Путь мира или тропа войны?

Гололоб Г.А.

Том третий. Победа добра.

Теория активного пацифизма или ненасильственного сопротивления.

Содержание третьего тома:

Глава 1. Библейские основания пацифизма.

1.1. Преемственность Ветхого и Нового Заветов.

1.2. Ветхозаветные основания пацифизма.

1.3. Новозаветные основания пацифизма.

1.4. Анализ милитаристских утверждений Ветхого Завета.

1.5. Анализ милитаристских утверждений Нового Завета.

 

Глава 2. Богословские основания пацифизма.

2.1. Недостатки принципа исключительной справедливости.

2.2. Эффективность пацифизма в борьбе со злом.

2.3. Неадекватность количества жертв размеру извлеченной пользы.

2.4. Непоследовательность антивоенного движения.

2.5. Отсутствие победителей в атомной войне.

 

Глава 3. Пацифистское отношение к государству.

3.1. Пацифизм и отделение Церкви от государства.

3.2. Пацифизм и политика.

3.3. Пацифизм и диктатура.

3.4. Пацифизм и демократия.

3.5. Пацифизм и эсхатология.

 

Глава 4. Пацифизм в свете естественных наук.

4.1. Пацифизм и психология.

4.2. Пацифизм и право.

4.3. Пацифизм и экономика.

4.4. Пацифизм и этика.

4.5. Пацифизм и религия.

 

Глава 5. Ответы на возможные возражения.

5.1. Предоставление свободы действия злу.

5.2. Уклонение от ответственности за жизнь других людей.

5.3. Невозможно одновременно спасти себя, убийцу и его жертву.

5.4. Предательство по отношению к своим близким.

5.5. Сотрудничество с анархизмом и утопизмом.

 

Заключение третьего тома

Библиография

 

Глава 1. Библейские основания пацифизма.

  • Преемственность Ветхого и Нового Заветов.

В христианском богословии нет большей проблемы, чем проблема согласования ветхозаветной и новозаветной частей Библии. Создается впечатление, что христианское Откровение разбито на два трудно совместимых между собой богословия: ветхозаветную теократию, освящающую войны, и новозаветную, их осуждающую. В истории церкви существовали различные попытки как противопоставить их до непримиримости (Маркион), так и согласовать до полного согласия (Августин). Разумеется, любая попытка разрешения этого вопроса влияет на представление о цельности Библии и наличие в ней общего замысла, восходящего к Единому Богу.

Что касается задачи, которая стоит сегодня перед христианским пацифизмом, то она состоит в согласовании между собой двух заповедей: ветхозаветной «Не убивай» в значении «ближнего своего» и новозаветной «Возлюбите врагов ваших». В древнееврейском языке, на котором была написана Тора, было два глагола, которые на русский переводятся со значением «убить» — один означал незаконное убийство (по мотивам обиды или личной мести), а другой — законное убийство (побивание камнями за грех, убийство на войне). Когда Бог дал заповедь «не убий», то тем самым Он запретил убийство по личным мотивам.

Кстати, убийство Давидом Урии Хеттеянина сегодня называется заказным, и Давид, выражаясь современным языком, был заказчиком такого убийства. Царь Ахав подобным образом убил Навуфея, но его грех не был прощен, поскольку он не раскаялся в нем. Впрочем, тогда одного покаяния было мало для прощения такого рода грехов. По закону, обоих следовало бы предать смерти, но этого не произошло. Почему? Ветхий Завет в этом случае не сработал, как бы указывая на возможность разрешения этой проблемы новозаветными средствами. Убить человека тогда можно было и в государственных интересах, но эту хитрую возможность оправдания личного греха общественной необходимостью или даже религиозными соображениями Иисус пресек Своей заповедью о непротивлении злу насилием.

Что же касается Нового Завета, то он был написан на древнегреческом, в котором существовал только один глагол, переводящийся на русский язык глаголом «убить». По этой причине, чтобы переложить смысл этой ветхозаветной заповеди на греческий язык, авторам Нового Завета нужно было использовать дополнительные слова. Знал ли об этой специфике заповеди «не убий» Иисус Христос и Его апостолы? Безусловно, однако они не сделали никаких поправок или оговорок в содержание заповеди о непротивления злу, тем самым подняв рамку новозаветных требований морали на порядок выше ветхозаветных.

Говоря о ветхозаветном требовании ненавидеть врагов, Христос опирался на следующий текст Писания: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя. Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19:18). Не мстить и не иметь злобы нужно было только по отношению к «сынам народа своего», к врагам же это требование не относилось. Врагов нужно было убивать. Тем не менее, вопреки этому представлению, Христос призывает любить своих врагов, а вопрос воздаяния отдать исключительно в руки Бога.

Поэтому, когда в Новом Завете апостолы Петр и Павел говорили то же самое по отношению к врагам, их можно было понять только в одном смысле – они говорили о том, что Бог запретил всякое убийство человека человеком. Только таким образом можно объяснить тот факт, что в Новом Завете нигде не используется понятие праведного убийства человека человеком (меч начальствующего из текста Рим. 13 не относится к верующим людям). В нем есть только примеры убийств людей Богом или ангелами (поражение Анании и Сапфиры, изъедение червями Ирода, поражение Христом антихриста и его войска).

Даже в тех случаях, где Новый Завет описывает ситуацию перенесения несправедливого зла (напр. 1 Пет.), он советует переносить страдания, а не пресекать их путем ответного справедливого возмездия. Легкомысленно говорить о том, что апостолы изменили смысл заповеди Христа о непротивлении, они просто следовали во всем Его учению о любви к врагам. Да, ветхозаветная заповедь «Не убий» оставляла место «ненависти к врагам». Однако, несмотря на это, Христос ясно противопоставляет свое «возлюби» именно этой «ненависти». Примечательно, что из нескольких терминов, передающих значение «любить» на греческом языке, Матфей избрал слово «агапао», означающее жертвенную или безусловную любовь, которое описывает также и любовь Бога к людям.

Оказывается, Христос развил древнюю заповедь о любви лишь к «ближнему», распространив последнюю на врагов. Таким образом мы можем говорить о библейском пацифизме, опираясь на прогрессивность Библейского Откровения. Ветхий Завет был лишь подготовкой и слабым отражением Нового Завета. Его прообразный символизм необходимо понимать лишь с перспектив Нового Завета. Следовательно, нельзя говорить о справедливости Божьей лишь в Ветхом Завете, хотя в нем говорится о ней более определенно. Как в случае присутствия и в Ветхом Завете в зародышевом виде учения о безусловной любви Божьей, нельзя не увидеть наличие определенных остатков учения о «воинственности» также и в Новом Завете, что вполне позволяет нам согласовать социальное богословие пророков (напр. Пс. 9:35; Ис. 58:4) с учением Христа о непротивлении злу силой.

Например, Бог допустил в Ветхом Завете такие явления как многоженство, развод, рабство, государство и другие, чтобы не освятить их статус, а, напротив, чтобы его отвергнуть, наглядным образом показав их духовный вред на личность человека или общество людей. Подобным образом Богом было допущено исполнение евреями всех требований закона, чего они были не в состоянии сделать. Бог призвал их «стараться» исполнить закон, но они самонадеянно заявили, что «исполнят» его вполне. А ведь заповедь «не убий» (по личным мотивам) была частью этого закона, отмененного Голгофской Жертвой Христа.

Впрочем, момент наказания не отменяется Новым Заветом, а лишь одухотворяется. В Новом Завете личное наказание отсрочивается до времени Последнего суда, но функция обличения остается за Церковью Христа, причем обличения не только частных грехов, но и социальных (Лк. 3:19; Еф. 5:11). Именно здесь нет различия между Старым и Новым заветами. В Ветхом Завете Бог сурово осуждает «тех, которые … удерживают плату у наемника, притесняют вдову и сироту, и отталкивают пришельца» (Мал. 3:5). В Новом Завете Сам Иисус Христос осуждает учителей Закона за то, что они «поядают домы вдов» (Мк. 12:40). Таким образом, обличая «бесплодные дела тьмы», христиане не проявляют пассивности или непротивления злу, но борются с ним методом убеждения или свидетельства об истине.

Несмотря на то, что Новый Завет также вступается за обездоленных и униженных, то есть осуждает социальную несправедливость, в нем нет призывов к справедливой расправе над угнетателями и обманщиками. Самыми строгими словами является лишь призыв к суду Бога: «Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни. Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Вы роскошествовали на земле и наслаждались; напитали сердца ваши, как бы на день заклания» (Иак. 5:1-5).

Новозаветные авторы выступают за терпимость к злу, когда речь заходит не о его разоблачении и несовместимости со справедливостью, а о физическом насилии как осуществлении внешнего наказания виновных. Иисус учил о невозможности совершать дело Божье при помощи физической силы (Ин. 18:36). Об этом же говорит и апостол Петр:

«Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро. Ибо такова есть воля Божья, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей, как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божьи. Всех почитайте, братство любите, Бога бойтесь, царя чтите. Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Ибо то угодно Богу, если кто, помышляя о Боге, переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки? Но если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его» (1 Пет. 2:13-21).

Слово «всякому» у Петра перекликается с таким же в учении Павла в Рим. 13:1-7, являясь ключиком, открывающим его значение (ср. Ин. 19:10-11; Тит. 3:1). Примечательно, что оба писали в период правления римской империей Нероном, причем Петр обращается явно к преследуемым христианам (1 Пет. 1:6-7; 2:12, 15; 3:13-17; 4:12, 14-16; 5:8-9). Он указывает на то, что вера в Иисуса Христа не избавит верующих как от преследований за их принадлежность Христу, так и от испытаний и трудностей жизни. Хотя при Нероне пострадали лишь римские христиане, угроза гонений была всеобщей. Сказанному служит свидетельство Тертуллиана («К народам», 7) о том, что Нерон издал указ, поставивший христиан вне закона, хотя историки и не располагают другими упоминаниями о его существовании.

В тексте 1 Пет. 4:12-19 Петр рекомендует страдающим христианам три вещи: радоваться за участие в страданиях Христа, предать себя заботе «верного Создателя» и продолжать делать свое дело вопреки враждебному окружению. И ничего о справедливом возмездии… Мало того, согласно 1 Пет. 4:19, гонения допущены Богом и в этом смысле осуществляются «по воле Божьей», которой нельзя противиться (ср. 1 Пет. 2:19-20).

Апостол Петр не призывает страдающих христиан бороться с «огненным искушением» при помощи огня справедливого насилия. Он призывает их продолжать «делать добро», а не мстить за себя. «Прославлять Бога за участь» страдания из-за принадлежности Христу никак не совместимо с поиском возможности справедливого воздаяния гонителям. Апостол призывает подражать Христу, Который «будучи злословим, не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии праведному» (1 Пет. 2:23). Он говорит о необходимости «не воздавать злом за зло или ругательством за ругательство; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны» (1 Пет. 3:9; ср. 2:21-23).

Таким образом призыв Петра «чтить царя» может быть понят только из общей пацифистской направленности его мысли. Даже трудно себе представить всегда горячего Петра в образе столь миролюбивого пастыря, каким он представлен нам в своем Первом послании. Кажется, это два разных человека. Однако такие чудесные метаморфозы продолжает совершать Божественная благодать и сегодня.

Равным образом ведут себя Павел и Сила в темнице в городе Филиппы. Когда пали ее стены, в этом действии можно было бы увидеть осуществление Божьей справедливой мести. Для ее воплощения от Павла и Силы даже не требовалось ничего делать, просто смолчать при виде занесенного над собой меча тюремщика. Если это был суд Божий, какое они имели право прекословить ему? Тем не менее, ни минуты не колеблясь, они выполняют до автоматизма доведенное действие: сражаются до последнего за спасение своего врага. Дух христианского миролюбия они даже смогли передать остальным узникам, не пожелавшим воспользоваться полученной сверхъестественным путем свободой.

Здесь произошло то же, что и с прорицательницею. Апостолы медлили ее исцелить лишь для продления возможности проповеди Евангелия, поскольку знали, чем это может обернуться. Однако, в конце концов, они должны были вызвать на себя гонения ради спасения этой души и пошли на это охотно и сознательно. Между тем они бы вполне могли оставить эту женщину в силках одержимости ради проповеди спасения множеству других людей. Одним словом миролюбие и желание спасения всем, включая врагов, характеризуют жизнь каждого христианина.

Заявляя о своем пацифизме, новозаветные авторы вовсе не видят в нем сплошную пассивность и безразличие к идеям справедливости. Некоторые действия апостолов можно рассматривать с позиции гражданского сопротивления. Подобно ветхозаветному Даниилу, преступившему царский указ, они выступили с критикой светской власти как противоречащей их совести (Деян. 5:29). Петр произнес противозаконную проповедь в храме (Деян. 5:27-32), а Павел оказал неповиновение властям, требовавшим от него покинуть темницу (Деян. 16:35-40). Таким образом в Новом Завете видны ясные свидетельства о существовании возможности, по крайней мере, пассивного сопротивления гражданской власти.

Следовательно, мы можем заключить, что между Заветами существует определенная последовательность и внутренняя логическая связь. Первоначальный Божий план в виде справедливого правления миром обладал временными смыслом и достигнутыми результатами. При помощи такого, явно слабого, средства преодоления людского зла, как справедливость Бог все же кое-что достиг. При помощи закона «око за око» Господь удерживал Свой народ от мести, широко распространенной среди других народов в древние времена. При помощи закона Израиль стал примером справедливости для всех окружавших его наций. Это была необходимая ступень в духовном развитии человечества, побуждающая его к поиску лучших средств борьбы со злом.

Когда же после Вавилонского плена Бог предложил Своему народу подняться на новый уровень, пророки выступили с проповедью о несостоятельности исключительно правового мышления и необходимости перехода на моральный вид взаимоотношений. Они всевозможными путями стремились показать, что Богу, прежде всего, нужен не внешний порядок, а внутренний, причем рассчитанный не на сохранение исключительности еврейской нации, а на спасение всех народов (см. напр. Ис. 42:6; 49:6; Лк. 2:32; Деян. 13:47). В моральном отношении все люди являются порочными, вне зависимости от степени их вины, а, следовательно, все нуждаются в спасении. Бог не отвергает никого из людей, включая и врагов – Израиля или Церкви без разницы. Между Ветхим и Новым заветами, таким образом, существует вполне логическая связь, постепенно приближающая людей к новозаветному идеалу.

В ветхозаветный период Бог очищал сотворенный Им мир от зла при помощи справедливого наказания, в Новом Он прибегает к более эффективному средству, не изменяя первоначальной цели. Павел выразил новый подход для решения старой проблемы при помощи фразы: «Побеждай зло добром». Это средство присутствует подобно доктринам о Троице и бессмертии человеческой души на протяжении всего Ветхозаветного Писания, хотя и в зачаточном состоянии. Если тогда Бог пытался спасти кого-либо при помощи страха наказания, то сегодня Он спасает при помощи влечения любви. Тех, кого тогда не достала Божья справедливость, сегодня достигает Его любовь. Неудивительно, что и сейчас Бог вначале направляет к грешнику проповедь о наказании за грехи, чтобы вызвать у него раскаяние, и лишь затем проповедь об их прощении, чтобы даровать ему жизнь вечную.

Ряд критиков пытался устранить текстуальную и богословскую преемственность между Ветхим и Новым Заветами, между тем изучение межзаветной литературы (в частности кумранской) показало, что в этот период образ ожидаемого Мессии не был исключительно политическим. В одном из кумранских текстов («Арамейский апокалипсис») о Мессии говорится следующее: «Но Твой Сын будет велик на земле и все народы примирятся с Ним и будут служить Ему. Ибо Его будут называть Сыном великого Бога, и Его будут называть по Его имени. Его будут звать Сыном Божиим, и они будут называть Его Сыном Всевышнего… Его царство будет вечное царство, и все Его пути будут в правде. Он будет судить землю по правде, и все будут пребывать в мире» (4Q246 1:7b-2:1, 5-6). Назвать «Сыном Божьим» нельзя было простого политика.

Как видим, во времена Христа Мессию считали «Сыном Божьим», несущим миру мир и утверждающим Свое вечное царство. Хотя у кумранитов Мессия все еще призван судить землю праведно, в христианстве Он в политическом смысле «не судит никого» (Мф. 7:1; Лк. 12:14; Ин. 3:17; 8:15; 12:47; Иак. 4:11; Рим. 14:13; 1 Кор. 4:5; 6:6), а судит только Своим Словом или истиной (1 Кор. 14:24; Евр. 4:12). Следовательно, Христос использовал в разговоре с людьми Его времени вполне понятную для них терминологию. Поскольку в христианстве Мессия пришел спасать не только Свой народ, а всех без исключения людей, то становится понятным, почему Он пришел освободить Израиль не от политического ига, а от греховного. Он решил привести к Богу и «ближних» и врагов.

Наконец, привязанность христиан к греческому переводу Ветхого Завета (LXX) объясняется сегодня не столько практической необходимостью донести с его помощью Евангелие к другим народам, сколько его сравнительно большим сходством с оригинальным текстом Ветхого Завета, чем масоретский текст. Методы духовного и типологического толкования Писания были свойственны и дохристианскому иудаизму. Так, например, некоторые пророки отождествляли между собой исход из Египта и возвращение евреев из Вавилонского плена (Ос. 2:14-15; 12:9, 13; 13:4-5; Ис. 11:15-16; 35; 40:3-5; 41:17-20; 42:14-16; 43:1-3, 14-21; 48:20-21; 49:3-5, 8-12; 51:9-11; 52:3-6, 11-12; 55:12, 13; Ам. 9:7-15; Мих. 7:8-20; ср. Иер. 23:4-8; 16:14-15; 31:32). Почему же тогда Матфей не мог отождествить Христа с Израилем или с Моисеем (Мф. 2:15)? Итак, христианское учение не слишком кардинально отличалось от ветхозаветного, как это безуспешно пытались доказать некоторые ученые.

Достигнуть больших перемен невозможно слишком резко, поэтому Бог постепенно готовил сознание прежде всего Своего народа к терпимости по отношению к язычникам, а также к самим согрешившим израильтянам. Бог, представленный в Ветхом Завете в образе Пастыря, водящего Своих овец (Пс. 79:2) и их охраняющего (Иер. 31:10), в Новом предстает как Пастырь, полагающий Свою душу за них (Ин. 10:11) и имеющий овец «другого двора» (Ин. 10:16).

Наконец, благодаря Голгофской Жертве Своего Сына, Иисуса Христа, Бог объявил всем людям перемирие с Собой, а следовательно и друг с другом. Греческое слово «мир» означает «связать вместе», «соединить». Неслучайно, две руки, сжатые в дружеском приветствии, являются сегодня международным символом пацифизма.

В годы войны противники проводили границы и сроили укрепления, оставляя между ними землю, которая никому не принадлежала. Даже и окружающая эти границы территория не была заселена из-за боязни агрессий. Для дружеских же стран эта земля принадлежит обоим сторонам, и на нее можно ступать безбоязненно каждому. Насколько же мир ценнее вражды! И этот мир принес людям совершенно безоружный Христос!

Английский поэт Джон Раскин писал: «Вы можете либо завоевать мир, либо купить его; завоевать можно сопротивлением злу, а купить можно, если пойти на компромисс со злом». Конечно, Бог идет на компромисс с грешником, а не с грехом, но английский поэт прав в том, что за мир с врагами нужно платить большую цену, и Бог уплатил ее сполна. Бог во Христе первым вывесил флаг перемирия с людьми, объявляя их войну с Ним законченной.

Бог в Новом Завете представлен без тени намека на какую-либо враждебность к людям. Хотя это и не совсем ясно было видно в Ветхом Завете, в Новом становится очевидным, что Бог не является тем гневливым божеством, которым представляли его обычно язычники и которому стремились угодить посредством жертв и подношений. Его гнев не нужно укрощать, Его воинственность не нужно утихомиривать, Его волю не нужно задабривать. Он не просто показал людям вторую сторону Своего облика – любовь, Он явил им ее, причем в наивысшем действии – жертвенном голгофском заместительстве.

В посланиях апостола Павла Господь назван «Богом мира» несколько раз (Рим. 15:33; 16:20; 1 Кор. 14:33; 2 Кор. 13:11; Флп. 4:9; 1 Фес. 5:23; ср. Евр. 13:20). Мирное отношение Бога к людям сохраняется даже во время борьбы с Его личным врагом – сатаной: «Бог же мира сокрушит сатану под ногами вашими вскоре» (Рим. 16:20). Он сделает это Сам и будет делать это и тогда, когда христианин будет претерпевать зло со стороны обманутых сатаной людей. Потому что Он есть Бог мира и любви.

Как же Бог примиряет с человеком его врагов? Ценой уступок, хотя и сделанных лишь с одной стороны. Фактически в индивидуальном смысле повторяется то, что сделал Христос для всех людей – одностороннее и безусловное прощение (Мф. 18:22). Плодотворность пацифистского пути достижения мира с другими людьми состоит в демонстрации человеку вместе с признанием требований справедливости также и отказа от физического воздаяния за содеянное. «Хотя ты и виноват, однако я не настаиваю на твоем наказании. Христос рассчитался с Божьей справедливостью за твои дела, измени теперь только свое отношение к случившемуся». Обычно такой путь изменяет виновного изнутри, ведя его к выражению сожаления по поводу содеянного. Даже если виновный сопротивляется и такому языку любви, все равно его гнев сильно отступает назад, лишаясь своей силы.

Таким образом, пацифисты не стоят перед необходимостью видеть в Боге противоречивое поведение, описанное в Ветхом и Новом Заветах. Они настаивают на присутствии в ветхозаветной теологии новозаветных представлений в их зачаточном виде. Разумеется, невозможно отрицать и элемент новизны, содержащийся в отказе от физической расправы над богопротивниками, смутно проглядывающийся в ветхозаветной проповеди. Однако Бог решил вначале научить евреев любить «своих», а уж потом и «чужих».

Конечно, в Ветхом Завете рано искать настоящих пацифистских требований, хотя они и присутствуют спорадически. Тем не менее, есть более очевидное свидетельство об ветхозаветном пацифизме, выраженное на этой ступени Богооткровения лишь в следующем учении: в сосредоточении права наказывать врагов исключительно в руках Бога. В целом же ветхозаветный пацифизм сильно напоминает пацифизм нехристианский. От безблагодатной посвященности идеалам пацифизма не приходится ожидать многого. Иное дело пацифизм христиан, наделенных для осуществления своих идеалов всей полнотой благодати. Разумеется, и спрос с них больше.

 

  • Ветхозаветные основания пацифизма.

Хотя Ветхому Завету в целом присущи милитаристские идеи, обращает на себя внимание также и факт присутствия в нем определенных зачатков новозаветного пацифизма. Последний не является общепризнанной доктриной, однако отдельные персонажи этого времени не только ведут себя крайне странно с позиций милитаризма, но и увлекают за собой остальных. Все это указывает на некоторую не только непоследовательность, но и неоформленность ветхозаветной доктрины по вопросу милитаризма. В итоге, к концу Откровения Ветхого Завета мы видим почти полное растворение милитаризма в пацифизме, что указывает на развитие ветхозаветного богословия.

