом добра и зла, резко контрастирующим с концепцией privatio boni, что предполагает радикальную борьбу с материально-телесным началом мира как источником и носителем зла;
• евангельским идеалом жизни, буквальным следованием заповедям Христа, провозглашенным в Нагорной проповеди, при этом переосмысленным и истолкованным в духе этико-метафизического дуализма.

Например, богомилы отвергали институт государства как проявление материальной силы, физического принуждения злого бога Сатанаила и отрицали войну как насилие и массовое убийство тел, не успевших послужить делу возвышения и просветления духа (см.: Ястребов Н. В. Богомилы // Христианство: Энциклопедический словарь. М., 1993. Т. 1. С. 271. См. также: Карсавин Л. П. Очерки религиозной жизни в Италии 12-13 вв. Пг., 1912. Заметим, что Л. Н. Толстой, указывавший в своих работах на дуалистические ереси как на образец непротивленчества, основывался прежде всего на двух источниках: Арнольд Г. Беспристрастная история церкви и ересей от начала Нового Завета до 1688 г. после Рождества Христова. 1729. На нем. яз.; Иванцов-Платонов A. M. Ереси и расколы первых трех веков Христианства. М., 1877. Ч.1.).

Воссоздание целостной гностико-христианской концепции непротивления злому в ее приложении к жизни весьма затруднительно в силу эзотеричности самой доктрины и закрытости жизни еретиков, а также уничтожения большинства материалов представителями официальных церковных властей. Тем не менее логика гностико-христианского толкования в общих чертах имела следующий характер:
• основной источник зла сокрыт в самом человеке, в телесной, животной части его природы;
• главный путь борьбы со злом и условие победы над ним — борьба духа с плотью, принимающая крайне аскетические формы;
• насильственная борьба со злом не достигает своей цели, так как загоняет зло в глубины духа и делает более трудным процесс «отделения» частиц света и добра от частиц тьмы и зла.

В какой-то степени той же логикой руководствовался и Л. Н. Толстой, разделявший гностический тезис о необходимости внутреннего искоренения зла как условия окончательной победы над ним: «Уничтожится зло вне нас, только когда оно уничтожится в нас» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 10). Именно поэтому Толстой акцентировал внимание на борьбе со злом внутри самого человека, считая допустимым толь¬ко насилие духа над собственной плотью…

Социально-этическое толкование заповеди непротивления берет свое начало в просветительско-реформаторском духе нового времени, в котором стремление к раннехристианским заповедям выразилось не столько в обращении к их индивидуально-мистическому, богочеловеческому потенциалу, сколько к раскрывающейся через них новой социально-этической перспективе развития человека и общества.

Первоначально эта установка получила свою реализацию в практике таких протестантских сект, как анабаптисты, квакеры, менониты и др., строго следовавших принципам пацифизма и неучастия в судебных и других институтах власти и силы.
Следующий этап в социально-этическом развитии идеи непротивления был связан с деятельностью американских религиозных и политических проповедников XIX в.: А. Баллу, У. Л. Гаррисона, И. Даймонда, Д. Мюссе, К. Пейджа, К. Кейз и др., заложивших теоретические и практические основы социально-прикладного применения принципа непротивления к жизни.

В целом их социально-этическая концепция непротивления базировалась на идее естественного права, апеллирующего к таким чертам человеческой природы, как чувство солидарности (общительности), рациональной гармонии (разумного согласия), способности совершенствования, свидетельствующие о естественной склонности человека скорее к добру, чем ко злу (см.: Баллу А. Учение о христианском непротивлении злу насилием. М., 1908 С. 109).

Характерно, что метафизика зла оказалась здесь полностью подмененной феноменологией социального зла. При этом центральным положением данной феноменологии стал принцип личной ответственности за совершаемое зло и за свободу выбора между добром и злом. Высшей ступенью социального этического выражения идеи непротивления явилась философия ненасилия М. К. Ганди и М. Л. Кинга, обогатившая мировую традицию непротивленчества массовым практическим опытом ненасильственного сопротивления социальному злу…

Целостный духовно-этический под¬ход к пониманию и осуществлению заповеди непротивления был предложен Л. Н. Толстым. Рациональный метод исследования Евангелия обусловил понимание Толстым заповеди непротивления как одного из правил, выражающих нравственно-правовое требование отрицания человеческого суда. Но уже к 1894 г., ко времени написания Толстым трактата «В чем моя вера?», понимание им смысла и значения заповеди непротивления кардинально меняется: теперь она рассматривается Толстым как ключевой принцип христианства, связующий все учение Христа в одно целое…

Каковы же эти непосредственные источники интуитивного прозрения и открытия Толстого? Что могло произойти в период его «внешней работы» над богословием и евангелиями (1879-1883), приведя его к провозглашению тайны непротивления, определившей весь ход его последующей религиозно-нравственной эволюции?