Иисус призывал Своих последователей радоваться, когда люди будут их преследовать и злословить, потому так поступали и с древними пророками. Если же пророки радовались гонениям, тогда как они могли воздавать оскорблениями за оскорбления, преследованием за преследование, смертью за смерть? Невозможно одновременно радоваться страданиям и уничтожать врага. Действительно, подобно священникам, пророки считались «святыми людьми», т.е. отделенными от этого мира, даже по отношению к своим преследователям. Это означало, что, принимая на себя гонения, они сами не имели права делать что-либо подобное. Следовательно, пацифизм в каком-то виде присутствовал уже в Ветхом Завете.

Первым шагом в сторону новозаветного пацифизма были ветхозаветные отрицание для несправедливых и ограничения для справедливых войн. Отмщение считается предосудительным действием пока еще лишь на индивидуальном уровне (Быт. 4:23-24). Насилие как принцип осуждается (Быт. 6:4, 11; Иона. 3:8). Первый военный агрессор Нимрод устанавливает первое государство – символ противодействия Богу (Быт. 10:8-11). Не случайно земля Нимрода обречена управляться при помощи меча (Мих. 5:6).

Даже справедливая месть должна сдерживаться (Быт. 34), нарушение чего влекло за собой наказание (Быт. 49:5-7). Причинение другому смерти во имя благих целей может быть неугодно Господу (Исх. 2:12). Вполне справедливые войны иногда останавливаются Богом (3 Цар. 12:22-23; 22:1-25; Ос. 5:10; ср. 2 Пар. 28:11). Ииуй, которому было вверено дело Божье покончить с династией Ахава, был наказан за учиненное зверское кровопролитие в Изрееле (Ос. 1:4). Преувеличение власти в осуществлении справедливой войны в Ветхом Завете свидетельствовало о неизбежных издержках любых войн. Если тогда Бог посылал для этого необходимую помощь и силу, то в Новом Завете это уже не делается по соображениям пацифизма.

Наконец, в Ветхом Завете постепенно раскрывается Божье долготерпение к виновным, которые должны были стать первыми жертвами справедливых войн (Иона. 4:2). В долготерпении Божьем были разочарованы некоторые праведники (Пс. 72; Иона. 4:1; Авв. 1:2-4) и даже ангелы (Зах. 1:12-13). Иеремия вообще выступил против защиты Иерусалима от несправедливой власти Навуходоносора (Иер. 27:8; 32:5; 42:5-16).

Даже в самих воинственных библейских пассажах нельзя не заметить того, что Бог не освящает справедливый милитаризм. Нижеследующие слова мог произнести только Божий избранник, которых в наши дни со столь ярким милитаристским поручением просто не существует. «Бог препоясует меня силою, устрояет мне верный путь; делает ноги мои, как оленьи, и на высотах поставляет меня; научает руки мои брани и мышцы мои напрягает, как медный лук… Я гоняюсь за врагами моими и истребляю их, и не возвращаюсь, доколе не уничтожу их; и истребляю их и поражаю их, и не встают и падают под ноги мои. Ты препоясываешь меня силою для войны и низлагаешь предо мною восстающих на меня; Ты обращаешь ко мне тыл врагов моих, и я истребляю ненавидящих меня. Они взывают, но нет спасающего, — ко Господу, но Он не внемлет им» (2 Цар. 22:33-42; ср. Пс. 17:38). Здесь, как и в случае наказания Ханаана, описано не общее указание, какой должна быть справедливая война, а приведена частная и исключительная ситуация «погони за врагами» и «истребления ненавидящих меня».

В Ветхом Завете очень часто победа одних людей (народов) над другими происходит не по причине правоты одних, но по причине исключительно неправоты других. Ииуй не сильно отставал от Ахава, Вааса от Иеровоама, Кир от Навуходоносора и т.д., но Бог в таких случаях уничтожал меньшим злом зло большее. Следовательно, Он допускал такое положение вещей, которое не являлось Его конечной целью. В качестве такого переходного звена был допущен ветхозаветный милитаризм. Он справлялся со своей задачей слишком слабо, поэтому и был заменен новозаветным пацифизмом, когда уже всем стало ясно, что таким путем невозможно достигнуть осуществления Божьей воли.

Из данного положения нельзя делать скороспешный вывод, будто Бог, обратившись к пацифизму, как лучшему средству решения проблемы зла, любил людей новозаветной поры больше, чем ветхозаветное человечество. Причина такого перехода от старого способа отношений с людьми к новому заключается в постепенном характере установления нового миропорядка. Научить людей любить врагов нельзя было в один присест, но для этого прежде следовало преподать им переходной урок, состоящий в том, что истинным их врагом являются не люди, а собственные грехи. Таким путем в период Ветхого Завета люди все равно получали нужную им для спасения меру Божьей любви, а новозаветные представители человечества откликаются на более высокие требования Божьей святости: кому много дано, с того много и потребуется.

Первым пацифистом в Библии был Авель, не ставший сопротивляться безумию своего брата. Примечательно, что тогда на земле было мало людей: нечего было делить. Однако зло в сердце не имеет рациональных оснований. А война или любая другая вражда есть питомник зла. По причине дальнейшего роста зла возникает Божье повеление, данное всем потомкам Ноя: «Я взыщу…  душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию» (Быт. 9:5-6).

При Моисее эта заповедь перешла в Декалог в виде шестой заповеди: «Не убивай» (Исх. 20:13), данной без каких-либо комментариев, что позволило легко ею злоупотреблять (см. Мф. 5:43). Правда, она относилась пока еще лишь только к одному Израилю, тем не менее это также был пацифизм, который вероломно нарушался евреями неоднократно. Между тем убийство на войне, даже предписанной Господом, делало человека нечистым, и он нуждался в очищении (Числ. 31:19-24). Это были те немногие намеки, которым было суждено вылиться в заповедь непротивления злу (вернее злому) в Новом Завете.

Среди других библейских безусловно миротворцев мы видим Авраама (Быт. 13:9), Давида (1 Цар. 26:9; 2 Цар. 16:10), Елисея (4 Цар. 6:21-23). Некоторые из них заступались даже за своих врагов, как, например, Даниил (Дан. 2:24), предвосхищая подобное поведение апостола Павла и Силы в темнице города Филиппы (Деян. 16:27-28). Конечно, это был отблеск того пацифизма, который выражался в словах Господа Иисуса Христа: «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят», повторенных многими христианскими мучениками, начиная со Стефана. Хотя миротворчество Ветхого Завета и не полностью отвечало требованиям новозаветного пацифизма, но являлось посильной попыткой приближения к нему, таким образом подготавливая почву для наступления эры полноценного миролюбия.

Тем не менее, нельзя сказать и о том, что в Ветхом Завете отсутствуют примеры новозаветного или полного пацифизма. Подлинное непротивление проявил Иов, когда принял все свои несчастия как из руки Божией, а не кинулся забирать или мстить обидчикам (Иов. 2:10). Яркий пример новозаветной немстительности содержится в истории о проклятии жертвенника Иеровоама человеком Божьим (3 Цар. 13:1-6). Когда царь услышал об этом проклятии, то протянул руку и сказал своим воинам: «Возьмите его», но его рука вдруг одеревенела. Тогда он попросил пророка снять с него наказание Божье, «и умилостивил человек Божий лице Господа, и рука поворотилась к нему, и стала как прежде» (3 Цар. 13:6). Здесь не сработала старая заповедь «око за око», и пророк не поддался искушению считать, что выполнить просьбу царя ни в коем случае нельзя, поскольку это противоречило бы явному наказанию Божьему (ср. Деян. 16:26). Он проявил незаслуженную милость к своему врагу, попросив Господа снять с него наказание, и (что особенно важно) был услышан Им в такого рода ходатайстве.

Трогают за живое заступнические слова жены Навала: «И ныне, господин мой, жив Господь и жива душа твоя, Господь не попустит тебе идти на пролитие крови и удержит руку твою от мщения, и ныне да будут, как Навал, враги твои и злоумышляющие против господина моего» (1 Цар. 25:26). Это была противозаконная просьба, но она была удовлетворена в духе Евангелия.

Давид, отказавшись отомстить Саулу, обосновывал этот шаг действительно по-евангельски: «Да рассудит Господь между мною и тобою, и да отмстит тебе Господь за меня; но рука моя не будет на тебе» (1 Цар. 24:13). Хотя и не Давид, а лишь его сын осуществил строительство храма, и как раз потому что Давид участвовал во многих войнах и пролил много крови (1 Пар. 22:8), однако бесспорным пацифизмом отмечено его отношение к Саулу. Такой пацифизм выходил за рамки личного отношения к Саулу, поскольку Давид говорил: «Я, который спасал даже того, кто без причины стал моим врагом» (Пс. 7:5).

Давид не был скор на месть, ища в своих «врагах» заблуждающихся людей, из которых при помощи его пацифизма можно было сделать потенциальных друзей. Примечательно, что Давид жил в период времени, когда «врагами» Божьими считались не только язычники, но и отступившие от Бога евреи. Эти отступники вредили делу Божьему еще больше, чем язычники, так что физическое уничтожение их не только разрешалось, но было необходимо в качестве правоверного поведения.

Псалом 35:1-3 Давида в переводе Д. Йосифона выглядит так: «Спорь, Господи, с соперниками моими, воюй с воюющими против меня. Возьми щит и латы и встань на помощь мне! И обнажи копье, и закрой дорогу для преследующих меня, скажи душе моей: Я – спасение твое». В примечаниях М. Левинова отмечается: «Молитва человека, которого предали друзья, чьи сторонники стали ему врагами. Давид составил эту молитву, когда сбежал от царя Саула, после того, как его оклеветали, объявили врагом царю и начали преследовать по всей стране. «Стань врагом врагам моим, веди войну мою» означает «стань врагом» до начала войны, тогда, быть может, до нее дело не дойдет. Но если она уже началась, то «веди войну мою» (Тфилат Давид). «Закрой дорогу для преследующих меня» означает то, что царь Давид просил спасения, а не гибели врагов (Эрец Хаим)».

Как же эти слова «Спорь, Господи, с соперниками моими» отличаются от слов Иисуса Христа: «Когда ты идешь с соперником своим к начальству, то на дороге постарайся освободиться от него, чтобы он не привел тебя к судье, а судья не отдал тебя истязателю, а истязатель не вверг тебя в темницу» (Лк. 12:58). Господь призывает Своих последователей освободиться от «соперника» не при помощи оружия и силы, а посредством уступчивости и примирения. Но для того, чтобы понять важность примирения, нужно убедиться в бесполезности идеи возмездия и справедливости (ср. Лк. 11:42; Иак. 2:13; Рим. 1:31). Конечно, возмездие отменяется лишь временно, а вернее лишь отодвигается к концу времен (Лк. 19:27; Ин. 12:48).

Личное падение Давида изменило его настолько, что он понял, кто в действительности является лютейшим врагом каждого из смертных – личная гордость. Это чувство личного недостоинства, так ценимое в нем Богом, помогало ему прощать своим врагам: «А враги мои живут и укрепляются, и умножаются ненавидящие меня безвинно; и воздающие мне злом за добро враждуют против меня за то, что я следую добру» (Пс. 37:20-21). «Ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные; говорят со мною языком лживым; отвсюду окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины; за любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь; воздают мне за добро злом, за любовь мою – ненавистью» (Пс. 108:2-5).

Давид не мстил многочисленным (ср. Пс. 54:4; 68:5) своим врагам, включая сообщников в заговоре Адонии Иоава и Авиафара. Не случайно его сын Соломон призвал на голову Семея не свой, а Божий суд, милостиво определив ему условное наказание (3 Цар. 2:36-46). К т.н. его «псалмам проклятия» нужно подходить с перспективы его слов: «Устами моими возвещал я все суды уст Твоих» (Пс. 118:13). Устами, а не делами. Это был промежуточный шаг к полному отказу от проклятия, добытому Христом на Голгофе (Мф. 5:22; Гал. 3:13). Иллюстрацией сказанному служит и следующая ситуация: единственным, кого не хотел простить Давид, был Иоав, поскольку «пролил кровь бранную во время мира» (3 Цар. 2:5). В Ветхом Завете нужно было прекратить кровопролития «во время мира», а в Новом – и во время войны.

Наконец, нам следует отметить одно пророчество Давида о наступлении будущего царства мира (хотя и не среди всех народов, о чем могут свидетельствовать тексты Ис. 2:4; Мих. 4:1-4; Ос. 2:18): «Покорись Господу и надейся на Него. Не ревнуй успевающему в пути своем, человеку лукавствующему. Перестань гневаться и оставь ярость; не ревнуй до того, чтобы делать зло, ибо делающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю. Еще немного, и не станет нечестивого; посмотришь на его место, и нет его. А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира» (Пс. 36:7-11). Сравните это пророчество с тем, которое изложили сыны Кореевы: «Восшумели народы; двинулись царства: Всевышний дал глас Свой, и растаяла земля. Господь сил с нами, Бог Иакова заступник наш. Придите и видите дела Господа, — какие произвел Он опустошения на земле: прекращая брани до края земли, сокрушил лук и переломил копье, колесницы сжег огнем. Остановитесь и познайте, что Я — Бог: буду превознесен в народах, превознесен на земле. Господь сил с нами, заступник наш Бог Иакова» (Пс. 45:7-12).

Еще до рождения Соломона Господь, назначив его наследником престола, обещал, что его царствование будет протекать в мире и спокойствии (1 Пар. 22:9). Соломон, как миролюбивый царь, являлся прообразом Мессии, великого Божьего Царя-Миротворца (2 Цар. 23:1-7). О пацифизме царя Соломона говорят следующие его слова: «Не говори: «я отплачу за зло»; предоставь Господу, и Он сохранит тебя» (Притч. 20:22). В свете этих слов можно понять, что, по крайней мере, в некоторых вопросах весь суд Соломон отдавал в руки Божьи: «Если ты увидишь в какой области притеснение бедному и нарушение суда и правды, то не удивляйся этому: потому что над высоким наблюдает высший, а над ними еще высший» (Еккл. 5:7).

Очень интересен урок, который преподал Бог пророку Илии после того, как тот убоялся нечестивой жены Ахава Иезавели и пожелал «уйти в отставку». После того, как Бог подкрепил Илию, чтобы он смог попасть к Нему на аудиенцию в далекой земле Хорива (3 Цар. 19:7-8), Он преподал ему необычное наставление. «И сказал: выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра» (3 Цар. 19:11-12).

Что хотел сказать Господь данным сравнением убоявшемуся Илии? Илия ожидал личной встречи с Богом и, вероятно, был озадачен вопросом: в каком облике Он предстанет. Как только он услышал шум сильного ветра, то подумал, что это вполне должно характеризовать приход Бога, однако это было ошибкой. То же повторилось и с землетрясением и огнем, вероятно, от разрядов молнии. Господь не пожелал являться в такой воинственной форме. Вместо этого Он предстал перед разочарованным и уставшим Илией в виде «веяния тихого ветра». Хотел ли этим Господь его утешить? Нет, потому что сразу бы обратился к нему таким образом. Господь сделал разительным контраст между силой и слабостью, чтобы показать ему  лучший подход к решению всех проблем Израиля.

Этими символическими действиями Бог как бы сказал Илии: «Дорогой! Не перетруждайся. Я оставил себе семь тысяч мужей, колена которых не преклонились перед Ваалом. И это произошло исключительно при помощи Моей истины, не нуждающейся в применении какой-либо внешней силы. Фактически, Бог не обязан достигать Своих целей лишь путем применения грубой силы. Более скрытое Его оружие намного эффективнее физического насилия и угрозы истребления врагов, хотя даже Божьи пророки не всегда готовы употреблять это Его оружие.

Образ дыхания ветра является символом Духа Святого, влияние которого не связано с применением грубой силы. При крещении Христа Дух Святой сошел на Него в виде миролюбивой птицы – голубя. Тихий ветер Божественной истины сильнее силы разбушевавшихся стихий мира. Этот урок был глубоко символичен, поскольку именно с этого времени Бог начинает прививать Своему народу иное мышление, чем политическое, извещая его о важности моральных ценностей.

Богу уже не нужно будет защищать Свой народ от поработителей, оберегать от разрушения его храм и следить за тем, чтобы было кому сидеть на троне Давидовом. Бог будет вершить дела незаметные, плоды которых проявятся лишь со временем и самым неожиданным образом. Это было предвестником нового отношения к Израилю, когда Бога начинает интересовать не чистота ритуальная, а чистота нравственная, не политический успех, а духовный, не внешние успехи в борьбе с идолопоклонством, а внутренняя победа над грехом себялюбия.

Примечательно, что Елисею Бог не приписывает использование меча как царям Сирийскому и Израильскому (3 Цар. 19:15-17). Елисеево служение будет поражать врагов без меча – при помощи только слова Божьего, которое «острее меча обоюдоострого» (Евр. 4:12). Последующее развитие событий в связи с предсказанным служением Елисея хорошо показывает эффективность нового подхода к врагам – подхода любви и истины, а не силы и справедливости: Елисей настоял на том, чтобы израильский царь накормил и отпустил с миром своих врагов-сириян (4 Цар. 6:22-23). Да, и плененная маленькая девочка (3 Цар. 5) также была полностью уверена в том, что Елисей исцелит полководца вражеских войск.

О посрамлении чисто справедливого подхода к врагам говорит книга пророка Ионы. Иона не хотел идти в Ниневию, как раз опасаясь чрезмерной любви Бога к врагам Израиля. Бог ломает первую гордость «фарисея» Ионы при помощи наказания, но и, встав с колен, Иона продолжает упорствовать. Вместо того, чтобы обойти Ниневию в три дня, он проходит дневной путь, уютно располагаясь под тенью неожиданно выросшего деревца в ожидании Божьей кары.

Каким же становится его негодование, когда Бог, что называется, «подводит» Иону. Иона высказывает Ему все, что о Нем думал: «Иона сильно огорчился этим и был раздражен. И молился он Господу и сказал: о, Господи! не это ли говорил я, когда еще был в стране моей? Потому я и побежал в Фарсис, ибо знал, что Ты Бог благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и сожалеешь о бедствии. И ныне, Господи, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить» (Иона. 4:1-3).

Когда же Иона пожаловался на проявленную к нему несправедливость в виде гибели тенедатного деревца, последовал поучительный ответ Господа: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь и пропало: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?» (Ион. 4:10-11). Этот ответ выдает большое сходство с миролюбивым и любвеобильным учением Иисуса Христа. Следовательно, Бог ожидает покаяния и от врагов Израиля. Если же это так, тогда война с ними лишит их этой возможности, и, следовательно, становится бессмысленной.

Дружелюбие к ненавистным язычникам роднит книгу пророка Ионы с книгой Руфь. История с блудницей Раав также плохо вписывается в теорию ведения «справедливых» войн. По справедливости, ни о каком спасении язычников речи не могло быть. Тем не менее, и в Ветхом Завете мы видим Бога любви, причем любви ко всем людям. Избрание Израиля для особых целей нисколько не уменьшает любви к другим народам, пусть даже в виде «крох падающих со стола господ».

Пророк Исаия нисколько не смущался записать вполне пацифистское утверждение, относящееся к Мессии: «Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания» (Ис. 50:6). «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис. 53:7). Пророк Иеремия также высказывает пацифистские идеи, когда говорит о необходимости предавать свою судьбу в руки Бога, а не действовать самостоятельно: «Благо человеку, когда он несет иго в юности своей; сидит уединенно и молчит, ибо Он наложил его на него; полагает уста свои в прах, помышляя: «может быть, еще есть надежда»; подставляет ланиту свою биющему его, пресыщается поношением» (Плач. 3:27-30). Ранее мы упоминали, что он призывал иудейского царя и народ не противиться власти Навуходоносора, поскольку ее допустил Бог в качестве наказания Своего народа.

Аввакум смиряется с господством врагов, когда пишет: „А я должен быть спокоен в день бедствия, когда придет на народ мой грабитель его. Хотя бы не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, — но и тогда я буду радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения моего” (Авв. 3:16-18). Он не призывает справедливый гнев Бога на завоевателя, а продолжает верить в Божий контроль всей сложной ситуации Израиля его дней. Так мыслить может только смиренный человек, ничем не отделяющий свою национальность или заслуги от национальности и достоинства других людей. Подобно Иеремии, пророк Аввакум воспринимает меч халдеев как наказание Божье (Авв. 1:6, 12), которому нужно повиноваться, а не противиться. Примечательно, что пророк не отделяет свою святость от нечестия народа и согласен разделить общие грех и наказание.

Некоторые пацифистские тексты Ветхого Завета даже цитируются в Новом без каких-либо комментариев (ср. Пс. 33:15; 36:27; Иов. 28:28; Ис. 1:16 и 1 Пет. 3:11; Рим. 12:9). Например, Соломону принадлежат слова: «Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою: ибо, делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе» (Притч. 25:21-22). Новозаветным духом пропитано и следующее его изречение: «Когда Господу угодны пути человека, Он и врагов его примиряет с ним» (Притч. 16:7). Оно наделено вполне монергическим смыслом (ср. Пс. 43:2-4).

Этим благовестникам пришлось жить не в своей «диспенсации», однако они смогли разглядеть милостивую сущность природы Бога (Исх. 34:6; Числ. 14:18; Иоил. 2:13; Пс. 85:5,15), Который был явлен в ветхозаветный период большей частью в образе справедливого Судьи. Иными словами, в период Ветхозаветного Откровения война допускалась, однако только при особой санкции на это от Самого Бога. Тогда Бог Сам определял, кто достоин гибели, а кто нет. В Новом Завете Он уже не делит эту власть ни с кем. Так текст Лк. 18:6-7 в оригинале звучит так: «Бог ли не совершит отмщение за них».

Еврейское миролюбие выражалось в словах приветствия «Мир вам», хотя они и адресовали их (как и все Божьи обетования) лишь своему народу. При этом слово «мир» у евреев значило явно больше, чем у германцев «фритус» – «передышка от войны». Библейское развитие пацифистского учения таково: воспитание миролюбивого отношения к другому в своей семье, затем в своем народе и, в конце концов, во всем мире. Например, Давид требовал мира в среде Божьего народа: «Я прославлю Тебя в собрании великом, среди народа многочисленного восхвалю Тебя, чтобы не торжествовали надо мною враждующие против меня неправедно, и не перемигивались глазами ненавидящие меня безвинно; ибо не о мире говорят они, но против мирных земли составляют лукавые замыслы» (Пс. 34:18-20).