Наш ответ на этот вопрос следует рассматривать как гипотезу, которую мы попытаемся подкрепить соответствующими фактами и аргументами. Этот ответ, конечно, не может исчерпать всего многообразия духовных и жизненных обстоятельств, влияющих на судьбы тех или иных идей. Кроме того, он указывает только на рациональную причинную зависимость, тогда как «логика сердца», о которой постоянно говорит Толстой в период открытия им истины непротивления (ср., например, «…я остался опять один со своим сердцем и с таинственною книгою перед собой»), имеет свою скрытую «сверхпричинную» зависимость.

Итак, на наш взгляд, можно выделить два существенных фактора, определивших толстовское открытие и его внутренний, «сердечный» выбор заповеди непротивления как некоего ключа, открывающего суть всего христианского учения. Это — условия жизни, в которых Толстой оказался в конце 70-х — начале 80-х годов и история его письма Александру III с просьбой о помиловании народовольцев 1881 г. Насколько нам известно, ни один из этих факторов не рассматривался в литературе о Толстом в плане объяснения истоков его учения о непротивлении злу.

В период работы над евангелиями Толстой особенно глубоко и болезненно переживал то, что назвал «суеверием собственности», сам страстно желая избавиться от своего имущества как от худшего вида зла. Эти переживания еще более обострились в результате его участия в переписи населения в Москве в 1882 г. Открывшийся ему ужас социального и имущественного неравенства Толстой запечатлел в трактате «Так что же нам делать?»

Однако преодоление «суеверия собственности» явилось для Толстого неразрешимой проблемой. Сначала Толстой хотел непременно раздать свою собственность, но затем понял, что, желая перенести это зло на других, он вместе с тем породил и еще одно зло — энергичный протест и большое неудовольствие своей жены. Известно, что Толстой предлагал жене перевести все состояние на ее имя, а когда она отказалась, он то же и безуспешно предлагал своим детям. В конечном счете Толстой пришел к выводу, что избавиться от суеверия собственности практически невозможно, что он должен до конца своих дней нести этот крест…

Таков один из факторов, оказавших, на наш взгляд, существенное влияние на становления толстовской философии непротивления злому. Но не менее важным фактором для формирования основ учения Толстого о непротивлении стало событие 1 марта 1881 г., когда группой революционеров-террористов был убит царь Александр II. Как известно, суд приговорил пятерых цареубийц — среди них одну женщину — к смертной казни через повешение. Публичная казнь осужденных должна была состояться 3 апреля. Однако последнее слово, уже по окончании судебного процесса и после вынесения приговора, принадлежало только что вступившему на трон сыну убитого царя — Александру III. По закону ему одному было дано право в последний момент помиловать преступников или же дать свершиться приговору суда.

В это время два наиболее влиятельных представителя духовной жизни России второй половины XIX в. почти одновременно и независимо друг от друга обратились к царю с просьбой о помиловании осужденных. Это были Л. Н. Толстой и B. C. Соловьев. Их творческие пути весьма неожиданно, но очень символично пересеклись в данной точке, чтобы потом вновь разойтись. Может показаться удивительным, что люди, одинаково просившие о прощении, о не наказании злом за зло, стали впоследствии ярыми противниками в вопросе о непротивлении злу насилием, при том, что их взгляды не претерпели существенного изменения. Их сблизило не учение, а понимание глубинного смысла самого события, предчувствие его судьбоносного значения для русской истории.

Оценивая это событие в свете судеб русской истории, С. О. Прокофьев справедливо пишет: «В том, к чему призывали предпоследнего русского царя два величайших гения России в конце XIX века, находилась, быть может, последняя реальная возможность, последний шанс избежать на Востоке Европы уже в первой четверти XX века империи зла. Поэтому так жестоко должен был заплатить 37 годами спустя последний русский царь и вся Россия за моральную слабость предшественника, за отказ простить, т. е. остаться верным высшему духовному призванию России» (Прокофьев С. О. Оккультные основы прощения в свете антропологии. М., 1994. С. 29).

B. C. Соловьев вначале прочел на эту тему лекцию в зале Петербургского кредитного общества, а затем, опасаясь, что содержание его мыслей было передано Александру III в искаженном виде, отправил царю письмо. Мысли B. C. Соловьева, бесспорно, проникнуты пафосом непротивления, верой в русский идеал любви и всепрощения. Особенно это выражено в следующих словах: «Народ русский не признает двух правд. Если он признает правду Божию за правду, то другой для него нет, а правда Божия говорит: Не убий» (Соловьев B. C. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 42). Однако из дальнейшего изложения становится совершенно ясным характер соловьевского понимания смысла непротивления: он говорит о прощении не с позиций вечного закона жизни — абсолютного нравственного закона непротивления злу насилием, а с позиций требований естественного права: отмены смертной казни. «Если можно допускать смерть как уклонение от недостижимого идеала, убийство для самообороны, для защиты, то убийство холодное над безоружным — претит душе народа» (там же).