Война была средством наказания людей «детского» духовного возраста. Когда же пришла «полнота времени», Бог заговорил о подлинных Своих намерениях научить людей миру, причем миру любой ценой. Принцип «око за око» (заметьте, вполне справедливый) был заменен заповедью о любви к врагам (Мф. 5:44; Лк. 6:27,35). Можно сказать, что война как и развод была лишь допущена Богом «по жестокосердию», являясь временной уступкой Бога людям.

Война, как и в целом возмездие закона, служила лишь «тени» благодати и должна была исчезнуть из практики детей Божьих. Частичность ветхозаветного Откровения доказывается таким фактом: Давиду, уничтожившему за свою жизнь множество врагов, Бог запретил приступать к строительству Храма (1 Пар. 22:8). Он понял этот урок, когда писал: «Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и следуй за ним» (Пс. 33:15; ср. 1 Пет. 3:11).

Таким образом в Ветхом Завете мы можем обнаружить немало свидетельств в пользу пацифизма, приближающегося к новозаветному. Эту тенденцию отражает также и иудейская апокалиптическая и ранняя раввинистическая литература. Так, например, в  Заветах двенадцати патриархов имеются такие строки: «Любите друг друга от всего сердца, и если кто-то согрешает против тебя, обратись к нему с миром, да не будет в душе твоей коварства, а если он покается и исповедуется, прости его. Если же воспротивится, не гневайся на него». Хотя этот пацифизм был ограничен лишь представителями собственной национальности, однако это был шаг от правовых отношений, требовавших лишь справедливого возмездия вместо безусловного прощения. Так в среде Богом избранного народа искоренялась месть, ненависть и гнев, присущие любому правосудию.

Что касается кумранитов, то они ожидали двух помазанников: помазанного священника (по линии Аарона) и помазанного Царя (потомка Давида), однако Мессия-священник имел по их представлениям верховенство над Мессией-царем. При этом мессианский царь кумранитов имел ограниченную власть, поскольку должен был править, «доколе не придет Мессия Праведности, отрасль Давидова, ибо ему и его семени дан завет правления над народом его во все поколения». Иными словами, в реальности кумраниты ожидали лишь Предтечу Иисуса Христа, а не Его Самого.

 

1.3. Новозаветные основания пацифизма.

Существует некоторая связь между кумранитами и ранними христианами. Иоанн Креститель был реформатором среди кумранитов и отделился от них, несмотря на свое ессейское воспитание. Некоторые из последователей Иисуса Христа также в прошлом были кумранитами (например, несущий на голове кувшин – работа, которую в то время делали лишь женщины). Наконец, среди первых прозелитов, обращенных от проповеди Петра, скорее всего, было много кумранитов. Неудивительно, что первые христиане, подобно кумранитам, не брали в руки оружия и вели общее хозяйство.

И все же непротивление было незыблемой частью именно учения Иисуса Христа. Пацифизм Иисуса Христа основан на трех элементах Его учения: 1) тезисе о «непротивлении злу», 2) тезисе о разделении «кесаревого» и «Божьего» и 3) тезисе о миротворчестве Его последователей. Ниже мы рассмотрим их более детально.

Учение Христа о недопустимости силового сопротивления врагам изложено Им в Нагорной проведи. Основным библейским свидетельством в пользу христианского пацифизма является следующий ее фрагмент: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:38-48).

Никто не станет отрицать, что в целом эти десять стихов из Библии изменили мир к лучшему, несмотря на существование многообразных толкований. Относительно понимания фрагмента Мф. 5:38-48 существует несколько мнений, разными путями налагающих условия на буквальный смысл данной заповеди. Между тем пацифистский характер их содержания доказывается не только использованием Матфеем слова «агапао», означающего жертвенную любовь, но и тем, что в этом же значении использовали его и ранние христиане.

Кстати, в наиболее древних рукописях текст Мф. 5:44 звучит так: «Любите врагов ваших, и молитесь за обижающих вас и гонящих вас», т.е. в нем нет слов «благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас». Однако они идентичны по смыслу, хотя и были добавлены в текст Евангелия от Матфея позднее переписчиками. В любом случае, заповедь непротивления от этой добавки нисколько не умаляется. Впрочем, у Луки мы эту фразу все же находим (Лк. 6:28), откуда, скорее всего, она и появилась в тексте Матфея. А выражение «любите врагов ваших» Лука повторяет дважды (Лк. 6:27, 35).

Первым из альтернативных пацифистскому толкованию является представление о «враге», который причиняет нам не зло, а справедливое воздаяние. Иными словами, этот человек причинил нам справедливое возмездие в ответ на какую-то нашу вину. Например, это — судья, который вынес приговор за кражу, которую совершил христианин. Данное мнение опирается на такие тексты Писания, как 1 Пет. 4:15-16. Конечно, мы не должны оспаривать справедливые решения суда, однако предыдущий контекст данной цитаты опровергает данное мнение. Мало того, текст Матфея оговорит о противопоставлении заповеди непротивления «справедливому» закону Моисея. Христианин призван терпеть не только справедливое наказание, но и несправедливое насилие.

Последующие мнения склонны ограничивать степень враждебности «врага». Например, некоторые считают, что удар по правой щеке может только левша, либо это пощечина тыльной стороной руки. На этом основании они предпочитают видеть во «враге» простого начальника, часто использующего этот метод порицания провинившихся подчиненных.

Далее следует мнение о подразумевании под словом «враг» человека, причинившего нам зло или оскорбление неумышленно, по оплошности или недоразумению, хотя простить такому человеку не составляет никакого труда ни верующим, ни неверующим людям.

Разновидностью этих двух является мнение о враге как о том, кто введен в заблуждение (а кто из нападающих не находится во власти заблуждения касательно того, что насилие не принесет ему пользы?) и считает себя нашим врагом ошибочно. Такого врага мы должны любить, поскольку он просто не знает, что мы ему не враги. Стоит разбить его предубеждения, и он из врага превратится в друга. К действительно же неисправимому врагу запрет Христа не относится.

Несмотря на всю привлекательность данных теорий, они плохо вписываются в контекст. В действительности Христос говорит не о мнимом враге, а о реальном, причем не о заблуждающемся, а об умышленно действующем лице. Враг этот может вообще не измениться под действием нашего непротивления. Иными словами, это не враг по недоразумению, это враг, предпринявший попытку решить свои проблемы при помощи насилия. И, конечно, это — не простой оскорбительный жест начальника, который нужно стерпеть, сцепивши зубы. Это жесткий удар врага, которого, тем не менее, нужно простить.

Учил ли Христос любить лишь тех, кто оскорбляет нас словесно или посредством обыкновенной пощечины? А как быть с теми, кто делает это при помощи более серьезных дел, чем пощечина, т.е. содержащих явное насилие? Оскорбление действительно нужно уметь прощать христианину, однако невозможно установить какой вид нанесения зла человеку можно считать таким оскорблением, а какой нет. Кажется, что в такой роли может выступать практически любое зло, а не только незначительное.

Конечно, пощечину можно понять и как провокацию, однако такая мысль уже слишком упрощает смысл данного текста. Конечно, оскорбления и провокации находятся в числе основных причин развязывания войн, но если бы только этим ограничивалось значение данной заповеди, Христос не преминул бы оговорить это условие более ясным образом. Даже если признать, что эта заповедь отрицает насилие лишь в ответ на оскорбление, или наглый вызов, то и в таком случае она выбивает почву из-под ног концепции «справедливой войны». Прощение оскорбления раз и навсегда снимает последующий инцидент, не оставляя возмездию никакого права. И даже если оно будет повторяться впредь, эта заповедь будет продолжать действовать. Если уже на оскорбление нельзя отвечать силой, то на что еще можно отвечать ею?

Наконец, в чем смысл запрета на мелкое проявление зла, когда оно является первичным выражением ненависти враждующего против нас человека? К оскорблению обычно прибегают лишь в том случае, когда уже готовы осуществить более серьезное насилие. Практически, оскорбление, как и провокация, является первым шагом к проявлению враждебности и развязыванию войны. Поэтому пресечь начало войны это то же самое, что и пресечь ее продолжение и саму ее возможность. Неслучайно Бог запрещает верующим не только оскорбляться самим, но и оскорблять других. Здесь уместно вспомнить следующие слова Христа: «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего (напрасно), подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф. 5:22), сказанные в контексте отношения к убийству (ст. 21). Если нанесение оскорбления заслуживает участи в аду, тогда понятно, почему оно приравнивается к убийству. Если от нанесения оскорбления до убийства – один шаг, то и от ответа на оскорбление – то же.

Самым распространенным способом истолкования данного отрывка Писания является мнение о том, что Христос под словом «враг» понимал лишь личного врага, а не общественного или государственного. Иными словами, враг может быть личным и в то же самое время не общим, и наоборот, общим, но не личным. Данная классификация в ее применении к запрету Христа сопротивляться злу, кажется нам неоправданной. Если личный враг действительно опасен только мне, то как общественный враг не может быть в том же самом смысле не опасным для отдельных лиц. Если мой дом грабит вор, тогда это – личный враг, а если представитель власти с санкцией прокурора, тогда он – разве не общественный враг? Иными словами, может ли быть в позиции врага представитель власти или только иностранный агент?

Откуда же мы знаем, какой именно из этих двух видов зла (личное или общественное, личное или гражданское) Христос «подразумевает»? Нужно терпеть лишь общественный грех или же личный, и наоборот, противиться лишь личному или общественному. Если верно первое предположение, тогда христианин должен терпеть личные обиды и сопротивляться общественно опасным видам зла. Если же правильным является вторая возможность, тогда христианин должен терпеть государственные формы зла, но личное зло не прощать ни коим образом. К первому толкованию относится ситуация, когда я позволяю ударим меня лично, но не позволяю бить моего друга. Второе же означает, что мне безразлично, кто там страдает, лишь бы это не касалось меня лично.

Существует также мнение о враге личном, но противопоставленном не обществу, а Богу. Один из сторонников этого мнения мне однажды написал следующее: «По установлению Вседержителя, мы должны прощать своих врагов, а не Божьих. Если у меня вор украл яблоко или угнал мопед, (как это и было в моей жизни) я простил вора. Но если человек богохульствует на Церковь или совершает грех против Бога и Его Заповедей, то мы не имеем права прощать Божьих врагов. Господь не давал нам полномочия прощать Его врагов: «Мне отмщение! Я воздам». Обратите внимание на слова Павла.  «Александр медник много сделал мне зла. Да воздаст ему Господь по делам его». Павел не простил земляка и не молился за медника о его прощении, который причинял миссионерской деятельности Павла большой вред».

Удивительно, что автор данных слов защищается тезисами, не причиняющими пацифистам никаких неудобств или проблем. Напротив, если врагу «воздает Бог» в двух приведенных им цитатах, тогда причем здесь человек? Человек должен доверить Богу вопрос справедливого воздаяния за причиненное ему лично, его семье, или обществу зло. С другой стороны, разве воруя грабитель не согрешает и против Бога, кроме людей? Всякий, делающий зло по отношению к другому человеку, есть преступник Божьего закона. Как же мы умудряемся отличать зло личное и небожье от зла Божьего и неличного?

Наконец, существует и мнение, которого придерживался Лютер: врагом, которого нужно любить, является христианин; неверующего же врага не только можно, но и нужно убивать. С такой подачи данного текста получается, что Христос установил двойной стандарт: к Своим любовь, а к неСвоим ненависть. Однако в чем же здесь противопоставление ветхозаветном закону? Не этому же учил и Моисей? Христос же учил непротивлению злу, а вопрос Божьего вмешательства в целях защиты Своих овец Он ставил в зависимость от «тайности» его доверия Богу (напр. Мф. 6:18). Требующих у Него защиты Господь не благословляет. Следовательно, христианин вверяет себя в руки Божьи, рассчитывая прославить Его либо своей жизнью, либо своей смертью – по Его усмотрению. Это и есть полагание на Господа, способное выдержать любые испытания с Божьей помощью, коль они будут Им допущены.

Разумеется, против мнения Лютера есть возражения, основанные не только на факте противоречия контексту. Как, например, определить христианина от отступника? Нелегко ли попасть в этот разряд любому инакомыслию? Одним словом до «партийных чисток» здесь не далеко. Не одинаковым ли для всех людей является убийство, развод, предательство, ложь и т.д.? Если и есть какое отличие между злом христианским и злом нехристианским, то первое значительно превосходит второе по силе своей вины и, следовательно, наказуемости. Но чтобы христианское зло прощалось с большей легкостью, чем неверующих людей – это уже слишком.

Еще одним мнением Лютера было следующее: любить врагов нужно лишь в виде начальства. Таких врагов нужно прощать, потому что выступать против начальства непозволительно, даже если оно делает зло. Здесь Лютер выражал полупацифистские взгляды, пытаясь найти какой-то компромисс между христианским пацифизмом и милитаризмом. Правда, его убеждения не были последовательны: вначале он поддержал военное выступление народа против католиков, но, когда он повернул свое оружие против германских князей, он отказался от своих первоначальных слов.

Все эти мнения являются различными попытками сделать зло либо менее явным, либо отделить от него одну или несколько каких-либо сфер. Все эти мнения сталкиваются с вопросом: Как мог Христос по столь важной теме выражаться столь неразборчиво в словах? Если для ветхозаветной заповеди «не убий» в Писании использовано одно из двух слов, то в греческом языке нет проблем ввести дополнительные слова, чтобы не вызывать недоумение, причем по столь серьезному императиву, как «не противься злому». Слово «злой» то же что и «сатана» (противник), а сатана – воплощение любого зла, личного и социального.

Таким образом, мы не можем считать верным и мнение о гиперболичности выражения Христа, поскольку данный отрывок Священного Писания находится в одном ряду с основополагающими заповедями учения Христа. В этих случаях гиперболы не применяются, по крайней мере, они должны быть продублированы другими, более ясными словами. Таким образом, мы вынуждены признать исключительность буквального толкования данных слов Христа, требующих от нас любви к любому врагу. Не существует иных способов понимания Его слов: ««Но вам, слушающим, говорю: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас»» (Лк. 6:27). Только ненасильственное поведение может остановить порочный круг ненависти людей, разделенных друг с другом территориями, языком и религиозными взглядами.

Мысль о безусловном прощении пронизывает все учение Христа, когда Он говорит о прощении «до седмижды семидесяти» раз или ставит в пример ребенка. Уступчивость и ненасильственность Его учения и поведения лежат на поверхности новозаветного повествования. Он отсрочивает Свой суд над противящимися Его учению (Ин. 12:47-48) и призывает «оставить расти вместе и то, и другое» (Мф. 13:30). Утвердив принципиальное различие между «кесаревым» и «Божьим» (Мф. 22:21), Иисус Христос заявил, что Его царство «не от мира сего» (Ин. 18:36; ср. Ин. 8:23), в противном бы случае Его слуги добивались бы власти при помощи силы. Текст Лк. 22:25 также говорит о том, что Иисус не считал царей, «господствующих» над народами, «добредетелями». «Поднятие рук» на Себя со стороны иудейских начальников Он считал «временем и властью тьмы» (Лк. 22:53).

Христос учил Своих учеников ставить себя на место других людей. Причем не только в пассивной форме, но и в активной. Если иудейский раввин Гиллель учил: «Не делай ближнему твоему того, чего не хочешь, чтобы он сделал с тобою», то Христос изменил форму этого правила на другую: «Поступайте с другими так, как хотите, чтобы они поступали с вами». Цель этой заповеди состоит в проявлении предупреждающей любви ко всем людям, включая врагов. Если ты желаешь, чтобы твой враг был тебе другом, тогда стань другом ему прежде. Именно этому пацифизму призывал апостол Петр учиться у Христа: «Будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии праведному» (1 Пет. 2:23; ср. Ис. 53:7).

Иисус Христос призывал учиться у детей, беря с них пример (Мф. 18:3-4). О значении этого выражения уже сказано много, но одна естественная черта детей весьма очевидна – миролюбие. Вы когда-нибудь наблюдали как ссорятся между собой дети? Да, они ссорятся между собой чаще, чем взрослые, однако в отличие от нас их гнев менее агрессивен и быстро проходим. Если бы у взрослых было столько игрушек, сколько у детей, и они бы были к ним привязаны настолько сильно, как дети, люди уже давным давно уничтожили друг друга. Дети же этого не делают. Только дети способны прощать так часто, как и сорятся. Взрослым это не под силу. Мелочность, подозрительность, враждебность – сильно отличают взрослых от детей.

В книге «Любимые истории для сердца» имеется рассказ Рона Мела, который называется «Слишком занят». Прочтя его, обратите внимание на то, как дети относятся к такому понятию, как справедливость.

«Я никогда не забуду тот день, когда я выглянул из окна нашей гостиной и увидел нашего младшего, Марка, шагающего из школы под проливным дождем. Марк тогда учился в третьем классе, и мы ему разрешали ездить на велосипеде в школу, которая находилась неподалеку. В тот день я рано вернулся из церкви. Я сидел у окна нашей гостиной, шел сильный дождь, и вдруг вдалеке я увидел нашего сына, пробирающегося сквозь дождевые потоки. Он промок насквозь, а волосы просто прилипли к голове. Я открыл ему дверь, и он посмотрел на меня и слегка улыбнулся. Лицо Марка было красным от холода и дождя.

«Привет, папа! — сказал он. – Ты рано сегодня».

«Привет, сынок, — ответил я. – Ты промок до нитки».

«Да, я знаю»

«Знаешь, Марк, если бы ты на велосипеде поехал, ты бы добрался до дома быстрее и не так бы намок».

Он поднял голову и посмотрел на меня как-то робко. Вода тоненькими струйками текла по его щекам.

«Я знаю, папа».

Я был удивлен.

«Ну, если ты знаешь, почему же ты тогда так не сделал?»

Он потупил взгляд, и меня как громом ударило. Я готов бы сквозь землю провалиться. Несколько раз он говорил мне, что у него спускает шина. Он просил меня: «Пап, пожалуйста, почини велосипед».

«Конечно, сынок, — обещал я ему. – Не переживай. Сейчас починю». Но я так и не сделал этого, я просто забыл.

И теперь, когда он стоял в коридоре, весь мокрый, и дрожал от холода, он мог бы сказать: «Я не поехал на велосипеде сегодня, потому что кто-то обещал его починить, да так и не починил». У него было право так сказать, но он не сказал. То, что он сказал, навсегда отпечаталось в сердце его отца.

«Да, папа, я знаю, как сильно ты занят и вообще, я просто не хотел тебя еще раз из-за этого беспокоить».

Я подумал: «Сынок, твой отец не слишком занят, твой отец слишком эгоистичен».

Починить велосипед – это не большая проблема для меня; просто еще один пункт в списке «надо сделать». Но для Марка все это означало больше, чем средство передвижения, больше, чем возвращение домой под проливным дождем. Для него в починке велосипеда заключалось доверие отцу, готовому ответить на все его нужды».

Если бы дети были причастны к управлению этим миром, жизнь в нем была бы намного лучше и жить на земле было бы намного безопасней, чем сейчас. «На злое будьте младенцы», – предупреждал Павел (1 Кор. 14:20). Стало быть, дети справляются со своим злом намного лучше нас, взрослых. Вот почему научить ребенка ненависти Христос назвал страшным грехом (Мф. 18:6).

Об этом же говорил Павел, и заканчивая свое Послание к римлянам: «Желаю, чтобы вы были мудры на добро и просты на зло. Бог же мира сокрушит сатану под ногами вашими вскоре» (Рим. 16:19-20). Сокрушающий сатану «Бог мира» желает того, чтобы мы подражали Ему в этом. Нужно признать, что дети преуспели здесь больше взрослых. Почему? Потому что могут «умаляться», осознавая свою зависимость от родителей (Мф. 18:4). «Детское» научение Христа заканчивалось такими словами: «Ибо кто из вас меньше всех, тот будет велик» (Лк. 9:48).

Хотя Лука передает слова Иоанна Крестителя к воинам как якобы позволение не покидать службу, а в случае с Корнилием обходит этот вопрос стороной, есть одно обстоятельство, позволяющее нам усматривать в нем новозаветного пацифиста. В тексте Лк. 1:3 Лука обращается к начальнику Феофилу, называя его официальным титулом «достопочтенный» (греч. «кратистос»), однако в Деян. 1:1 – уже без титула. Из этого исследователи делают вывод, что в период между составлением Евангелия и Деяний Феофил стал христианином и должен был распрощаться с государственной службой. В целом евангелист Лука указывает на мир как характерную черту миссии как Иоанна Крестителя, так и Самого Иисуса Христа (Лк. 1:79; 2:14).

Еще одним доказательством пацифизма Христа является выдвинутый Им тезис о несовместимости «кесаревого» и «Божьего», более известный как принцип отделения церкви от государства (Мф. 22:21; Мк. 12:17; Лк. 20:25). На первый взгляд Его слова шокируют, ведь все творение принадлежит Богу, так что Он имеет полное право на все, что имеет человек, включая деньги, время и силы. А здесь Бог отказывается от того, что добровольно передает государству. Почему?

Бог является Богом как мироздания, так и религии, как “мирского”, так и “священного”. Не Ему ли принадлежит и «кесарево»? По общему предоставлению, “священно” лишь то, что принадлежит Богу, а “мирское” – это лишь то, из чего Бог полностью исключен. Но разве возможно существование того, к чему Бог совершенно не причастен? Неужели Бог не заинтересован в какой-то части Своего творения? Неужели есть что-то в этом мире, на владение чего Он не претендует? Как ни парадоксально звучит ответ Христа, но он состоит из простого слова «Да». В человеческой природе есть нечто, что принципиально не может быть использовано Богом для осуществления Его целей. Богу совершенно не нужно человеческое зло и грех, сущностью которых является гордость и вытекающее из нее насилие.

Если бы Христу не нужно было лишь плохое государство, тогда Он не должен был бы отказываться от всего кесаревого. Между тем Он делает это. Он лишает справедливости ее статуса неприкосновенности и тем обрекает самую «святую» ненависть на гибель. Справедливая месть не перестает быть местью, поскольку продолжает волновать христианское сердце, в котором должен пребывать Божественный мир. Только Бог, явленный нам во Христе, может наказывать грешника с болью в сердце. Люди на это просто не способны. Впрочем, Он Сам отказывается судить мир до окончания времени благодати (см. напр. Ин. 12:47-48).

Выдвинув Свое учение об отделении духовной и светской видов власти, Христос как бы завис в аполитической неопределенности между священным небом и грешной землей. Марк говорит об этом в такой фразе: «И дивились Ему». Он стал на сторону ни тех, ни других, предав вопрос управления и теми и другими исключительно в руки Бога. Пожелает Бог, пошлет (вернее, допустит) злую власть, пожелает – добрую. Как Он решит. Христианину же он оставил только одно право – не противиться злу, а, следовательно, «любой власти».

Вот почему еврейским националистам-зелотам очень не понравилось это учение Христа (понятно, что они и не поддерживали Его служение). И, напротив, Пилату это учение нравилось, почему он и не хотел распинать Христа. И это при всем том, что священники пытались выдать Христа за «недруга кесарю» (Ин. 19:12). Тем не менее нам ясно, что Сам Христос явно не относился к кесарю, как к Своему или Божьему врагу. Называя Пилата орудием в руках Бога (Ин. 18:36), Иисус помогает нам понять истинное значение сказанного позже на этот счет апостолом Павлом (Рим. 13:1-6).

Многие христиане, даже признавая отличие церкви от государства, не могут понять, в чем же оно собственно состоит. Они сознательно или несознательно урезают подлинный смысл отчуждения Христом кесаревого, сводя его к нежеланию Христа воспользоваться податями. Однако не от денег в пользу государства (разумеется, милитаристского) отказывался Христос. Деньги Ему бы Самому пригодились. Он отказывался от самого института государства как системы насилия. И только в этом смысле церковь и государство являются не совместимыми явлениями. Т.о. пацифисты признают в качестве решающего отличия между этими двумя институтами только принцип принуждения, на котором паразитирует идея «справедливой» войны. С их точки зрения, подати как раз нельзя платить тому государству, которое использует их для военных целей. Здесь они должны проявить свое гражданское неповиновение.

Фактически, сказав это, Христос призывает не противиться поборам государства в мирное время, которыми в действительности и были эти «справедливо» изымаемые налоги. Однако Он не просто позволил платить подати римлянам в мирное время, но под их видом отказался от услуг государства в целом. Своими словами «отдавайте кесарево кесарю» Он не только не отдает дань хорошему государству, но и выражает Свой протест против любого государства, как безблагодатного института, неспособного на полное удовлетворение воли Бога. Под «кесаревым» Он видел допущенное Богом устройство, но не боговдохновенное. Он отстранялся не от порочной части государства, а от него всего, как неисправимо пораженного порчей. Отказываясь от податей, Он отказывался от государства.

Толкователи фразы Христа «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу», конечно, понимают ее по-разному. По поводу значения «Божьего» вопросов не существует. А вот, что такое «кесарево», ведутся споры. Все ли нужно отдавать кесарю из кесаревого или не все? Ведь кесарь требует не только налогов. Иными словами, все ли не нужно Богу из кесаревого или не все? Во мнениях по этому вопросу комментаторы разделились. Одни считали, что Богу нужно отдавать все Божье и часть кесаревого, другие же утверждают, что Богу не нужно ничего из принадлежащего кесарю. Активные пацифисты занимают первую, а пассивные – вторую позицию. При этом первые допускают возможное значение слов Христа как «отдавайте (это) кесарево», а вторые понимают их буквально, как «отдавайте (все) кесарево». Таким образом, различие между ними находится в зависимости от определения слова «кесарево», выступающего в значении «царство кесаря».

Если под «кесаревым» понимать способ организации, исключающий централизованное и принудительное повиновение, тогда пацифисты видят в таком государстве пользу, которую Бог решил отдать или вернуть кесарю. В таком случае представляется верным мнение активных пацифистов, признающих то, что речь у Христа идет о положительной ценности государства. Однако тогда возникает естественный вопрос: «Почему эта польза не нужна Богу?» Напротив, Бог с удовольствием бы воспользовался ею.

Если же «кесарево» полностью отождествлять с государством как системой принуждения, тогда правы радикальные пацифисты, утверждающие то, что Богу не нужна государственность вообще. В пользу их мнения свидетельствует тот факт, что Христос не просто отказывается от «кесаревого» или высказывает Свое пренебрежением им, но и дает намек на то, почему Он это делает. Так Он спрашивает: «Чье это изображение и надпись?» Этот Его вопрос дает повод вспомнить об изображении Божьем, под которым каждый еврей видел «образ Божий», нанесенным на человеческое сердце. Христос как бы говорит: «Бог не претендует на все земное и находящееся во владении мирских правителей, поскольку сфера Его интереса не деньги и политика, а состояние сердца и его внутреннее отношение к Богу и греху».

По этой причине Христос не только провел различие между «кесаревым» и «Божьим», но противопоставил их один другому до несовместимости. Это означает то, что Бог может достигать Своей воли на земле без посредничества государства. Этого понимания придерживались анабаптисты мирного направления (Конрад Гребель, Георг Блаурок, Менно Симонс и другие), квакеры и пацифисты других христианских церквей.

Тем не менее, строгие пацифисты не спешат заявлять, что Богу не нужно ничего из «кесаревого» из-за того, что в нем якобы нет ничего доброго. Подобно тому, как в грешной природе человека может содержаться различная степень порабощенности греху, в государстве может существовать различная степень вовлечения в насилие, а также сопротивление крайним формам принуждения. Вот эта так сказать «отрицательная праведность», когда, не обладая возможностью избежать зла совершенно, ему противятся хоть в какой-то мере, и может быть использована Богом. Однако такое «святое» пользование государством, по их мнению, относится скорее к допускающей, чем  к предписывающей воле Бога. Христос допускает существование такой пользы в государстве, которая может состоять хоть в каком-то ограничении принципа насилия. Хотя полностью от насилия государство не может отказаться, частично противиться ему или его ограничивать оно способно. В этом смысле, хотя полностью избежать противостояния между Церковью и государством невозможно, в частичном виде сотрудничество между ними допустимо. Вот почему даже радикальные пацифисты рады любому уменьшению насилия и милитаризма в мире.

Церковь противится насилию также, но в отличие от государства она делает это более последовательным и радикальным образом. Самое лучшее в этом смысле государство может лишь частично приблизиться к ненасилию церкви. По этой причине христиане-пацифисты не могут быть удовлетворены деятельностью секулярных пацифистов, отказывающихся большей частью лишь от войны, но не от любого насилия вообще. Христианские пацифисты более готовы сотрудничать с негосударственными видами пацифизма, чем с политическими структурами, противодействующими войне. Последние весьма ненадежны даже в этом отношении. Поскольку политика не может существовать без обмана и насилия, пацифисты влияют на нее не прямо, а опосредовано через изменение общественного сознания в пользу утверждения идей пацифизма. Польза от этого, разумеется, никогда не приблизится вплотную к достижениям того пацифизма, который выражает церковь, поскольку не располагает ее возможностями.

Конечно, справедливое возмездие, как разновидность насилия, не является злом в крайнем его виде. Однако она становится злом, когда выполняет карательную функцию не в то время, когда нужно, и не тем путем, которым она должна осуществляться. В первом случае, она отвергает принцип любви; во втором – выходит за рамки просто словесного обличения. Несанкционированная справедливость есть зло в глазах Бога. Если Он повелел Своим людям не применять наказания к виновным, и Сам отказался от их окончательного осуждения до времени Последнего Суда, тогда такого рода поведение христиан вступает в противоречие с волей их Учителя и Господа.

Таким образом в учении Христа мы обнаруживаем полную гармонию между заповедью непротивления и принципом отделения власти духовной от власти светской. Последним новозаветным основанием для необходимости христианского пацифизма является тезис Иисуса Христа о миротворческом служении Его последователей. Необходимость достижения цели примирения противников как центральная обязанность христиан делает равно важными как учение Иисуса Христа на этот счет, так и следование ему в жизни Его последователей. Задача миротворчества входит в заповеди блаженства Христа: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5:9). Эту же мысль повторяет и апостол Павел: «И да владычествует в сердцах ваших мир Божий, к которому вы и призваны в одном теле, и будьте дружелюбны» (Кол. 3:15). «Старайтесь иметь мир со всеми и святость, без которой никто не увидит Господа» (Евр. 12:14). А также и апостол Петр призывает верных: «Уклоняйся от зла и делай добро; ищи мира и стремись к нему» (1 Пет. 3:11).

Трудно назвать это простым совпадением, если бы Павел и Петр не следовали в этом вопросе Христу. Напротив, их представление о необходимости миротворчества вытекает из учения Христа, поскольку цель примирения для всех христиан является продолжением миссии Самого Христа (Кол. 1:20). «Все же от Бога, Иисусом Христом примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения, потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения. Итак мы — посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом» (2 Кор. 5:18-20).

Таким образом, христианам было заповедано Христом примирять между собой людей и, прежде всего, через провозглашение вести о возможности примирения с Богом. О том, как это произошло в давней вражде между евреями и язычниками повествует нам следующей текст: «Ибо Он есть мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста, убив вражду на нем. И, придя, благовествовал мир вам, дальним и близким, потому что через Него и те и другие имеем доступ к Отцу, в одном Духе» (Еф. 2:14-18). Во Христе или «посредством креста» теперь «дальние» примиряются с «ближними». При этом тот же крест призывает христиан быть мирными к их врагам: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте… Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми. Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:14-21). Вот почему в Новом Завете Бог часто называется «Богом мира».

Понятно, что примирять друг с другом следует и врагов, а не только временно поссорившихся друзей (Мф. 5:24; Мк. 9:50; 1 Фес. 5:13), причем врагов не только личных, но и государственных. Да, враги будут упорствовать этому примирению, но обращение к ним любви и истины сможет избежать среди них хотя бы крайних форм зла, выражаемых в войнах. Иначе в чем же тогда будет состоять возможность и требование осуществления «победы над злом» (Рим. 12:21)? Учение Христа призвано устранять любые антагонизмы в обществе, кроме существующих на духовном или идейном уровне (Еф. 6:12; 2 Кор. 10:4). Физическое наказание и тем более уничтожение с этого времени находится исключительно в ведении Самого Бога (Мф. 13:28-30; Рим. 12:19-20). В ответ на зло христианин терпеливо благословляет своих врагов и молится за их обращение: «Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне» (1 Кор. 4:11-13).

Примирение врагов включает в себя отсутствие личных врагов, а также готовность платить высокую цену за это примирение (Иак. 2:16) по примеру примирения Бога с людьми (Рим. 5:10-11). Возможность «победы над злом» состоит в том, что посланные как овцы среди волков способны превращать волков в овец посредством слова истины, а если этого не произойдет, то это слово не возвращается к Богу напрасно, но способно достичь, во всяком случае, устранения крайних форм вражды и ненависти между людьми, выражающихся в насилии. При этом борьба со злом осуществляется «неплотскими оружиями воинствования» (2 Кор. 10:3). В этом смысле приобретает важность таких христианских добродетелей, как кротость (Мф. 11:29; Иак. 1:21; Еф. 4:2-3), смирение (Лк. 1:52; Иак. 4:6; 1 Пет. 5:5-6; Рим. 12:16) и всепрощение (Мф. 18:21-22; Деян. 13:38). Это требует особой верности Богу и мужества. Тот мир, который дает Христос, невозможно запугать и устрашить, потому что он находится в сердце людей (Ин. 14:27; 16:33). Этот мир также непоколебим сомнениями и суждениями ума, поскольку сказано: «и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе» (Флп. 4:7).

Среди основных целей Прихода Христа на землю были «направить ноги наши на путь мира» (Лк. 1:59; ср. Ин. 12:47) и просветить людей истиной (Ин. 18:37), но не дать им национальную независимость или политическую победу. Иисус желал «мира» жителям Иерусалима (Лк. 19:42), а также принес его всем израильтянам (Деян.10:36) и распространил его на всех жителей Земли (Лк. 2:14). «Сходящая свыше мудрость, во-первых, чиста, потом мирна, скромна…» (Иак. 3:17; ср. Рим. 14:17; Гал. 5:22). Этой мирной мудрости Господь учит Своих последователей, и мир характеризует все их хождение с Богом и отношение к другим людям, включая и злых. Христиане являются «наследниками мира» по своей вере (Рим. 4:13). Их миролюбие основано на собственном примирении с Богом (Рим. 5:1), когда они «благовествуют мир» (Рим. 10:15). Оно и питается им, ибо «Бог же надежды да исполнит вас всякой радости и мира в вере, дабы вы, силою Духа Святаго, обогатились надеждою» (Рим. 15:13).

Традиционное еврейское приветствие «Мир вам» в устах последователей Христа приобретало особое значение: «В какой дом войдете, сперва говорите: мир дому сему; и если будет там сын мира, то почиет на нем мир ваш, а если нет, то к вам возвратится» (Лк. 10:5-6). «Сын мира» принимает не просто странников, а Божьих вестников мира. Божий мир должен быть принят в кротости: «Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир» (Иак. 3:18; ср. Иак. 1:21). Божий мир призван умножаться в среде тех, кто его принял (1 Пет. 1:2; 2 Пет. 1:2; 2 Ин. 3, Иуд. 2). О жизни «тихой и безмятежной» они должны молиться к Богу (1 Тим. 2:2), вручив этот вопрос исключительно в Его руки, а не в руки властей. Пожелания мира первые христиане использовали не только при встречах или в начале своих писем (Рим. 1:7; 1 Кор. 1:3; 2 Кор. 1:2; Гал. 1:3; Еф. 1:2; Флп. 1:2; Кол. 1:3; 1 Фес. 1:1; 2 Фес. 1:2; 1 Тим. 1:2; 2 Тим. 1:2; Тит. 1:4; Флм. 3; Откр. 1:4), но и при расставании друг с другом и в завершение своих писем: «Приветствуйте друг друга лобзанием любви. Мир вам всем во Христе Иисусе. Аминь» (1 Пет. 5:14; ср. 3 Ин. 14). «Впрочем, братия, радуйтесь, усовершайтесь, утешайтесь, будьте единомысленны, мирны, — и Бог любви и мира будет с вами» (2 Кор. 13:11; ср. Еф. 6:23; 2 Фес. 3:16). Духовно ответственные в церкви лица должны быть непременно «миролюбивы» (1 Тим. 3:3).

Христиане призваны «искать того, что служит к миру и ко взаимному назиданию» (Рим. 14:19). К ним обращен евангельский призыв: «Держись правды, веры, любви, мира со всеми призывающими Господа от чистого сердца» (2 Тим. 2:22). Непримиримость же характеризует людей этого мира (Рим. 1:31; 2 Тим. 3:3). «Они не знают пути мира» (Рим. 3:17), потому что «помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир» (Рим. 8:6). Отсутствие мира всегда было признаком Божьего наказания (Откр. 6:4). В этом мире (светском обществе) идет непрестанная борьба за власть и выживаемость, но «между вами да не будет так» (Мф. 20:26; Мк. 10:43). Тем не менее, частица мира Божьего даруется также и неверующим людям (Рим. 2:10). Они способны искать мира (Деян. 12:20) и это обнадеживает миротворческие инициативы верующих (1 Кор. 7:11-15). По этой причине, Павел указывает: «Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12:18).

Таким образом и третий аргумент – миротворчество – доказывает нам то, что Господь Иисус утвердил, учил и в практической жизни следовал пацифистским убеждениям. Ни разу Он не призвал Своих учеников или евреев ни к национальному освобождению, ни к политическим преобразованиям, ни к силовому устранению социальной несправедливости. Все это было Ему не только не нужно, но и противно.

Выше мы упоминали о пацифизме апостолов Иисуса Христа. Теперь поговорим об одном тексте из послания апостола Павла, из-за которого этого апостола ошибочно считают апологетом христианского милитаризма. Основной текст, на котором «опасно пошатываясь» стоит христианский милитаризм, это Рим. 13:1-7. Считается, что светская власть (упуская из виду слово «всякая», в том числе и злая) есть Божий слуга. Между тем Павел говорит в этом месте о невозможности для христиан восставать против власти, поскольку даже злая власть сохраняет некоторую личину правопорядка и стремится к утверждению хотя бы некоторого добра. Павел призывает христиан подчинять в смысле не противиться властям (см. «противящийся власти»): платить налоги, не бунтовать против Рима, к чему были склонны евреи. Верующий, сопротивляющийся властям неоправданно, делает зло, за которое же и пострадает. И это будет справедливо. Но, это совсем не значит того, что христиане сами должны стремиться стать мирской властью, военными, карателями и действовать ее методами.

Пацифистский богослов Дейл Акерман, автор книги “Темнеющая долина. Библейский взгляд на ядерную войну” подвергает сомнению милитаристский тезис о том, что Бог “освятил” и “установил” институт государства: “Бог не концентрируется на гражданских властях и не почитает их; подобное почитание Он оставляет мессианской общине”.[1] Вместо этого он утверждает, что государство может быть служителем Бога лишь в переносном смысле. Бог использует для наказания одного злодея другого, Сам же не участвуя в возникшем между ними конфликте. Подобно тому, как Ассирийская и Вавилонская империи были агентами, приводящими в исполнение наказание Божье, насилие гражданских властей не является Божьим намерением, хотя они и “предназначены Богом выполнять определенную роль в царстве Его гнева”. Основной вывод Дейла состоит в следующем: “Гражданские власти, неся меч наказания, представляющий собой угрожающее и применяемое насилие, грешат тем, что преступают Божий путь любви, описанный в стихах до и после отрывка Рим. 13:1-7… Но в карающей динамике возмездия, которая возникает по допущению Бога, когда Он противостоит греху, гражданские власти занимают то же положение, что и ассирийцы”.[2] Т.о. в глазах Павла указание о любви к ближнему является первостепенным, а судебная функция государства не совместима с ней, поэтому Церковь не должна участвовать в делах государства.

Выражение «нет власти не от Бога» тождественно другому «вся власть от Бога», что говорит в пользу отрицательного смысла власти. «Существующие же власти (без разницы какие) от Бога установлены» (Рим. 13:1б). Эта мысль идентично словам Петра: «Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро, — ибо такова есть воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей» (1 Пет. 2:13-15). Оба говорят о покорности (см. «повиноваться» в Рим. 13:5) любой власти, включая и злую.

Слово «установлены» говорит о допущении злой власти, но не причинении ее. Греческое слово «тассо» означает «назначать на должность» и соответствует словам Христа, обращенным к Пилату: «Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше» (Ин. 19:11). Разумеется, Богом «дается» не только право или власть, но и просто возможность или доступ к обладанию ими, что следует отличать одно от другого. Это власть допущенная Богом, а не инициированная Им. В этом смысле «начальник» есть исполнитель Божьего наказания (часто даже не осознающий это). Иными словами Павел как бы говорит: «Бойтесь восстать против злых властей, потому что даже их Бог иногда использует для наказания виновных людей как, между прочим, и награждения невинных. В этом смысле начальник Его слуга и для тебя» (см. Рим. 13:4). По этой причине слова Павла «Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение» (Рим. 13:2) призывают к непротивлению злой власти, а не доброй. Разумеется, это не означает того, что Бог не проводит никакой разницы между наказанием добрых людей и наказанием злых. Просто у Павла идет речь о том, что Бог допускает даже злые власти, которым нужно повиноваться как и добрым.

Иными словами, Павел говорил о том, что не должны делать христиане, а не о том, что они должны делать. В тексте Тит. 3:1 он писал: «Напоминай им повиноваться и покоряться начальству и властям, быть готовыми на всякое доброе дело» (ср. 2 Пет. 2:10). Павел не мстил отступникам и изменникам дела служения: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им!» (2 Тим. 4:16). Понятно, что повиновение власти не равнозначно господству над нею. Речь идет здесь лишь о частичном сотрудничестве с государством, где же граница его – об этом говорится в других местах Писания. Таким образом данный текст не может помочь милитаристам, поскольку богоугодность властей имеет условный статус, выраженный в словах «отдавайте всякому должное»: кесарю свое, Богу свое. Однако милитаризм отдает Богу недобровольное послушание, а загнанное силой, чем преступает принцип отделения церкви от государства.

Пацифистам часто задают вопрос: «Где проходит граница между кесаревым и Божьим?» Ответим словами Христа: «Если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня» (Ин. 18:36). Слово «подвизались» в греческом означает «бороться», «биться», «состязаться» (греч. «агонидзомай»). Оно подразумевает применение силы. Христос говорит Пилату: «Если бы я претендовал на мирскую власть, я бы не стоял перед тобой в положении подсудимого. Мои люди давно сделали бы меня царем средствами восстания и употребления силы». Слово «подвизались» (а точнее «боролись») с его принуждающей коннотацией и контекстом указывает на коренное различие между церковью и государством: первая не применяет силу для достижения своих целей, второе применяет. Вот почему вопрос непротивления отличает подлинного христианина от мнимого.

Слова Павла в тексте Рим. 13:1-7 ничем не отличаются от слов Христа в Мф. 26:52: «Возврати меч твой в место его», ибо если не сделаешь этого, погибнешь. Самое это повеление очень сильно, поскольку означало неприменения силы в вопросе спасения жизни Самого Христа (очевидно, дороже у Петра не было ничего). Следует полагать, Петр послушался совета Христа, ибо спас свою жизнь таким путем. Обычно от меча погибают поднявшие меч (разумеется, речь шла о простой констатации факта, а не намека на обязанность христианина наказывать всех восставших против власти).

Если же ты не поднимаешь меч, говорит Павел, тебе нечего бояться власти во всем остальном, где ее интересы совпадают с волей Божьей. В этом смысле они и Его «служители», заметим, «сим делом занятые» не по воле Бога, а по естественной необходимости поддержания правопорядка и защиты. Граница же этого служения проходит по принципу неприменения насилия. Применил его, ты уже не «слуга Божий» даже в том смысле, о котором говорит здесь Павел. Допустимое, таким образом, согласие с государством возможно лишь на почве отказа от насилия. Делает государство это в каких-либо сферах своей деятельности, можно христианам иметь с ним дело, нет – тогда нельзя.

Таким образом Павел ничуть не противоречит Христу, утвердившему принцип отделения церкви от государства. Сатана предлагал Иисусу Христу весь мир, но Иисус не желал достигнут цели любыми средствами. Важно помнить, что Церковь не от мира сего, поскольку ее Глава также не от мира сего. Там, в пустыне, Христос отверг путь социального служения людям (превратить камни в хлебы). Он отверг путь защиты Своих детей от любых опасностей (прыгнуть с крыла храма). Он отверг и путь лицемерного и формального служения Богу (поклоняться сатане делами, а Богу словами).

В лице предлагаемых церкви государством услуг сатана продолжает ей предлагать все это снова и снова. Все эти три цели входят в замысел государства склонить церковь к исканию земного, а не небесного. Христос не поклонился главе всех государств мира – князю мира сего, хотя и допускал возможность платить подати, отдавать честь власть имущим. Это почитание человека, но не Бога. Божья честь принадлежит лишь Господу. Там же, где Церковь вступает не преступный путь использования для своих целей государственного принуждения, там она лишается охраны Божьей.

Осознавая, насколько государство и церковь отличны между собой, многие пацифисты заявили, что христианин имеет право лишь на пассивную социальную деятельность, но не на активную. Иными словами, защищаться от зла и защищать других мы должны при помощи слова, но не имеем права искоренять это зло силовыми мерами. Некоторые пацифисты на этом и останавливаются, поскольку это очевидно из Писания: Христос и апостолы исцеляли физические болезни, помогали бедным и поддерживали слабых, но никогда не призывали к борьбе против эксплуататоров. Данный подход основан на отрицании положительных моментов в деятельности государства и, следовательно, невозможности сотрудничества с ним.