Совершенно иной характер имело письмо Л. Н. Толстого. Само это письмо, написанное в марте 1881 г., содержит в себе практически все основные идеи и положения философии непротивления Толстого. Письмо к императору Толстой начинает словами юродства, столь характерными для него в последующие годы искания адекватного образа непротивленца. При этом Толстой как бы устанавливает классическое древнерусское отношение между царем и юродивым, которому только и дозволено говорить царю правду в лицо: «Я, ничтожный, не признанный и слабый, плохой человек, пишу русскому Императору и советую ему, что ему делать… Я ничтожный, дрянной человек, в искушениях в 1000 раз слабейших, чем те, которые обрушились на Вас, отдавался не истине и добру, а искушению, и дерзко и безумно мне, исполненному зла человеку, требовать от Вас той силы духа, которая не имеет примеров…» и т. д.

Эта «фигура юродства» позволяет Толстому гораздо более свободно и откровенно диктовать свои условия царю, чем это сделал B. C. Соловьев. «Бог не спросит Вас об исполнении человеческих обязанностей», — пишет Л. Н. Толстой. «Отдайте добром за зло, не противьтесь злу, всем простите», — вот чего требует Толстой от царя. При этом Толстой выдвигает целый ряд аргументов о целесообразности и необходимости непротивления, которые он впоследствии отстаивал и развивал в своих произведениях. Прежде всего, Толстой подчеркивает, что средства насильственного пресечения зла, используемые человечеством на протяжении тысячелетий, исчерпали себя и показали свою полную несостоятельность, и что у императора есть возможность попробовать новое средство: непротивление злому, чтобы убедиться в его действенности. Если старые средства ни к чему не привели, почему не встать на новый путь — путь христианского исполнения воли Божией царем как человеком…

Отказ царя помиловать народовольцев (а, как известно, царь «велел сказать» Л. Н. Толстому, «что, если бы покушение было на него самого, он мог бы простить, но убийц отца он не имеет права простить»), по всей вероятности, подвигнул Толстого к энергичной разработке философии непротивления, чтобы своей жизнью и творчеством доказать правоту своего учения и ошибочность решения царя. Слишком велика для Толстого цена этого доказательства, за которым стоял упущенный шанс христианского возрождения России, чтобы он мог отвлекаться на какие-либо другие творческие замыслы. По словам Д. П. Маковицкого, Толстой признался: «Я настолько далек от литературы, что забыл даже свои собственные произведения» (1909, июнь).

С этого момента философия непротивления становится лейтмотивом толстовского творчества. Толстой как бы продолжает писать Александру III, а затем и его преемнику, одно бесконечно длинное письмо о непротивлении. Неиссякаемость его творческой энергии в вопросе непротивления, которую многие расценивали как фанатизм или догматизм, могла проистекать только из столь важного для судеб России источника, каковым явилось событие 1 марта 1881 г.

Нам представляется очевидным, что учение Толстого о непротивлении непосредственно вытекало из источника жизни и диктовалось сердцем. При этом Толстой исходил только из Евангелия и, прежде всего, из Нагорной проповеди Христа — никаких других философских или религиозных влияний в период зарождения философии непротивления Толстой не испытывал. Дальнейшая эволюция его учения шла по пути нарастания рационального обоснования учения и включения в него близких по духу идей, которые Толстой находил в даосизме, в буддизме, в христианских ересях, в духовной практике религиозных сект, в произведениях отдельных мыслителей и т.д…

Разработке основ учения Толстого предшествует открытие им истины непротивления. Само это открытие имеет следующие особенности. Толстой открыл не новый смысл или новое толкование заповеди «не противься злому», но некий источник веры, способствующий прямому, простому и ясному пониманию этой заповеди. «Место, которое было для меня ключом всего, — пишет он, — было место из V главы Мф. (ст. 39): «Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А Я вам говорю: не противьтесь злому». Я вдруг в первый раз понял этот стих прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит. И тотчас — не то, что появилось что-нибудь новое, а отпало все, что затемняло истину, и истина восстала передо мною во всем ее значении… Слова эти показались мне вдруг совершенно новыми, как будто я никогда не читал их прежде» (Толстой Л. Н. В чем моя вера? С. 220).

При всей внешне кажущейся простоте и даже тривиальности такого открытия оно является делом чрезвычайной трудности — духовным подвигом. Ибо ясный элементарный смысл заповеди непротивления, увиденный Толстым, был затемнен и глубоко скрыт от сердца человека: скрыт церковным учением, государственной идеологией, общественным мнением, культурой и искусством, общепринятой моралью и т. д. Увидеть христианскую истину в ее неискаженном и незамутненном свете мог только человек, проделавший сложную духовную эволюцию, поставившую его в непосредственное духовное отношение к учению Христа. Основная мысль, которая вытекала из открытия Толстого, заключалась в признании абсолютной значимости заповеди непротивления и ее универсальной функциональности. «Не противься злому — значит не противься злому никогда, т. е. никогда не делай насилия, такого поступка, который всегда противоположен любви. И если тебя при этом обидят, то перенеси обиду и все-таки не делай насилия над другим» (там же, С. 313).

Реклама
Запись опубликована в рубрике Наше кредо с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s