Тем не менее возможен и несколько расширенный подход к данной проблеме, опирающийся на существование в церковно-государственных отношениях точки соприкосновения в области морального сотрудничества. По этой причине мы убеждены, что Павел называет «начальника» «Божьим слугой» не в смысле невольного слуги типа фараона или Кира, но и в качестве партнера Бога на условии признания им принципа непринуждения. Церковь может поддерживать, разумеется, оставаясь на собственной платформе, моральные устои общества, взаимопонимание между людьми, осознание равенства между ними на основе ценности каждой отдельной личности как богоподобной.

Иными словами, церковь может формировать общественный идеал, если он определенным образом является морально-правовым по своей природе. Правда, эта функция не очень то устраивает государство, которое склонно к установлению в обществе идеологии силы. Однако, это уже его проблемы. Отказ государства от силовых мер воздействия на решения различных проблем должно вызывать у церкви активную поддержку. Это единственная сфера, где возможно их сотрудничество.

Таким образом, новозаветный пацифизм был выражен явно и в качестве альтернативы ветхозаветной теократии, будучи рассчитан на реальное изменение мира. Церковь Христова была призвана «осолять мир», однако не оружием, а словом (Мф. 5:9). Это и есть то влияние на мир, о котором предсказывал пророк Михей: «И перекуют они мечи свои на орала и копья свои – на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Мих. 4:3; ср. Ис. 2:4).

Когда же на землю пришел Кроткий (ср. Мф. 12:18-21; 1 Пет. 2:23-25) Мессия, ангельский хор запел: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2:14). Это обетование было дано всем людям. Божественный Агнец провозгласил манифест миролюбия для всех подданных Его духовного царства: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому» (Мф. 5:38-45). В тексте Мф. 5:43-48 Христос не сказал «любите только тех врагов, которые не нарушают гражданских законов, а остальных – наказывайте». Также Он не сказал: «Любите их в своем внутреннем отношении, а внешним образом подвергайте их наказанию». В нем нет никаких условий, и это важно.

Вопрос христианского отношения к государству (Мф. 22:21; Ин. 18:36) есть вопрос верховной власти: кому служить. Христос претендует на верховную власть, а значит никаких компромиссов с государством быть не может (2 Кор. 14:17). Нам не дано право судить грешников этого мира (Лк. 12:14), поскольку Новый Завет наложил явный запрет на физическое преследование даже еретиков (Мф. 13:24-30,36-43; Ин. 12:47; 15:18-20; Иуд. 9; Гал. 1:8-9; Тит. 1:9-11).

Тем не менее, указывать на грехи людей мы должны, чтобы предупредить о грядущем наказании. Так Павел, хотя и не мстил отступникам и изменникам дела служения, но и не оставлял без осуждения их действий: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им!» (2 Тим. 4:16). Заочно много говоря о своей власти в церкви, Павел при встрече был очень снисходителен к провинившимся, поскольку всегда помнил, сколько вреда причинил он Церкви до своего уверования.

«Да воздаст ему Господь» (2 Тим. 4:14) – это наибольший приговор на языке христианской любви. «Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог» (1 Кор. 3:17). Только Богу принадлежит право мести: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим. 12:19). «И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (Откр. 6:10). Поразительный факт, ни единого слова проклятия. «Из тех же уст исходит благословение и проклятие: не должно, братия мои, сему так быть» (Иак. 3:10). Даже земля, «производящая терния и волчцы», лишь «близка к проклятию» (Евр. 6:8). Лишь Христос имел право вынести фарисеям, разумеется, не всем, семикратное «Горе вам».

Павел писал: «Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим. 12:18). Как следует понимать эти слова? Разве невозможно с нашей стороны не быть в мире с даже с врагами? Конечно, здесь Павел говорит не о нашем внутреннем отношении к другим людям, которое всегда является мирным, а о внешних обстоятельствах, которые часто зависят не только от нас. Тем не менее, Павел здесь не описывает условия возможности ведения «священных войн» или «войн справедливых». Не в нашей власти находится достижение двустороннего мира с врагами, однако это не дает нам права враждовать с ними и тем более бороться с ними при помощи силы. Разумеется, мы должны осуждать образ поведения врагов, но никогда идейная борьба не должна перерастать в физическую, будь это законодательная политическая деятельность или революционно-провокационная.

Таким образом Новый Завет открыл нам новый путь отношений с другими людьми – путь непротивления злу силой и путь сопротивления злу несилой. Вместо мести или скорого справедливого возмездия, христианин призван молиться за своих врагов, желая им мира. Он даже не должен проклинать их, грозя Божьими судами, как  это было с Давидом в Ветхом Завете. Дело же суда даже над своими мучителями он обязан передать исключительно в руки Господа, ограничиваясь лишь обличением и обнародованием творимого ими зла.

 

  • Анализ милитаристских утверждений Ветхого Завета.

Очевидно, что в Ветхом Завете милитаристские высказывания и поведение мужей Божьих явно доминируют над свидетельствами о пацифизме. Такое положение было оправдано для того периода времени, призванного умерить при помощи относительно справедливого закона чувство мести, присущее людям Древнего мира. Насколько же милитаризм Ветхого Завета отвечает новозаветным требованиям о своей временности  и ограниченности? Как, например, относиться к тому, что в Ветхом Завете источником, по крайней мере некоторых, войн был Сам Бог? Пацифисты с пониманием относятся к тому, чтобы разобраться в воинственности Ветхого Завета и найти ему надлежащее место в цельном библейском богословии, изложенном в миротворческой перспективе.

«Людьми воинственными» Библия называет пригодных к военному делу мужчин (1 Пар. 5:18; 7:2, 5, 7, 9, 11, 40; 8:40). Там же, где говорится о них как о людях храбрых и мужественных, упоминается и характеристика агрессивности и раздражения (2 Цар. 17:8; 1 Пар. 12:8; 2 Пар. 28:6-10). Похоже, трудно найти хорошего воина без этих данных, но в Ветхом Завете еще признавалась концепция «справедливого гнева» и «справедливой войны». Насколько был неконтролируем «справедливый гнев» в то время нам поможет понять учение ап. Павла о «первородном грехе» (Рим. 7:14-25), подразумеваемом и в Ветхом Завете. Вспомним, как сын Гедеона, Авимелех, с помощью своих родственников убил в Офре 70 своих братьев и стал царем Сихема (ср. Ам. 1:13). Дом Ахава Бог наказал рукою человека, который сам оказался неверным Богу. Иеровоам был назначен царем самим Богом, но, выполнив Его волю по отношению к дому Соломона, сам погиб за свои грехи.

В Ветхом Завете Бог заботится о том, чтобы не было напрасно пролитой крови (см. «невинная кровь» в: Втор. 29:10, 13; 21:8-9; 27:25; 1 Цар. 19:5; 2 Цар. 3:28; 4 Цар. 1:16; Пс. 105:38; Притч. 6:16-17; Ис. 59:7; Иер. 2:34; 7:6; 19:4; 22:3, 17; 26:15; Иез. 22:3-4; 36:18; Иоил. 3:19; Иона 1:14). Можно с уверенностью утверждать, что в современных условиях даже эти ветхозаветные требования неосуществимы: современная война не может вестись ни справедливыми методами (когда сброшенная бомба может погубить множество невинных людей), ни в справедливых целях (когда дающий приказ или сбрасывающий бомбу знает об этом риске).

Хотя в ветхозаветный период было запрещено проливать кровь лишь в мирное время (см. 3 Цар. 2:5, 31-34), этот запрет был передовым для того времени и служил целям подготовки сознания людей к новому пониманию всестороннего отказа от убийства в период Нового Завета. До наступления этой эры еще действовал закон воздаяния за невинно пролитую кровь (2 Цар. 4:11; 3 Цар. 2:31-32; 4 Цар. 24:4) и силовая защита невинных людей (Числ. 35:9-34; Нав. 20:1-9). Между тем цари самовольно нарушили принципы правосудия (Саул уничтожил большое число священников, Давид руками Иоава избавился от Урии Хетеянина, Ахав при помощи Иезавели от Навуфея, царь Ирод отсек голову Иоанну Крестителю, пойдя на поводу Иродиады).

Тем не менее, много раз Бог считает войну лишь наказанием, а не способом утверждения Своей воли. Например: «Ибо очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чье сердце вполне предано Ему. Безрассудно ты поступил теперь. За то отныне будут у тебя войны» (2 Пар. 16:9). Один раз Бог прямо порицает воинственность и войны: «Но Бог сказал мне: не строй дома имени Моему, потому что ты человек воинственный и проливал кровь» (1 Пар. 28:3). Этот текст в иудаизме и христианстве традиционно служил основанием разделять гражданские и духовные функции, государственный долг и религиозный, обязанности священников и царей. Бог не случайно утвердил это разделение властей, которое очень часто нарушалось, больше со стороны царей. Например, Саул без основательной причины уничтожил весь род священника Ахимелеха (1 Цар. 21-22).

До появления у израильтян своего царя (1 Цар. 13:2; ср. 24:3) в Израиле не было не только регулярной армии, но и личной гвардии, охранявшей судью или первосвященника. До этого времени также соблюдался принцип неучастия священников и левитов в боевых действиях (Числ. 1:47-53). Давид нарушил это повеление, приняв в свою гвардию левитов и священников (1 Пар. 12:26-28). Хотя это дело в случае со священниками было вынужденным явлением, однако оно стало почему-то постоянной практикой. Например, священник Авиафар бежал к Давиду от преследований Саула, хотя нигде не говорится о том, что он принимал непосредственное участие в войнах. Предполагается, что еще при Давиде для охраны скинии (а затем и храма) существовал вооруженный отряд, состоявший из левитов (1 Пар. 27:5; ср. 2 Пар. 23:7). В народное ополчение, которое существовало до этого времени, входили все мужчины в возрасте от 20 до 50 лет (Числ. 1:2-3; 26:2). Причем от участия в войне могли быть освобождены мужчины, построившие дом, насадившие виноградник и женившиеся накануне боевых действий, а также все робкие и малодушные люди.

Давид, до получения полного царства всецело полагавшийся на Божье водительство, с укреплением своего могущества стал полагаться более на самого себя. При Давиде народное ополчение было реорганизовано и состояло из 12 подразделений по 24 тыс. человек в каждом. Каждое из них несло службу один месяц в году (1 Пар. 27:1-15), остальное время года занимаясь обычным своим ремеслом. Таким образом, израильское войско представляло собой народное ополчение, созывавшееся лишь в случае вражеского нападения на страну. Давид завел себе телохранителей (хелефеев и фелефеев) и 600 гефских наемников под командованием Еффея (2 Цар. 15:18). Если Давиду потребовалось для личной охраны шестьсот отборных воинов, то его сын, Соломон, превзошел своего отца. Соломон оснастил свое войско 1400 колесницами, которые вместе с 12 тыс. всадников были размещены в «колесничных городах» — Гацоре, Мегиддо, Гезере, а также в Иерусалиме. Были сооружены 4 тыс. стойл для коней и помещений для колесниц (2 Пар. 1:14; 9:25). Слава, могущество и богатство погубили Давида и Соломона, проявлявших в свое время величайшую ревность по Боге. И если эти вещи смогли сделать это со столь духовными людьми, то, скорее всего, они продолжают угрожать всем остальным людям, пытающимся владеть этими вещами.

Данное положение характеризует лишь расцвет Израиля и не характеризует последующее время. Правда, некоторые иудейские цари, правившие позднее, тоже уделяли немало внимания состоянию вооружени и армии: Ровоам (2 Пар. 11:5-12), Аса (2 Пар. 14:6), Иосафат (2 Пар. 17:12-19) и Озия, который ввел новые виды вооружения (2 Пар. 26:11-15). В любом случае как таковой регулярной армии, находившейся на иждивении царской или государственной казны, в Израиле не было.

В целом институт царя развивался не в нужную сторону. Так, во времена Моисея начало выступления на войну сопровождалось напутственными словами священников, на которых лежала обязанность считать эту войну делом Божьим, а не личным или общественным. Такова была заповедь Моисея: «Когда же приступаешь к битве, тогда пусть подойдет священник и говорит народу» (Втор. 20:2). В позднейшие же времена обращаться к войскам с напутственною речью стали сами цари, как, например, Авия (2 Пар. 13:4).

Характерно наличие определенных ограничений для ведения войн израильтянами, достигнуть которые не всегда удается в современных условиях. Во время осад еврейскому войску воспрещалось портить или уничтожать плодовые деревья, кроме не приносящих ничего в пищу, что развивало дух хищничества и деморализацию в войске (Втор. 20:19). Взятых в плен женщин нельзя было подвергать насилию (Ам. 1:13). Отверженных пленниц нельзя было превращать в рабынь (Втор. 21:10-14). Перед нападением на город предписывалось предложить мир (Втор. 20:11).

Все эти ограничения со временем стали игнорироваться, поскольку народ в своих войнах стал полагаться не на Бога, а на свою силу и хитрость. Так, в военной тактике стали применяться неожиданные разъединения сил, засады и фальшивые отступления (Быт. 14:15; Нав. 8:12, Суд. 20:36-39; ср. 4 Цар. 7:12), хотя в случае с Иисусом Навином это произошло по повелению Божьему. Сюда же можно отнести использование наемников и союзнической помощи. Если Моисей для достижения победы должен был непрестанно поднимать руки в молитве к Богу, то Давид занимается исчислением всего народа (2 Цар. 24), а Соломон искал возможности укрепления своей безопасности путем заключения многочисленных браков с дочерьми царей других стран, что вступало в прямое противоречие с волей Бога.

Как все это отличалось от первоначального краеугольного принципа: «Не бойтесь, стойте — и увидите спасение Господне, которое Он соделает вам ныне, ибо Египтян, которых видите вы ныне, более не увидите во веки» (Исх. 14:13; ср. 4 Цар. 7:6; 19:35). Видимо, такое послушание Богу в Его народе тогда можно было достигнуть лишь в ситуации сильного страха перед врагами (Втор. 7:19)! Надежда исключительно на Бога снова появляется во многих псалмах: «Избавь меня, Господи, от человека злого; сохрани меня от притеснителя: они злое мыслят в сердце, всякий день ополчаются на брань» (Пс. 139:2-3). Последняя часть третьего стиха, недвусмысленно намекает на недопустимость брани «всякий день» как одного из требований к справедливой войне. В Новом же Завете доверие Богу основывается не на подобной безысходности, а должно присутствовать в жизни любого, включая обладающего большой силой, христианина. Разумеется, оно должно быть мотивировано не страхом перед врагом или ненавистью к нему, но опасением применить собственные усилия (пусть и для благой цели) вопреки воле Божьей.

Важно отметить, что существование армии, как царского атрибута, не входило в первоначальные планы Бога (1 Цар. 8:7). В свете сказанного в тексте 1 Цар. 8:7 нужно понимать и изложенное в тексте Втор. 17:14-17: институт царя, замещающего непосредственное правление Бога, был предвиден и допущен, а не предписан или определен во времена Моисея. Самуил прекрасно знал этот текст, но не видел его противоречия с волей Божьей, открытой ему лично. Разумеется, армия в Израиле была призвана существовать лишь для оборонительных целей.

Единственным исключением является захват Палестины, совершенный по требованию Бога и по причине наказания превысивших меру Его долготерпения порочных народов Ханаана (Быт. 15:16). Тот факт, что заклятию были преданы семь ханаанских народов по причине их чрезмерной греховности, доказывается родственностью языка хананеев и евреев. Это означает, что Бог уничтожил такие же семитские народы, каким был и сам Израиль. В основе изгнания ханаанских племен из Палестины находились не национальные, а исключительно религиозные причины.

Образ Бога-Воителя представлен нам в таких текстах Писания, как Исх. 15:3; 1 Цар. 18:17; 25:28; Пс. 17:35-38; Ис. 42:13-14 и других. Воинственное описание Бога в Ветхом Завете, в целом похожее на описание поведения языческих богов в древности, имело ряд уникальных особенностей. Например: при помощи войн Бог Израиля наказывал не только врагов Своего народа, но и сам этот народ в пассивной (Нав. 7) или активной (2 Пар. 36) форме. Такое уравнивание прав избранного Богом народа и языческих наций весьма симптоматично. У Бога, оказывается, не существует безупречного исполнителя Его карающей воли.

Еще нам предстоит присмотреться к ситуации неудачных войн Иеровоама (2 Пар. 13:12-18) и Иосии (2 Пар. 35:20-24)? В братоубийственной войне Иеровоама погибло весьма огромное по тем временам число израильтян – 500 000. Тем не менее, эти случаи указывают не только на тот факт, что в войну необходимо вступать лишь по воле Божьей. Они говорят еще и о том, что несправедливые или неоправданные войны могут совершаться вопреки Божественной воле. Поэтому если Бог допускал такие войны, то уж никак не причинял их. «Ибо прежде дней тех не было возмездия для человека, ни возмездия за труд животных; ни уходящему, ни приходящему не было покоя от врага; и попускал Я всякого человека враждовать против другого» (Зах. 8:10). В основании войны не всегда лежит причиняющая или допускающая воля Бога, но и нарушающая ее воля человека.

А как быть, если Бог требует сдачи своим врагам, как это Он потребовал через пророка Иеремию? Это повеление было призвано урезонить гордость Израиля как носителя побед Яхве. Когда почти тремя веками позже иудеи открыли ворота перед Александром Великим, они воспользовались лишь благами от своего рабского повиновения ему. По воле Бога Израиль мог и должен был оставаться в рабстве неприятельской державы, осуществить насильственное или справедливое избавление от которого ему строго воспрещалось. Таким образом Бог может отказать в Своем благословении не только несправедливой войне, но и вполне справедливой. Много ли было израильтян или христиан отказывавшихся воевать по этой причине?

Хотя запрет на справедливое сопротивление во времена Иеремии и был временным, однако он выступал в роли ветхозаветного указателя на пацифизм Нового Завета, согласно которому исход любой войны нужно вручить в руки исключительно Бога, отказавшись от оказания Ему помощи. Во свете же того факта, что после возвращения из Вавилонского плена Иудее так и не было дано полной автономии, кроме самовольной автономии династии Маккавеев, можно смело утверждать, что таким образом Бог готовил Свой народ к терпению, а не к победам, к защите внутренней, а не к внешней, к завоеваниям духовным, а не политическим.

Еще одной специфической чертой воинственности Бога было то, что подлинной причиной ведения священных войн Израиля была Святость Бога-Яхве. Лишь с пророчествами пророка Исаии мы узнаем о будущем Приходе «Князя мира» (Ис. 9:6). В этом развитии мы видим смещение акцента с времени воинствования справедливости Божьей ко времени миролюбия Его любви, поскольку это — два фундаментальных качества моральной природы Бога.

В виду святости Бога даже истребление жителей Ханаана не было беспочвенным произволом или алчной агрессией Израиля над другми народами. Бог решил истребить ханаанские народы за их уже нетерпимую Богом степень беззакония (Быт. 15:16, 18-21). Понимая природу Божьей Святости, можно объяснить причину кровавых войн, инициированных Богом в период Ветхого Завета, особенно в начале завоеваний Иисуса Навина (см. заклятое или «херем» в Нав. 8:1-2, 25-29). Иными словами, большое наказание вызывается большой степенью вины: размер греха ханаанских народов грозил истреблением остатка первозданного образа Божьего в людях (Рим. 1).

Наконец, важно высказаться по поводу ветхозаветных войн как явлении временном, в котором воля Бога уже осуществилась и перешла на новый вид отношений, оставив старый навсегда позади себя. Каждая ветхозаветная война, инициированная Богом, уже осуществила поставленные перед нею цели. Бог никогда не считал эти войны необходимыми всегда. Доказательством чему является предсказание наступлений новой власти Мессии, которую характеризует духовное, а не политическое содержание, а также нового состояния общества, в котором воцарится мир. Если период войн был временным явлением и средством для наступления новозаветной эры благодати, то сама эта эра является целью Бога, не подлежащей никакой отмене, даже если это и вступает в противоречие с тем, как вел Себя Бог в прежние времена. В этом смысле ни одна из современных войн не может отвечать этой цели, а следовательно и воли Бога.

Если священные войны в истории Израильского народа были необходимы, как могут пацифисты отказывать их существованию в наши дни, когда в мире творится не меньше беззаконий, чем в Содоме и Ханаане? Ответ на этот вопрос находится в теологии Нового Завета, выражающей суть Библейского Откровения. С приходом Божьего Сына на землю в теле человека с людьми устанавливаются новые отношения. Новый завет основывается на удовлетворении требований Справедливости Бога Жертвой Христа и освобождением всего человечества от необходимости спасения по делам (по закону). С наступлением новой эры для обретения грешником спасения играют роль исключительно вера и покаяние. По этой причине неверующих людей Бог уже не принуждает к спасению (Мф. 13:24-30,36-43; Ин. 12:47; 15:18-20; Иуд. 9; Гал. 1:8-9; Тит. 1:9-11).

Фактически Бог заговорил с людьми языком не угроз, а убеждения и призыва. Отсюда естественно присутствие в Новом Завете пацифистских требований в значении непротивления злу силой. В учении Христа мы видим нарушение принципа возмездия, по крайней мере, в виде отсрочки наказания грешников до наступления Последнего суда (Ин. 12:47-48). По этой причине Бог в новозаветнюю эру не одобряет никакой войны: будь она справедливая или захватническая. Да Бог продолжает и сегодня наказывать отъявленных грешников, хотя и не посредством потопа или огненного дождя, однако делает это Самолично и без привлечения человеческого посредства в роли избранного исполнителя Его карающей воли.

В Новом Завете Бог желает спасения всем людям (Лк. 9:56; Ин. 12:47; 2 Пет. 3:9; 1 Ин. 2:2; Рим. 10:12,18; 1 Тим. 2:4,6; 4:10; Евр. 2:9,15) и не призывает к нему при помощи насильственных мер воздействия (Мф. 23:37; Ин. 5:40; 15:5-6; Рим. 8:13; 10:16; Евр. 4:2; Откр. 3:20). Правление Бога миром характеризуется великим Божьим долготерпением (1 Пет. 3:20; 2 Пет. 3:9,15; Рим. 2:4; 3:26; 9:22; 15:5), которому призваны подражать все христиане (Иак. 1:3; 5:7-10; 2 Кор. 6:4; 12:12; 2 Фес. 1:4; Евр. 6:12; Откр. 1:9).

Однако и тех, кто преступает меру Божьего долготерпения, судит исключительно Сам Бог. В Ветхом Завете Он делал это, прибегая к войнам – инициированным Им (Втор. 7:1; 9:3; 11:23; 1 Цар. 15:18; 2 Цар. 22:38) или же только допущенным (3 Цар. 12:24; Ис. 42:24-25), а также к помощи посредников. В новозаветный же период Он уже делает это единолично и без каких-либо доверенных лиц или посредников. Иными словами, в век благодати Бог не делит с людьми Свое право судить на земле даже самых отъявленных грешников (Иак. 4:12; Рим. 12:9; Откр. 6:10).

Неудивительно, что богословы, отрицающие духовный характер миссии Церкви Христовой в мире в новозаветный период времени (например, Кальвин, Кромвель), апеллировали к теологии Ветхого Завета, оставляя в стороне новозаветное учение Иисуса Христа о любви к врагам и прощении согрешившего брата «до седмижды семидесяти раз». Осознавая то, что воинственность Бога Ветхого Завета трудно примирить с пацифизмом Иисуса Христа Нового Завета, они делали выбор в пользу теологии первого. По этой причине им были по душе слова Давида из его Псалмов проклятия, например: «Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя, Господи, и не возгнушаться восстающими на Тебя? Полною ненавистью ненавижу их: враги они мне» (Пс. 138:21-22). Однако если Давид обычно лишь в молитве выражал свою ненависть к своим врагам, призывая Бога воздать обидчикам справедливым судом, то христианские милитаристы сами себе присвоили право наказания врагов.

Эта позиция отличается от той, которой придерживался Лютер, признав парадоксальность данной дилеммы. Этот великий лидер Реформации последовал монашеской традиции в католицизме, когда запретил священникам выполнять государственные обязанности (отголоски ветхозаветной практики времен Моисея). Он также не смог признать в пацифизме реальное средство избавления от зла, пример которого должны были являть христиане, когда развил теорию «двух царств», толкнув протестантов на тот же путь, по которому шли и католики – путь двойного стандарта. Тем самым основатель протестантизма разделил верующего на два полюса, принудив его вести двойную жизнь одновременно. Вместо того, чтобы изменять общественный воинственный строй в сторону отказа от насилия (разумеется, в меру его податливости средствам «естественной благодати»), он это насилие освятил своей безучастностью и разделением полномочий между церковью и государством, за которым признал Божественный авторитет.

Наконец, большое распространение получило мнение, согласно которому данная противоречивость библейских свидетельств преувеличена, поскольку в Ветхом Завете мы также находим милостивого Бога, как и в Новом осуждающего. Иными словами, сторонники данного подхода считают, что речь должна идти не о противоречии, а о смещении акцентов. Когда же этот подход начинает высказываться относительно понимания характера самих этих акцентов, т.е. условий, на которых действует как справедливость Бога, так и Его любовь, получается, что роль пацифизма в общем замысле Бога из главной идеи превращается в дипломатический придаток христианского насилия.

По этой причине пацифисты не могут согласиться с этой позицией, требуя относиться к Новому Завету, как к качественно (а не количественно или пропорционально) новому виду отношений Бога к людям. Если Бог Ветхого Завета суверенно карал грешников, то в Новом Завете Он суверенно милует. В силу установления этих новых отношений, никто не вправе указывать Ему — применять или не применять силовые меры к людям. На основании Жертвы Христа Бог был вправе освободить грешников на время их земного существования от справедливого наказания. Это Он и сделал по отношению не только к жертвам зла, но и к его носителям.

Можно ли найти условия, подготавливающие такое видение уже в Ветхом Завете? Да. Об этом может свидетельствовать тенденция о всеобщей виновности людей, включающей и избранный Богом народ. Если в Ветхом Завете Бог наказывал наравне с язычниками также и Свой народ, тогда разница между его виной и виной других народов не могла быть существенной. Мало того, от Своего народа Бог мог требовать даже большего, чем от языческих, не переживавших на себе столько Его благословений. Наказывая Свой народ руками его врагов, Бог подчеркивал тот факт, что привилегии избранному народу возлагают на него и большую ответственность за отступление от Его воли. Если же по большому счету, виновны все народы и люди, тогда Богу предстояло решать эту проблему универсальным путем. Но прежде нужно было добиться цели признания евреями своего равенства в этом отношении с другими народами.

Попробуем подтвердить это мнение на библейском материале. Термин «Яхве Саваоф» (Господь воинств) встречается в Ветхом Завет 285 раз. Он выражает идею «Вождя Израиля» в его войнах с нечестивыми народами, особенно в период жизни Давида, пролившего немало крови (см. также песнь Деворы в 1 Цар. 18:17). Священные войны Израиля потому и названы «войнами Яхве» (Господними войнами), что предводительствовал в них по существу Бог. Земные предводители всегда искали воли Божьей, вступая и ведя эти войны. Мало того, Бог Сам побуждал нерешительных и боязливых евреев к таким войнам (вспомним возвращение соглядатаев из «земли обетованной»).

В Ветхом Завете, бесспорно, осуществлялась теократия или власть Бога именно благодаря заинтересованности Бога в «священных» войнах, что явно отсутствует в Новом Завете. Например, ссылаясь на ветхозаветные прообразы пребывания Младенца Иисуса в Египте (Мф. 2:15), евангелист Матфей подчеркивает, скорее, не победное освобождение израильтян из Египта посредством могущественных казней, а вполне естественное спасение рожденного Моисея в Египте. В любом случае чудотворение в Новом Завете не носит воинственного характера.

Вместе с участием Бога в «священных» войнах мы видим проявления Его единодействия в них, т.е. монергизма. «Не спасется царь множеством воинства; исполина не защитит великая сила. Ненадежен конь для спасения, не избавит великою силою своею. Вот, око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его, что Он душу их спасет от смерти и во время голода пропитает их. Душа наша уповает на Господа: Он — помощь наша и защита наша» (Пс. 32:16-20). Сказанное относится также и к защите от врагов: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж» (Пс. 126:1).

Очень показателен в этом отношении язык единоличного участия и ответственности Бога за войны, в которых от евреев ожидался подвиг «ничего неделания», требующий проявления новозаветной веры в Божье, а не их личное могущество (Исх. 14:13-14; Втор. 6:20-23; 4 Цар. 19; Ис. 37; Пс. 45; 65; 76; 77; 105). С другой стороны, прослеживается утрата былой воинственности: из Воителя Господь становится Заступником. Вот эта нужда в единоличном Божьем ведении войн и объединяет ветхозаветную воинственность (скорее Бога, чем Израиля) с новозаветным пацифизмом (Пс. 3:1-3; 32:16-17).

Даже когда Израиль участвовал в войне совместно с Яхве (напр. Пс. 43; 134; 135), победа приписывалась исключительно Богу (Числ. 32:21; 1 Пар. 14:11; Ис. 17:8-13), Которого он слушался в тактике или стратегии (Втор. 2:26-3:7; Нав. 8:1-29; Суд. 1:1-7; 20; 1 Цар. 23:1-13). Конечно, с точки зрения пацифизма, все это говорило о бесполезности любого человеческого посредства в Ветхом Завете и окончательной его отмены в Новом.

Хотя только в Новом Завете мы видим полную передачу в руки Бога власти определять степень вины и осуществлять наказание людей, тенденция к этому была заложена еще в Ветхом. Бог недвусмысленно напоминает евреям о том, что в Его исключительной власти определять кого карать при помощи войны — язычников или евреев. Вместе с этим Бог начинает наказывать не только «рукою» евреев (Иер. 25:14), но и язычников, став на сторону физических врагов Израиля, когда тот отступал от Него (1 Пар. 6:15; 2 Пар. 12:7; Иер. 19:7; 21:5; 27:8; Иез. 30:12). Похоже, что Его интересует не только праведность евреев, но и праведность других народов, которые Он наказывает за те же грехи, которые совершает и Израиль (Ам. 1:3-2:3; Наум. 1:14; 2:13; 3:1, 5, 19).

Поскольку же евреи по фактической своей верности Богу оказались чуть ли ни на одном уровне с язычниками, какой смысл было вести Богу какие-либо священные войны с другими народами? По этой причине необходимость ведения войн вначале отходит на задний план, а потом и вообще отпадает. В полном согласии с этим утверждением находятся и исторические свидетельства: евреи после своего возвращения из Вавилонского плена потеряли надежду на восстановление ветхозаветной теократии, ожидая исполнения своих надежд лишь в лице грядущего Мессии.

Вместе с единичными пожеланиями прекращения любой вражды и ненависти в собственном народе (Лев. 19:17; Притч. 1:10-19) и войн с другими народами (Втор. 2:9, 19; Пс. 45:8-12; ср. Ис. 59:2-12) и указаниями на мир как благословение Божье (Пс. 36:37-38; Ис. 48:18) в среде евреев, особенно послепленной поры, насаждается идея ожидания будущего века в виде наступления всеобщего мира (Пс. 71:3, 7-8; Ис. 2:4; 60:17-18; Иоил. 3:10; Мих. 4:3; 5:4). Олицетворением этих чаяний был миролюбивый образ Самого Мессии, Кроткого, Сидящего на молодом осле (Зах. 9:9-10). Итак, даже в Ветхом Завете трудно увидеть свидетельства в пользу того, что язычники являются непременными врагами Бога, а Израиль – исключительным орудием их наказания в руках Бога.

Таким образом, даже в Ветхом Завете трудно увидеть Яхве в образе Бога войны или Завоевателя, но,  напротив, целью Его наказания является миролюбие: «Господь сил с нами, Бог Иакова заступник наш. Придите и видите дела Господа, — какие произвел Он опустошения на земле: прекращая брани до края земли, сокрушил лук и переломил копье, колесницы сжег огнем. Остановитесь и познайте, что Я — Бог: буду превознесен в народах, превознесен на земле. Господь сил с нами, заступник наш Бог Иакова» (Пс. 45:8-12). Сторонники «справедливых войн» надеются на удержание зла страхом наказания, однако только Бог может осуществить такую «войну», после которой уже совершенно «прекратятся брани до края земли», потому что эта война будет духовной.

В Ветхом завете Божья война – это осуществление возмездия не просто грешников, а грешников, переступивших порог Божьего долготерпения (Быт. 15:16). При этом мера Божьего долготерпения и терпимости к грешнику в это время сильно отличалась от новозаветной. В Ветхом Завете справедливость Бога еще не удовлетворена, Жертва за грехи людей не принесена, плата за них еще не уплачена. Следовательно, Бог Ветхого Завета был Богом неудовлетворенной справедливости, которую удовлетворяло лишь возмездие, суд и гнев. Каждый получал по своим делам, и милость не имела больших прав смягчить Божий гнев к грешникам. Только Жертва Христа, принесенная не только за избранный народ, но и за весь мир, освободила последний от необходимости неотвратимого суда на определенное время.

В Ветхом Завете Бог вершит Свой суд единолично и беспристрастно, то есть и над самим Израилем, в конце концов, отказав даже ему в праве быть средством наказания в Его руках. В Новом же Завете в лице Иисуса Христа Бог примиряется не только с Своим народом, но и со всеми  народами земли. Здесь уже нет врагов Церкви, есть лишь враги Божьи, с которыми Он разбирается суверенно, то есть без ее участия. А это значит, что с приходом Христа на землю в образе Кроткого Царя «время войне» (Еккл. 3:1,8) прошло, причем безвозвратно. С этого времени война с силами зла (Мф. 13:39; Лк. 10:19; Ин. 8:44) ведется на духовном уровне (Еф. 6:12; 2 Кор. 10:4). Если бы это было бы не так, тогда почему Бог не достиг победы с Израилем над всем миром в Ветхом Завете? У Него было мало силы и власти? Есть над чем подумать христианским милитаристам.

Может быть этот вопрос и остался бы без ответа, если бы однажды не были произнесены слова: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» (Мф. 5:9). Да, Бог в Ветхом Завете делал сплошные уступки людям, доказывая невозможность разрешения их проблем правовыми (по заслугам) путями. Когда же все убедились в этом, показал подлинную Свою сущность, состоящую в любви, а не в силе. Если Он уже и перешел на спасение по благодати, но по благодати должно было осуществляться и осуждение. Теперь уже Божьим людям повелено побеждать не врагов, а самих себя: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною» (Мк. 8:34). Время «образов» (1 Пет. 3:21; Рим. 5:14; 1 Кор. 10:6, 11; Евр. 8:5; 9:9, 23-24; 10:1) прошло, наступила реальность, подлинная духовная реальность, в которой уже действуют воистину новые законы.

 

1.5. Анализ милитаристских утверждений Нового Завета.

Римская власть не была образцом правосудия и честности, как это почему-то представляется историками. Некоторые из римских чиновников использовали для избавления от неугодных им лиц услуги своих врагов. Бывший раб, ставший по протекции своего брата и фаворита императора Клавдия прокуратором в Палестине, Феликс распорядился убить вставшего на его пути первосвященника Ионафана. Убийство было совершено одним из друзей Ионафана, принадлежавшим к движению зелотов, которых Феликс беспощадно преследовал. Поэтому евреи считали римлян своими врагами не за то, что те строили им дороги и возили почту, а за их злодеяния и идолопоклонство. Этих то врагов и призвал любить Иисус Христос.

Хотя и раздаются голоса о том, что милитаризма в Новом Завете больше, чем пацифизма, ниже нам предстоит опровергнуть это утверждение. Так, пацифистам трудно согласиться с тем, что в своей притче “о царе, который сядет и посоветуется прежде, чем пойти на войну” (Лк. 14:31-32), Иисус хотел показать христианам образец ведения „справедливой” войны. Он приводил образы понятные для неверующих людей, а не пытался убедить в том, что в христианской войне должна быть просчитана перспектива победы и осуществления справедливой цели, из-за которой она была развязана. Милитаристский смысл этой притчи совершенно не согласуется с контекстом.

Некоторые библейские тексты понимаются оппонентами пацифизма предвзято, как якобы свидетельствующие о воинственности Христа. Одним из них считается текст Мф. 10:34. Однако в Священном Писании к «мечу» часто приравнивается Слово Божье, поскольку оно обнаруживает и обличает грех (см. «разделяет» и «судит» в Евр. 4:12). Отсюда становится понятно, почему Господь говорит, что Он пришел принести не мир, но меч. Иными словами, здесь речь идет не о войне, а о разделении. Это же доказывается тем, что в текстах Откр. 2:16; 19:15 говорится о мече, исходящем из уст Сына Божьего. Следовательно, Христос использовал это слово в переносном, а не буквальном смысле. Если это отрицать, тогда нужно в тексте Еф. 6:11-17 видеть описание телесной, а не духовной борьбы христиан.

Милитаристы заявляют, что в Новом Завете есть ссылка на то, что ветхозаветные пророки верою «побеждали царства», «были крепки на войне», «прогоняли полки чужих» (Евр. 11:33-34), не задаваясь вопросом: «О какой победе здесь говорил автор Послания к евреям?» Христос также говорил о победе: «В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16:33). Означала ли эта победа победу физическую? Нисколько. Так и здесь речь идет о духовной победе, осуществляющей, кстати даже физические, изменения в этом мире при помощи лишь одной веры, а не плотской силы или политических возможностей.

Так, например, вера в Бога помогала Елисею знать тактические намерения сириян (4 Цар. 6:9). Это была победа иного рода, почему пророк и заявил израильскому царю: «Не убивай. Разве мечом твоим и луком твоим ты пленил их, чтобы убивать их? Предложи им хлеба и воды; пусть едят и пьют, и пойдут к государю своему» (4 Цар. 6:22). Далее написано: «И приготовил им большой обед, и они ели и пили. И отпустил их, и пошли к государю своему. И не ходили более те полчища Сирийские в землю Израилеву» (4 Цар. 6:23). Никакой царь и никакие соображения государственной безопасности теперь не могли заставить этих воинов воевать. Вот о каких победах шла речь. А победить при помощи плотской силы особой веры не нужно.

В любом случае, выражение «прогоняли полки чужих» (Евр. 11:34) никак не может говорить о подлинной вере, если в действительности оно осуществлялось при помощи плотской силы. В нем скорее речь идет о трубах и светильниках Гедеона, чем о геройской силе Самсона. Не смиренное ли страдание Христа убедило римского сотника воскликнуть: «Воистину Он был Сын Божий» (Мф. 27:54)? А выхватил бы Иисус меч из рук какого-либо римлянина, то тут же поплатился бы Своей головой. Зло порождает зло, а любовь – любовь.

Совет Иоанна Крестителя римским воинам (Лк. 3:14), конечно, не включает в себя прямой запрет на несение военной службы, однако означает ли этот факт позволение воевать? Скорее всего, этот текст не может помочь ни милитаристам, ни пацифистам. Если же кто-либо с этим не согласен, давайте углубимся в данную ситуацию. О чем спрашивали Иоанна Крестителя воины? Они хотели узнать, что им нужно было делать, чтобы быть угодными Богу перед приходом Мессии. Понятно, что это для них было важно знать, поскольку они считали весьма подозрительным свое занятие, а не гордились им. Они не могли заявить: «Ну уж-то нам нечего бояться прихода Мессии».

Что же посоветовал им Иоанн Креститель? Он довольно существенно ограничил их функции следующими указаниями: «Никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем» (Лк. 3:14). Примечательно, что никто из воюющих воинов исполнить эти требования не может. Представьте себе воина без трофеев. Или он их должен сдавать командованию под расписку? Став на военную тропу, воины вынуждены и обижать, и обманывать, и грабить своих врагов. Но о врагах ли вообще говорит здесь Иоанн Креститель? Нет. Эти предписания Иоанна Крестителя касались отношения воинов лишь к гражданскому населению. Фактически, он не обращает никакого внимания на их воинский долг, или же говорит лишь об их непосредственных обязанностях, не имеющих отношения к военной тематике. Скорее, Иоанн Креститель рассматривает воинов как обычных полицейских или чиновников, наделенных определенными правами.

Да, Иоанн не учил милости к врагам, однако он и не был Христом, чтобы этому учить. Он исходил из принципов ветхозаветной этики, поэтому его ответ является относительным по ценности. Не мог же Иоанн сказать воинам следующее: «Да вас же только используют как «пушечное мясо». Вы что, не понимаете, что защищаться можно, и не убивая?» Разве это был бы ответ на конкретно поставленный вопрос: «Что нам делать?» Поэтому он отвечал на вопрос солдат, несущих свою службу в мирных условиях и потому выполняющих функции обычной полиции. Кроме того, просто оставить службу для многих из них означало не только лишиться средств к существованию, но и быть осужденными за это. Оставаясь в армии, но не признавая необходимость убивать, они могли какое-то время содержать свои семьи. По крайней мере, Иоанн не призывает также отказаться и от господствующего в римской армии тех дней идолопоклонства. Разве это молчание означает то, что он его допускал?

Греческое слово «обижать» («диасэио») означает буквально «трясти насильно», «вынуждать», «вымогать». И это не должен был делать ни один государственный служащий, облеченный властью или полномочиями. Это требование Иоанна больше подходит для пацифизма, чем милитаризма. Даже если бы это требование Иоанна Крестителя было обращено к собственно воинам, вовлеченными в борьбу с общегосударственным врагом, то и в этом случае использованное им слово «обижать» слишком сильно. Это не просто словесное оскорбление или вымогание денег, а применение явного насилия, которое вполне можно поставить в один ряд с военным нападением. Причем Иоанн Креститель ничем не обусловливает свой запрет на это насилие. Он ни слова не упоминает о том, что в каких-то случаях оно законно. Ничего он не говорит и о «святой» обязанности защиты отечества. Напротив, слово «никого» говорит против возможности любого, включая и законного применения силы к кому-либо, включая и врагов.

Ясно, что Иоанн Креститель не выступил против войны более ясно, поскольку самой войны тогда и вовсе не было. Значит для такого запрета просто не было подходящего повода. Да, и сами вопрошавшие вряд ли составляли солдат регулярных римских подразделений, базирующихся в Кесарии. Вряд ли, что перед ним стояли даже наемные римские воины, которые бы никогда не пошли слушать бродячего проповедника оккупированный ими страны, тем более креститься от него, как мытари. Какой совет они могли от него услышать? Скорее всего, это была храмовая стража, состоявшая из иудеев, а в их непосредственные задачи не входило осуществление не только военных операций, но и полицейского патрулирования по городу. Они обычно охраняли храм и в случае опасности извещали ответственных лиц о беспорядках, действуя в рамках весьма ограниченных полномочий. По этой причине неправомерно было ожидать от Иоанна совета, на чьей стороне в военном конфликте должны находиться обратившиеся к нему за советом воины. Вопрос о допустимости или недопустимости участия верующего человека в войне Иоанн Креститель просто не мог затронуть в данном месте Писания.

Мы показали, что даже для ветхозаветного образа мысли Иоанн дал довольно-таки трудный для исполнения совет воинам. Например, требование «брать только законное» фактически делало службу экономически не выгодной, так что воинам пришлось бы просто уйти со службы. Требование «не обижать» других лишало солдат дополнительной власти, поскольку на практике действия солдат, тем более в иудейских народных дружинах, никогда не контролировались. Большего же от Иоанна и не следовало ожидать. В конце концов, тот, кто был назван «наименьшим в Царстве Небесном» (Мф. 11:11), жил все же ветхозаветными представлениями о Царстве Мессии, так что мог не вполне осознавать непротивленческий характер Его правления миром. Даже по одной этой причине данный текст не способен авторитетно противостоять пацифизму Христа.

В определенном смысле власти являются исполнителями воли Божьей (Рим. 13:4), но исполнителями невольными, подобно фараону, Навуходоносору, Киру и прочим друзьям или врагам Израиля (см. напр. Ис. 10:5). Если же Бог использует их как средство вразумления Своего народа – поощрением ли или наказанием без разницы – какое мы имеем право противиться такому «Божьему слуге»? Никакого. Подобно тому, как Иеремия призывал иудейского царя сдать город вавилонским завоевателям, мы должны расценивать современную агрессию, допущенную нам Богом в специальных Его целях. Власти способны осуществлять лишь незначительную часть воли Божьей. Они исполняют ее лишь в рамках естественных возможностей, Церковь — сверхъестественных, которые не всегда совместимы друг с другом.

В тексте Рим. 13:1-7 Павел говорит о том, что христиане должны повиноваться властям в специфическом смысле: как Христос не уклонялся от поцелуя Иуды. Об этом непротивлении сказал апостол Иаков следующее: «Вы осудили, убили Праведника; Он не противился вам» (Иак. 5:6). Конечно, данное непротивление богоборчеству имеет свой, разумеется ненасильственный, предел (Мф. 14:4; Ин. 18:23; Деян. 5:29; Еф. 5:11). Предшествующий контекст Рим. 12:14-21 призывает верующих «благословлять гонителей», то есть Павел говорит далее о богопротивной власти, которой нельзя «мстить» (Рим. 12:19).

Исключительные примеры: изгнание Христом торговцев из храма (Ин. 2:15) и повеление взять Его ученикам с собой мечи (Лк. 22:38). Сказанное в Мф. 10:34 не имеет отношения к пацифизму. В самом тексте ничего не говорится о том, что Христос применил бич к людям, в отличие от животных. Также и «повеление» Христа взять мечи звучит как призыв не препятствовать осуществлению ветхозаветного пророчества (ср. Мк. 14:48), особенно если принять во внимание совершенно обратную позицию: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26:52).

Итак, христианский пацифизм опирается на принцип ненасилия Христа (Мф. 5:39;7:1; Лк. 6:27-38; 1 Пет. 2:19-23; 3:9; Рим. 12:14-21; 1 Кор. 4:5,9-13; 6:7). Апостолы Павел и Петр также призывали к повиновению любой власти: добра ли она, или зла (1 Пет. 2:13-14; Рим. 12:14,17-13:8). В последнем случае речь идет не о просто гражданском повиновении, а о политическом непротивлении. Что же касается сферы владения человеческими душами – это область исключительной власти Бога (Мф. 5:33-37; Деян. 4:19;5:29). Только этот мир, а не завоеванный кровавой ценой, отличает мир, дарованный Христом (Ин. 14:27). Христианин имеет право быть воином лишь для «перенесения страданий» (2 Тим. 2:3; ср. 2 Кор. 10:3). В этом праве на смерть было «семя христианства».

Пацифистам указывают на противоречивость их позиции концепции «справедливой войны», которая опирается на факты существования «священных войн» в Библии и социальной направленности проповеди ветхозаветных пророков. Действительно, в Библии Бог заботился о людях, оказавшихся в стесненных обстоятельствах: сиротах и вдовах (Втор. 14:29; 24:17, 19; 27:19; Пс. 9:35; 67:6; 145:9; Ис. 1:17; Иер. 22:3; Зах. 7:10; Иак. 1:27); бедных (Исх. 23:6; Втор. 15:11; Пс. 34:10; 81:3; Ис. 11:4; Зах. 7:10); угнетенных (Пс. 9:35; Ис. 1:17). Если эта работа не опирается на физические угрозы и действия, она не противоречит пацифистским убеждениям и успешно практикуется ими. Что же касается использования средств принуждения, то идеалы ветхозаветной теократии не случайно нуждались в Особом Божьем покровительстве и руководстве.

Дело в том, что человек плохо справлялся с ролью орудия наказания грешников, даже находясь в руках Бога, будучи склонным к злоупотреблению справедливостью. Здесь нежелание Моисея идти выполнять волю Бога без Него Самого понятно. С Приходом же Христа на землю мы уже не видим непосредственных откровений и водительства лидеров христианских стран, как и не видим тех пророков и апостолов, которые продолжали формировать состав книг Священного Писания. В конечном итоге должно было отказаться от любого человеческого посредства в деле наказания виновных.

Мало того изменился Божий подход к врагам. Теперь у Бога не было любимого народа, а все стали равными. Следовательно, надобность в человеческом посредстве для наказания виновных отпала. С наступлением Нового Завета наступило время спасения мытарей, блудниц, римлян, язычников, идолопоклонников и т.д., то есть превращения врагов в друзей. Изменилась задача, изменились и средства ее осуществления.

Пацифисты не отрицают тот факт, что Бог, как и прежде, желает сегодня, чтобы Его сила была использована справедливо и на благо бессильных. Верующие это и делают. А как им вести себя в ответ на неделание этого неверующими людьми? Здесь Сам Бог ограничил нашу власть: мы не можем ни требовать от неверующих послушания воле Бога, ни заставлять их этому. Однако говорить о правильном общественном устройстве мы должны и обличать крайние отклонения от него также.

Мало того, христиане имеют право ожидать от властей защиты и поддержания элементарных моральных устоев. Заметьте, моральных, а не политических или христианских. Таким образом, пацифисты противопоставляют злу моральную силу сопротивления и таким образом совмещают ветхозаветный подход с евангельской заповедью непротивления злу, а точнее злому (зло христианин призван искоренять, причем в себе самом в первую очередь).

Даже при ветхозаветной теократии Бог Самолично судил Своих людей. Например, Давид потерял ребенка, причиной смерти которого был его грех. В его царстве возник ряд проблем по той же самой причине. Между тем, во всем этом видно Божье наказание, которое Господь не делегировал никому. Даже пророк Нафан лишь объявил, но не осуществлял волю Бога к наказанию царя Давида. Для пацифистов отказ Христа от достижения Божьей цели при помощи очевидных уступок сатане (см. Его искушение в пустыне) представляет собой отказ от любого насилия каким бы ни было путем — чудесами, политикой или путем прямого почитания сатаны. Иисус не использовал Свою власть даже для того, чтобы убедить скептиков (Мф. 12:38-39; 16:4; Мк. 8:11-12; Лк. 23:8-9), не говоря о политическом решении людских проблем. Он не исправлял социальную структуру общества, а, прежде всего, проявлял милосердие к жертвам несправедливости (см. «Он сжалился» в Мф. 9:36; 14:14; 15:32; 20:34; Мк. 1:41; 6:34; Лк. 7:13).

 

Глава 2. Богословские основания пацифизма.

2.1. Недостатки принципа исключительной справедливости.

Можно ли при помощи справедливости показать свою любовь? Лишь частично. Проблема здесь состоит в том, что справедливость и любовь являются различными понятиями, сотрудничая друг с другом лишь до поры до времени. Справедливость мало того, что не знает, что такое прощение, но и всегда подпитывает собою месть. Для нее нужна только расплата в виде заслуг или ее заменителей (отработка посредством возмещения всех убытков, штрафы и т.д.). Когда односельчане тыкали пальцами на Закхея, то разве они говорили о нем ложь? Нет, они говорили чистую правду. Однако это их поведение не могло изменить сердце этого грешника. Напротив, оно провоцировало враждебность, поскольку ему не давалось шанса исправиться. Даже если бы Закхей и изменился полностью, в глазах народа он все равно оставался бы второсортным и ненадежным человеком. Это значит, что справедливость только определяет правильный диагноз, но не способно излечить само заболевание.

Когда же христианские милитаристы, подобно Клайву Льюису, говорят, что любят тех, против кого воюют, это неправда. Они заняты не дальнейшей судьбой врагов, а лишь торжеством справедливости. Неудивительно, что они встречают ожесточенное сопротивление. Невозможно нести людям любовь при помощи принуждения. «Насильно мил не будешь» — говорит знаменитая русская пословица. Здесь нужен особый подход и даже язык, проявить который не способны ни демократическая гласность, ни беспристрастный суд, ни международное право, ни другая форма справедливого насилия.

Даже признав справедливость обвинения и собственной неправоты, враг надеется на дружелюбное отношение к нему лично, а не к его неправоте. Мало того, он может согласиться со справедливостью начатой против него войны, однако, как правило, к этой справедливости всегда домешана изрядная доля несправедливости в соответствии с тезисом: «коль он не прав, мне все позволено». Достигнуть же чистой справедливости в условиях войны тем более невозможно: гибнут гражданские люди, страдают невинные и т.д. Христианская боеголовка оказывается не на много гуманнее нехристианской. Подлинный мир между людьми и народами можно установить лишь на почве бескорыстного прощения.

Немецкий пастор Дик Вилли в своей газетной публикации (Труд, №219 за 25.11.2003) описывает удивительный случай примирения двух врагов:

«7 декабря 1941 года японская авиация атаковала корабли тихоокеанского флота США. Один из оставшихся в живых американских моряков приехал на место трагедии через 50 лет, когда открыли мемориал в память о погибших. Разговорившись с пожилым японцем, он узнал, что тот был летчиком, атаковавшим Перл Харбор. Американец побледнел, не зная, как себя вести, а японец сказал: «Вернувшись домой, я буду каждый месяц высылать тебе деньги на цветы, а ты приноси их и клади к памятнику». Это продолжалось десять лет, и когда они снова встретились — мне довелось увидеть это по телевидению — американец бросился японцу навстречу, обнял его и заплакал, повторяя: «Есть примирение, есть прощение»».

Какой закон мог бы достичь подобной цели примирения? Никакой. Право бессильно добиться этого без обращения к морали. Месть в любом своем виде – справедливая и несправедливая, требующая в качестве возмещения за причиненную обиду смертной казни или денежного штрафа – есть явление губительное, вредоносное и весьма опасное для духовной жизни человека. Государство, отказывающееся от морали в достаточной для ее функционирования мере, есть первый заказчик, рассадник и распорядитель этой мести. Его не столько вина, сколько беда состоит в том, что оно пытается зло не уничтожить, а лишь ограничить до времени. Уничтожить зло полностью может лишь пацифистское проявление любви и всепрощения к виновнику.

Если бы большинство людей на земле стали пацифистами, убийцы и насильники просто сошли бы с ума от бесполезности, бесцельности и бессилия. Их могильщиками стали бы неудовлетворенная агрессивность, вопреки внешнему упоению кровью любого количества жертв, с одной стороны, и возбужденная до высшей степени своего проявления от такой формы насилия над невинными людьми совесть, с другой. Поскольку же мы пытаемся бороться с ними при помощи физической силы, они продолжают процветать и благоденствовать, паразитируя на нашем чувстве мести.

Обратной стороной справедливости является поддержание в людях мести, заставляющей их вращаться по кармическому кругу ненависти. Примеров этому явлению не счесть, так что их можно обнаружить вокруг нас самих в любое время. Справедливость возмездия представляет собой элементарную степень мести, которая им освящается и санкционируется. Сделай человеку зло и тут же получишь зло в ответ, да еще и в несоразмерной причиненному вреду степени. Воздай за него злому человеку – и получишь в ответ снова-таки зло в лучшем случае соразмерное воздаянию. Но этого хватит для того, чтобы зло не только не исчезло, но и благополучно процветало в дальнейшем. Таков закон безблагодатной естественной  и основанной на одной справедливости жизни. Поэтому зло невозможно уничтожить злом, даже прикрытым одеждой справедливости.

Еще одной проблемой жизни, устроенной лишь на идее справедливости, является неспособность определения адекватной вины преступника, поскольку многие приговоры человеческого суда основаны если не на откровенной фабрикации вины «преступника», то на грубых ошибках органов правосудия. Очень часто преступников плодит сама система суда и исправительного наказания.

Человеческое (и даже христианское) правосудие не в состоянии определить подлинную степень вины преступника, тем более подвержено тенденциозным объяснениям его поведения и намерений. Здесь можно привести ставший классическим пример суда над Садамом Хусейном. Президента одной страны считают диктатором и судят только на том основании, что он неугоден правительству другой страны. Кто дал право христианам судить мир прежде времени? Это исключительное право Бога (Рим. 3:6). Апостол Павел относит это время к концу человеческой истории: «Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?» (1 Кор. 6:2). И тут же, когда речь заходит о религиозных спорах, Павел настаивает на том, что светский суд несовместим с христианским суждением. Не этому ли учил Христос, говоря: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете» (Лк. 6:37) в значении «не выносите юридический приговор». Ему вторит Иаков: «Не богатые ли притесняют вас, и не они ли влекут вас в суды?» (Иак. 2:6). Павел подытоживает: «Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога» (1 Кор. 4:5).

Вот каким должно быть отношение христиан к несправедливости этого мира. По этой причине они могут судить: (1) лишь духовным судом и (2) лишь друг друга и самих себя. Что касается участия христиан в «справедливых» войнах, то это исключено следующими словами Христа: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26:52). Христос сказал: «Все», исключив какие-либо условия этому запрету. В социальном преобразовании христиане призваны к пассивным способам борьбы, поскольку Господь повелел им: «Оставьте расти вместе и  то,  и другое». Слово «оставьте» означает бездействие.

В Новом Завете нет ни единого призыва к христианам принуждать неверующих людей ни к спасению, ни к социальному преобразованию мира. И то, и другое, они призваны осуществлять лишь мирными средствами убеждения, слова, истины, а не насилия, общепризнанного права или политических афер. Да и само пресловутое общепризнанное право есть фикция, поскольку даже христианское правительство, чтобы сохранить за собой власть, вынуждено прибегать к манипулированию общественным сознанием, которое всячески противится своей христианизации при помощи законных средств насилия. Неверующим людям выгодно христианское правительство лишь с земной перспективы, когда же оно начинает требовать от них для них невозможного, оно сразу же становится невыгодным. Вот почему христианское влияние на политику может и должно быть ограничено материальной сферой.

Однако материальное часто вступает в противоречие с духовным, и здесь христианскому правительству нужно делать выбор либо в сторону своей духовности, а значит отказа от необходимости достигать небесных целей при помощи насилия над невозрожденными людьми, либо в сторону своего обмирщения, а значит отказа от необходимости руководствоваться духовными целями для самого себя, а не только для невозрожденных людей. Балансировать между двумя этими возможностями равнозначно непрерывному попеременному переходу с одного в другой лагерь.

Справедливость в руках людей (в том числе и христиан) трудно различима от несправедливости, поскольку вершится весьма ограниченными людьми, подверженными большим слабостям и искушениям. В полном своем виде она возможна лишь вне политики, когда виновного обозначают, но отказываются наказывать, поскольку это обозначение должно быть подтверждено высшей инстанцией – Богом. А этого подтверждения никто из христиан иметь не может. Бог не дал им такой власти. Такая власть принадлежит лишь Церкви и применяется лишь внутри Церкви. Миром же правит исключительно Бог. Христианин в роли светского судьи принимает, т.о., на себя полномочия Бога. В лучшем случае если он судит как общенародный представитель, но он не может выполнять эти обязанности как ставленник Бога. Таким образом, становясь государственным служащим, христианин опускается на одну ступеньку ниже, отказываясь от своей христианской сущности. Теперь он не может только прощать, а должен еще и наказывать. Теперь он не может только призывать, а должен еще и принуждать. Теперь он призван повиноваться не только Богу, но и царю.

Кроме отсутствия новозаветной поддержки теория «справедливой войны» не может сохранить мир от войн. Мало того, она их только провоцирует. Поскольку в каждом справедливом насилии неизбежно присутствует большая доля насилия несправедливого, эта смесь насилий причиняет лишь ответную волну насилия. Мир недостижим при такой дислокации зла. Только полное миролюбие может обеспечить миру мир, но никак даже «справедливая» война. Простой житейский опыт учит нас, что мир достижим лишь при помощи уступок. При помощи любого насилия достигается и поддерживается лишь война, а не мир. Полное разоружение мирной страны сделает страну-милитариста бессильным.

Как Давид не смог бы достигнуть победы над Голиафом в одежде Саула, так подлинное христианское государство не сможет достигнуть мира на земле при помощи средств милитаризма. Само обладание оружием говорит о том, что миролюбие страны или отдельного человека неискреннее, неполное и легко обратимое в воинственность. Милитаристские подстраховки нужно отбросить как Петру меч, когда дело Божье должно совершаться исключительно при помощи Божьих суверенных средств (Ин. 18:11). Меч же в действительности не способен ни привести грешника к Богу, ни отлучить от Него праведника (Рим. 8:35), поскольку это – вопрос духовный.

Сегодня приходится констатировать очевидный факт: теория «справедливой войны», практически безуспешно осуществлявшаяся с начала сотворения мира, себя изжила. Она не то, что не способна сохранить мир от войн, она даже увеличивает опасность военных конфликтов, масштаб и концентрация которых не уменьшается, а только увеличивается. Несмотря на рост военной угрозы в наши дни, теория «справедливой войны» за последние десятилетия не сделала практически никаких успехов. К этой теме в последний раз обращались в Средние века.

Опираясь на рассуждения Августина, Фома Аквинский выдвинул три основных критерия для определения «справедливой войны»: 1) она должна вестись против тех, кто этого заслужил; 2) она должна преследовать благие цели или уничтожение зла; 3) она должна вестись от имени государства, а не частных лиц. Ни одно из этих требований не осуществимо в реальных условиях: 1) в современной войне гибнет гражданского населения больше, чем военных лиц; 2) уничтожение даже виновных людей не может считаться благой целью, а зло не уничтожается при такой войне, а лишь временно затухает; 3) войны, как правило, начинаются по инициативе исключительно глав государств без какого-либо согласования с мнением самого народа.

Джон Стотт, часто цитируемый нами и касающийся вопросов христианской морали, пишет о теории «справедливой войны» следующее: «Концепция “справедливой войны” предшествует христианской эре и уходит своими корнями к “священным войнам” Ветхого Завета и в некоторые греческие и римские этические учения. Это понятие было христианизировано Августином в IV-м веке, систематизировано Фомой Аквинским в XIII-м веке, получило дальнейшее развитие благодаря деятельности Франциско де Витория в XVI-м веке и одобрено большинством реформаторов. Сегодня с этим понятием соглашается большинство римокатоликов и протестантов. Это понятие выражали в различных формах, хотя обычно выделяли семь основных условий, а именно: формальное объявление войны как крайнего средства, справедливость причины, правильность намерений, пропорциональность средств насилия, неприкосновенность гражданского населения и разумные ожидания».[3]

Тут же он упоминает о необходимости достижения на такой войне уверенности в том, что «примененное в войне насилие пропорционально меньше того насилия, против которого направлена война, и, что общие результаты превысят потери войны». А также «за справедливыми причинами не должны стоять несправедливые мотивы, так что не должно быть никакой ненависти, враждебности или жажды мести». Все эти условия на деле являются только лишь красивыми словами, что и выдает всю голословность данной концепции.

С пацифистской точки зрения все ограничения мести или воздаяния врагу не достигают своей цели: под справедливый удар попадают невинные люди, а подлинные виновники его избегают. «Формальное объявление войны», «правильность намерений», «разумные ожидания» и прочие «благородные» самоограничения христианских милитаристов есть лишь косметическое укрывание чудовищного зла, с помощью которого они пытаются задушить другое чудовищное зло, не понимая, что только обостряют причины второго, фактически удваивая их. Вместо простой сдачи врагу, в результате чего от войны не пострадает ни один из народов, происходит то, что страдают оба. В этом смысле поведение двух или более милитаристских государств напоминает неуступчивость поссорившихся на улице детей, готовых за очередную «игрушку» (нефть или территорию) развязать страшную драку и сделать друг друга калеками или вообще погибнуть. Разговоры о войне как о «крайнем средстве», «лучшем из двух зол» и т.д. есть попытка прикрыть трудно выносимый для совести любого милитариста неблаговидный факт соучастия в этом же зле. Мало того, справедливое насилие менее эффективное оружие, чем идейно-моральное сопротивление злу. Первое зло лишь отсрочивает, второе уничтожает.

Единственное оправдание справедливой войне – это закон возмездия, давно отмененный Христом в Нагорной проповеди. Почему? Потому что реальное сдерживание насилия в «справедливой войне» также невозможно. «Плевелы» перемешаны с «зерном» так сильно, что уничтожая одно, приходится жертвовать другим. А что это за справедливость? В итоге сделать «справедливую войну» «меньшим злом» не получается. Справедливое насилие не делается справедливым от одних лишь разговоров о справедливости, не могущих реализоваться на практике.

Как ни крути, идет неадекватный размен, торговля жизнями во имя каких-то приземистых интересов. 60 миллионов людей стерла с земли Вторая мировая война – и кто что кому доказал, принимая в ней участие? Что добились ее участники? Уничтожения кучки виновников? Но какой ценой? Об этом страшно даже подумать, не то чтобы выразить словами. Даже в конце войны, когда уже было известно, что немцы ее проиграли, можно было бы предложить мир, чем требовать подписания ультиматума – и то сколько жизней можно было бы сохранить. Но здесь эта «справедливость» требовала осуществления своего идеала вопреки этому же идеалу. Почему не предложить врагу перемирие на полпути к победе? Нет, противнику просто не дают возможности не только сделать это, но и даже сдаться в плен. Побеждающий в схватке волк не загрызает ослабшего. Но то волк, а вот человек не только догрызет, но еще и станет издеваться над трупом.

Такая война оправданна с позиций справедливости, но не оправдана с позиций духовности, превосходящей эту справедливость. Подлинной же причиной ведения «справедливых войн» является не защита идеалов равенства и братства между людьми, а обесценивание обычной человеческой жизни до такой степени, что ее с готовностью отдают милитаристскому Молоху за материальные блага, не могущие вступать ни в какое сравнение с нею. Если бы президенту или члену правительства было предложено добровольно отдать свою жизнь за идеал войны, выдвигаемый им для ее оправдания, он бы с радостью променял свое материальное благополучие и любые блага войны за возможность жить даже в бедности, чем сделать это. По этой причине ответственные за развязывание войны лица предпочитают командовать другими, чем воевать самим. Фактически, каждый из подталкивающих других к войне, в тайниках души надеется, что останется жить за спиной или за счет других. И лишь совсем незначительному числу людей нравится такая «игра в русскую рулетку»: а может быть выживу.

Фактически анализ последствий «справедливых войн», в том числе и христианских, говорит об одном: вреда от них больше, чем пользы. Там, где есть победитель, там никогда не бывает мира, поскольку доволен один. Там, где нет победителя, довольны все. Историческая реальность такова, что самые благочестивые люди оказываются не способными для осуществления справедливого насилия, в их руках оно всегда несправедливо. Они не способны удержать свою месть в законных рамках и всегда выплескивают ее в несправедливых формах борьбы со злом. Побежденное зло оказывается лишь временно подавленным и ожидающим своего времени, которое же немедленно и использует, продолжая вращать порочный круг справедливой кармы. Если же сюда добавить известный факт, что зло не уничтожается при помощи зла, тогда для любого милитаризма не остается надежды на выживание в будущем.

 

2.2. Эффективность пацифизма в борьбе со злом.

Исторических примеров изменения сознания преступников в результате встречи с убежденными пацифистами или под влиянием пацифистского мировоззрения существует большое множество. Во втором томе мы приводили яркое свидетельство об обращении к Богу главаря разбойников Джорджа Клифтона, который под влиянием непротивления Джона Уэсли не только бросил свое преступное занятие, но и впоследствии стал одним из видных проповедников. Ниже мы приведем не менее убедительные доводы в пользу утверждения об эффективности пацифистского примера или влияния.

В отличие от пацифизма, милитаризм не способен изменить сознание преступника или убийцы. Пацифист же, проявивший уступчивость к врагу, тем самым заслуживает встречного к себе доверия. Это хорошо видно на примере встречи милитариста с пацифистом. «Какой смысл враждовать с пацифистом?» – рассуждает среднестатистический милитарист и сразу же отступает от своих первоначальных намерений за отсутствием мотива для конфликта. В качестве примера такого поведения формальных врагов можно привести некоторые детали из жизни такого известного в семнадцатом веке пацифиста, как Ян Амос Коменский.

Миротворчество Яна Коменского было настолько последовательным и
серьезным, что ему доверяли даже враги, которых в сознании самого этого пацифиста просто не было. Ярчайшим примером такого доверия его убеждениям является предложение о сотрудничестве такого ярого представителя католицизма во Франции, как кардинал Ришелье. Великий кардинал был готов предоставить опальному пацифисту полную безопасность и проживание в Париже и даже воспользоваться его знаниями в пользу своего государства. Этот факт является весьма поразительным на фоне общих католических преследований всех протестантов, из которого Ришелье сделал исключение лишь лидеру чешских братьев. Это значит, что если бы все протестанты стали непротивленцами, все религиозные войны в Европе бы прекратились.

Кстати, хотя Коменский отказал Ришелье, он довольно плодотворно поработал в лютеранской Швеции. А лютеране, как известно, весьма подозрительно относились к чешским братьям, считая их еретиками. И снова-таки он разработал учебную программу для Шведской академии и двадцать восемь лет прожил в польском городе, входившем тогда в шведское государство. Это еще один пример того, как непротивленчество ломает искусственные преграды, существующие между разными людьми.

И все же некоторые педагогические идеи Коменского позаимствовали иезуиты, применив их в собственном образовании. Узнав об этом, Коменский предложил иезуитам сотрудничество, но на этот раз от него отказались они, хотя и использовали его мультиязыковый учебник по латыни в миссионерской работе в Турции и Монголии. Здесь мы также видим положительное влияние идеи миротворчества на другое вероисповедание, хотя и проявленное косвенным образом. Кстати, осуждая ересь вальденсов, римско-католическое духовенство подспудно понимало, что делает это несправедливо. Поэтому неудивительно, что вскоре папа Иннокентий III приручил учение францисканцев, ничем существенно не отличавшееся от вальденства. Поэтому трудно решить, потерпел ли христианский пацифизм здесь поражение, илп осуществил большую победу.

Еще один пример миротворчества Коменского. Когда началась война между протестантскими державами Англией и Голландией, семидесятилетний педагог прибыл в Утрехт для того, чтобы примирить между собой противников. Для него война между христианами, да еще и протестантами, была одновременно и позорным, и немыслимым делом. Тогда же он написал трактат под названием «Ангел мира», который сейчас переведен на многие крупные языки мира, кроме, к стыду сказать, русского. Коменский предлагал поставить все войны вне закона, а все спорные вопросы решать на мирных конференциях. Чего стоит только одно его предложение: переделать все арсеналы оружия на библиотеки. Хотя лидеры враждующих сторон отнеслись к мирной инициативе Коменского скептически, основные идеи этого трактата легли в основание программ деятельности будущих как Лиги наций, так и ООН. Кстати, именно Каменскому принадлежит честь быть первым критиком работорговли, развернувшейся в Новом Свете в его дни. Таким образом, постепенно идеи пацифизма преображают нашу жизнь. И, напротив, самые справедливые разбирательства не достигают желанной цели примирения.

Какая возникает реакция у злодея на стремление других людей что-либо защищать? Дмитрий Павлий справедливо утверждает: «Теория о том, что одному можно, а другому нельзя — это конфликтная теория, так как в ее основу уже изначально заложен конфликт. Любое разделение всегда порождает конфликт и люди, придерживающиеся этой теории, порождают конфликт как внутри себя, так и вокруг себя. Согласно своей же собственной теории, они живут в постоянном конфликте с самим собой и своим окружением. Другое дело, когда человек сам отказался от чего-то, по этическим соображениям или практическим, но добровольно. А любой вынужденный отказ — это явление временное. Усугубляется все еще и тем, что наиболее громкие призывы отказаться от оружия звучат из уст тех, у кого этим оружием битком набиты все склады («Проповедуй то, что олицетворяешь и олицетворяй то, что проповедуешь» (Дэн Миллман)). Своей громогласностью они заглушают голоса тех, кто подходит к этой проблеме здраво и искренне, а лживостью своих «проповедей» подталкивают к совершенно противоположным тенденциям.

Конечно же, все в один голос уверяют в том, что оружие ему нужно только для защиты. «Но ведь то, что является предметом защиты, всегда будет подвергаться нападению.» (Джидду Кришнамурти). Согласно все тому же закону материализации мыслеформ, мир вокруг нас — лишь проекция наших желаний. И если вы акцентируете свое внимание на том, что что-то нужно защищать, вы тем самым заостряете внимание на том, что на это должны напасть. Чем больше нападают, тем больше вы думаете о защите, чем больше вы думаете о защите, тем больше начинают нападать. И нет этому ни конца, ни края. Видимо, именно это имел ввиду Христос, когда проповедовал непротивление злу и любовь к врагам. Также «вояки» заявляют, что оружие необходимо для поддержания мира и порядка. Снова не буду изобретать велосипед и процитирую Джидду Кришнамурти: «Несомненно, цель и ведущие к ней средства — это одно. Средства — это цель, единственная цель; не существует цели вне средств; цель определяется средствами; цель — не нечто отдельное, существующее вне средств. Насилие как средство достижения мира — это лишь продолжение насилия«» (см. http://www.delusion.ru/articles/war_and_peace.shtml).

Если же нет сопротивления, нападение ослабевает. Если мы отдаем преступнику материальные ценности без боя, это может сохранить нам жизнь. Зло наталкивается на добро и лишается своей силы. У преступника исчезает желание достигать чего-либо при помощи силы. Он привык бороться с силой, но не знает, что делать с бессилием, если оно добровольно и не управляется животным страхом. Перед таким оружием он отступает и прекращает борьбу. Если же пацифизм обладает таким действием, пусть даже не в стопроцентном выражении, тогда почему его всегда считают неэффективным в конфликтных ситуациях. Это предубеждение приписывается пацифистам часто умышленно, чтобы дискредитировать их убеждения, однако оно не имеет под собой достаточных оснований. В большинстве случаев злодей отступает перед пацифизмом, а не насилует его дальше. Это значит, что зло, в конечном счете, либо исчезает полностью, либо значительно ослабевает в своей агрессивности. И отделаться от этого аргумента милитаристам непомерно трудно.

 

2.3. Неадекватность количества жертв размеру извлеченной пользы.

Как известно, война способна обогатить лишь третью сторону, поставляющую оружие двум враждующим. Самим же противникам она несет только разруху, голод и смерть. В этом смысле, как выразился Джаннетт Ранкин, «выиграть войну так же невозможно, как невозможно выиграть землетрясение». В современных условиях кроме непосредственных жертв боевых действий, среди которых на одного убитого приходится в среднем четыре раненых или инвалида, тяжело страдает также и гражданское население, несущее на себе экономическую тяжесть войн. Наконец, во время войны богатые люди высасывают из бедных последние силы путем заоблачного поднятия цен на продукты и товары первой необходимости.

Здесь нам полезно будет вспомнить официальную статистику количества погибших в войнах людей за последние четыре века: 17-й век — 3 300 000 человек; 18-й век – 5 200 000 человек; 19-й век – 25 500 000 человек (сюда включены данные по Китаю: за 14 лет Тайпинского восстания погибло как минимум 20 млн. человек); 20-й век – Первая мировая война унесла 17 млн., а Вторая – уже 64 млн. человеческих жизней. Количество погибших в последней мировой войне среди гражданского населения сравнялось с числом погибших в боях, достигнув катастрофической цифры – 28 млн. человек. Ранено и искалечено 110 млн. Помимо двух мировых войн в двадцатом веке во всем мире произошло более 900 военных конфликтов, жертвами которых стали 120 млн. человек, 400 млн. — искалечено. Итого, двадцатый век принес с собой свыше 200 млн. жертв всех войн.

Считается, что в течение пяти тысяч лет человеческой цивилизации в пламени войны погибло более 4 млрд. человеческих жизней. Но что человечество приобрело от этих потерь? Ровным счетом, ничего. Напротив, оно отбросило свое развитие на века назад, лишившись огромного числа трудоспособного населения. Даже одна человеческая жизнь стоит больше, чем огромные богатства, сулимые военным насилием. Люди должны научиться обходиться без войн. Они должны всеми своими силами бороться против возникновения и продолжения этих страшных явлений человеческого существования. Они должны научить новые поколения людей ненасильственным мерам пресечения военных конфликтов.

Очень важно понять, кому нужны войны? Они совершенно не нужны простым людям, поскольку несут им смерть и неисчислимые страдания, но абсолютно нужны политикам, обогащающимся на войнах. Например, действующий в Украине президент Петр Порошенко удвоил свои доходы только за первый год военного вторжения России в эту страну. Именно политики обманывают людей тем, что называют себя «слугами народа», тогда как в реальности они являются их полноправными господами. Именно политики готовы во имя своих геополитических интересов бросать в топку войны десятки и сотни тысяч своих соотечественников. Например, текущая война России против Украины была организована в целях пресечения возможности последней экспортировать на Запад сланцевый газ, обнаруженный в районе города Славянск. Чечня, Грузия и даже Сирия оказались местами вторжения российских войск лишь по той причине, чтобы лишить Запада других каналов поступления газа, кроме российского.

Это значит, что борьба против войн должна подразумевать собой также и борьбу против собственных правительств, т.е. против государства как такового. Вернее, для того, чтобы избежать втягивания страны в боевые действия, современное демократическое государство следует децентрализовать и лишить его права мобилизовать людей на войну. При этом таким правом должен обладать только сам народ, выступающим за проведение референдума, а не президент или парламент, управляемые собственными интересами. Как известно инициаторы войн никогда в них не участвуют, поэтому ожидать от них миролюбия не приходится. До тех пор, пока все население страны не возьмет под свой контроль право объявлять войны, у него нет и не  может быть никаких гарантий жить под мирным небом.

Проблема невыгодности войн ставит сторонников идеи «справедливой» войны в неловкое положение. Защищаясь, обычно они оперируют идейными причинами, однако последние все меньше и меньше принимаются простым народом в качестве оправданной причины развязывания и ведения войн. Данное обстоятельство разбило лагерь «справедливых» милитаристов на несколько разновидностей, о чем мы также хотели бы кратко рассказать.

Христианские милитаристы пытаются различать два значения слова «враг» в латинском языке: «личный враг» — inimicos, а общественный или военный враг – hostes, однако такого различия нет в древнегреческом языке. По этой причине в Вульгату прокралась ошибка, которую туда ввели умышленно церковные власти. Греческое слово «эх(т)рос» означает «враг», «ненавистник» и не имеет эквивалентов или семантических разветвлений. Этим словом назван даже сатана (Мф. 13:39), в борьбе с которым христиане также не могут использовать любые средства (Иуд. 9). Если же Христос различал оба эти значения слова «враг», тогда почему Он не уточнил значение этого слова в Своей «Нагорной проповеди»?

Христианские милитаристы утверждают, что «пацифистские» утверждения Христа следует понимать только в личном, но не в общественном смысле. В таком случае эти слова Христа должны были бы означать то, что Ветхий Завет повелевал «ненавидеть» лишь врага личного (Мф. 5:43). Однако в реальности ветхозаветная заповедь «не убий» относилась лишь к общественному преступнику, но к не личному врагу. Следовательно, противопоставляя этой заповеди пацифистскую, Иисус скорее говорил о прощении любого врага: и общественного, и личного. И если Он не отличал этих врагов друг от друга, то по какому праву можем делать это мы?

Милитаризм, как и пацифизм, имеет несколько разновидностей:

  1. Освященный милитаризм (государство является глашатаем воли Бога в вопросах войны и мира, повиновение ему равнозначно повиновению Богу). У христиан нет основания считать, что государство способно адекватно осуществлять Богом назначенную ему роль «Божьего слуги». Очень часто оно вмешивается в «Божье», превращая его в «кесарево».
  2. Парадоксальный милитаризм (христианин как слуга Бога должен искать мира, но как слуга государства должен воевать с врагом). В данной позиции нет ясности, какое отношение христианин должен иметь к своему врагу, какое различие между врагом личным и государственным, как можно совместить друг с другом столь противоречивые требования.
  3. Умеренный милитаризм (христианин должен всячески избегать войны, насколько это возможно).
  4. Безразличный милитаризм (войны нужно принять как данность, которой избежать невозможно).

Популярно взгляды безразличных милитаристов высказал автор сайта «Реальность и иллюзии» Дмитрий Павлий: «Хоть я по натуре и пацифист, и считаю, что лучший путь разрешения конфликтов – это мирный путь. Но тем не менее, отстаивая и защищая свою философию, свои взгляды, свои принципы, свою жизнь — мы, тем самым, защищаем Бога, Который нас ведет, и Который нас создал такими, какие мы есть. Просто не надо ненавидеть врага. Не надо держать ненависти в сердце. Ведь мы не держим ненависти и злости по отношению к таракану, которого прихлопываем тапком. Точно так надо поступать и с врагом. По возможности изолировать его, если нет, то ликвидировать, но при этом сохраняя любовь. Это не их вина, что на данном этапе развития они не могут мыслить иначе. И если в какой-то точке времени и пространства наши дорожки пересеклись — значит («на все воля Божья») так надо было. Значит, надо было получить свой урок как врагу нашему, так и нам» (см. http://www.delusion.ru/cgi-bin/articles/article.pl?brow=ok&page=1&link=1).

Тот же автор развивает свою мысль о войне защитной и нападающей: «А вообще, если говорить о защите, то те, кто хоть немного знаком с военным делом, знают, что самая эффективная защита — это нападение. Сицилианская защита это и есть защита с переходом в нападение. Если уж защищаться, то защищаться эффективно, ну кто это будет отрицать. И даже адвокаты знают, что легче защищаться, если у тебя есть компромат на обвиняющего, с помощью которого на него же можно и нападать. И защиту они часто выстраивают опираясь на нападение. Поэтому где находится граница между защитой и нападением сказать трудно» (там же).

Помимо своей непрактичности, еще одной проблемой христианского милитаризма, опирающегося на идею «справедливой» войны, является весьма слабая поддержка со стороны Писания. Один из авторов по данной тематике, отвергая возможность оперирования тезисом о «войнах Господних», признает эту проблему: «Более безопасное основание предлагается в учении апостола Павла о государстве в Рим. 13:1-7 и его контексте. Последний фактически выражен в стихах о любви к ближнему, самому же тексту предшествуют указания о любви к нашим врагам (12:14-21), а за ним следует заявление о том, что любовь никогда не причиняет вреда ближнему (13:8-10). Таким образом, мы сталкиваемся со сложной проблемой экзегетики. В частности, окончание 12 главы Послания к Римлянам противоречит началу 13 главы того же Послания».[4]

Примечательно, что данный автор все же предпочитает опереться на Ветхий Завет, если не на «войны Господни», то на принцип «око за око»: «Нет ничего аномального в христианах, которые служат в полиции и в тюремном обслуживании, которые являются политиками, судьями или государственными советниками, потому что христиане поклоняются Богу, который является Справедливым, и следовательно посвящены цели достижения справедливости».[5] Уважаемый автор не смог понять, что Павел говорит здесь о естественных функциях начальника как Божьего слуги не в абсолютном смысле, а в относительном. Начальник использует меч правильно лишь иногда, а не всегда. По этой причине речь в данном тексте идет не о возложенных на власти Богом правах, а о возможности того, что иногда они могут становиться слугами Божьими. Это не указание на Божье освящение государства, а возможность совпадения человеческих целей с целями Божьими. Вот почему Лютер понимал этот текст как запрет на участие христиан в наказании делающих зло. Это не их задача, а только властей. Павел призывал римских христиан ни к наказанию преступников, ни к противлению властям, он говорил о повиновении начальству как власти от Бога, между тем указывая, что подлинным возмездием занимается исключительно Он Сам (Рим. 12:17, 19; ср. 1 Пет. 2:23).

Не останавливаясь долго на данных стихах, современные милитаристы вырывают из контекста разрозненные (обобщенные или мимоходные) тексты Нового Завета и сразу же от сугубо библейских доводов переходят к богословским аргументам. Так, вместо учения Христа о непротивлении злу (а точнее злому) Августином была введена в церковное право идея «справедливой войны», заимствованная у Платона («Государство»). С легкой руки этого отца церкви к светским и языческим причинам войн добавилась и христианская – самая строгая. Отсюда Крестовые походы, инквизиция, «священные войны», сговор Лютера с немецкими князьями, диктатура Кальвина в Женеве, Джона Нокса в Шотландии, Оливера Кромвеля в Англии и т.д.

Правда, еще Амвросий Медиоланский различал две основные формы несправедливости: чинить неправду самому и допускать, чтобы ее чинили другие, не принимая под защиту тех, кому она угрожает. Из этого заимствованного у греческих философов положения он сделал вывод, что есть войны, не вести которые есть грех, поэтому долг Церкви как хранительницы справедливости определять какая война является праведной, и какая неправедной. Определение Амвросием христианского отношения к войне было важным для определения отношения христианина к политике вообще, поскольку война является крайней формой политических столкновений.

Разумеется, христианская «справедливая война» мало чем отличалась от подобных же секулярных воззрений на войну. Идеи Платона о справедливом государственном устройстве получили свое продолжение в практике Макиавелли и идеологии колониальных завоеваний Томаса Гоббса, удачно называвшего государство «левиафаном». Ну а здесь рукой было подать до «философии войны» германской нации (Клаузевиц, Мольтке, Ницше, Штейнметц, Шпенглер). Все эти лица, включая и самого Гитлера, говорили о справедливом общественном устройстве, которым и оправдывали любую войну. Как и следовало ожидать, христиане от них сильно не отстали – стратегия ведь та же. Не могут же быть христианские ядерные боеголовки гуманнее нехристианских?

Какое наследие «священных войн» имеем мы сегодня? Христиане сегодня готовы стать у руля не только отдельного государства, но и всего мира, приписывая себе право указывать остальным людям как им жить, так и не поняв важности моральных средств решения земных проблем, находящихся в новозаветном учении Христа о непротивлении злу и отделении церкви от государства. Справедливость, за которую ратуют сегодня христианские милитаристы, представляет собой часть уже отринутой Христом ветхозаветной теократии. Между тем кому-то уроки истории не принесли пользы, так что идеи христианского милитаризма пропагандируются в настоящее время с особым энтузиазмом.

Какую же пользу нам принес христианский милитаризм? Процветание протестантских стран? Так в этом вопросе лидируют вообще не они, а евреи. И причем здесь Бог, когда Он в Новом Завете не подтвердил ветхозаветного правила вознаграждения верных материальным благополучием (1 Тим. 6:5)? А когда ошибочна теория, ошибочной становится и практика. Современные христиане настолько прижились на земле, что теперь ради ее благ они готовы воевать до смерти, позабыв о своих духовных задачах. Итак, христианский милитаризм не принес никакой пользы ни христианству, ни миру. Он всегда неоправданно присваивал себе права, принадлежащие исключительно Богу.

Среди особо проблемных вопросов христианского милитаризма числятся следующие: Какая война может иметь высшую религиозную санкцию? Обязан ли христианин защищать свою Родину с оружием в руках, или ему нужно избирать иные методы борьбы? Как следует христианину относиться на войне к неприятелю, в том числе к раненым, пленным, гражданскому населению? Насколько допустимо ему применять на войне мародерство, хитрость, подлоги, провокации, слежку, шантаж, обман и т.п.? Кто в государстве имеет право и должен нести ответственность за вступление в войну: президент, парламент, референдум, лидеры церкви или представительные церковные органы?

Те ответы, которые предлагают сторонники христианских войн, выдают в них мягко говоря неполноценных христиан, а иногда даже и невозрожденных людей, поскольку как те, так и другие на деле уповают лишь на свою плотскую силу. Они не готовы уступить противнику, что, к примеру, на личном уровне является ярким признаком христианина. Они не способны увидеть в угрозе войны особое допущение Божье, санкционирующее возможность сдачи врагу (2 Пар. 36:12-13; Иер. 38:17-18). Именно по этой причине апостолы Павел и Петр призывали к повиновению любой власти: добра ли она, или зла (1 Пет. 2:13-14; Рим. 12:14,17-13:8). Бог – Единственный вершитель международной политики, и это право Он не передавал христианским политикам, так что они не могут претендовать на то, что обладают особым даром распознавания Божьей воли по военному вопросу.

Библия учит нас тому, что в основании войн лежит испорченная человеческая природа, а не экономические или политические интересы отдельных наций или лиц. Она убеждает нас в том, что ничем невозможно оправдать убийство одного человека другим. Даже предотвращая опасность другого убийства можно сделать больше зла, чем не делая этого, поскольку враг обычно угрожает жизни лишь вооруженным людям. Библия учит, что не дело церкви вмешиваться в политику (Мк. 12:17; Ин. 18:36), поскольку кесарево не нужно Богу. Наконец, она прямо осуждает любое насилие человека над человеком, тем более со стороны христианина (Мф. 13:24-30,36-43; Ин. 12:47; 15:18-20; Иуд. 9; Гал. 1:8-9; Тит. 1:9-11).

Таким образом, и в теоретическом, и в практическом плане христианин имеет доказательства неспособности мирного устроения мира (это не тавтология) на основании одного принципа справедливости. Если исключить из нашей жизни необходимость проявления безусловной любви и прощения, то наше общество будет до бесконечности продолжать свои разборки о том, кто прав, а кто нет. И даже если кто-либо сможет добиться значительного перевеса в этом споре, уверенности в справедливости этой победы всем остальным участникам дискуссии это не добавит. Мир так и останется балансировать на грани войны и мира, а цель его успокоения так и окажется недостигнутой.

 

2.4. Непоследовательность антивоенного движения.

Антимилитаристы – это те же милитаристы, только отказывающиеся воевать в «несправедливых» войнах. Антивоенное движение или антимилитаризм имеет одно внутреннее противоречие, не позволяющее пацифистам достигнуть с ним полной гармонии. Речь идет о том, что антимилитарист ведет себя в условиях ведения сомнительной, как мы показали выше, «справедливой» войны, как обыкновенный милитарист, тогда как в условиях очевидной «несправедливой» — как обыкновенный пацифист. Поскольку же достигнуть не полной, а хотя бы приемлемой справедливости на любой войне невозможно, ему следовало бы быть пацифистом всегда, но он, мучаясь в своей совести, продолжает вести «справедливую» войну. Получается, в целом он отвергает несправедливые войны, но признает несправедливую тактику их ведения и т.п.

Когда милитариста призывают на воинскую службу, либо он нанимается в армию добровольно, он не может заставить свое начальство признавать только «справедливые» войны, поскольку даже в защитной войне полно несправедливости. Как же тогда он умудряется отвергать целиком ничем не оправданную войну, в то же самое время допуская ничем не оправданные методы ведения защитной войны. Действительно, даже защитная или самая «справедливая» война по своим средствам ничем не отличается от захватнической «справедливой» войны. Просто она совершает зло не первой, а лишь в ответ на зло. Такая справедливость не может принести враждующим странам мира. И в этой непоследовательности состоит основная проблема любого антимилитаризма.

Обычно приводится три богословских причины для обоснования «справедливого» милитаризма (по аналогии с Божьими целями):

  1. Христиане призваны осуществлять справедливое возмездие злым людям;
  2. Христиане должны защищать униженных и притесняемых;
  3. Христиане призваны преображать злой мир.

Поскольку христиане призваны быть исполнителями Божьей суверенной воли в этом мире, им важно знать ее содержание. Поскольку все эти задачи является, прежде всего, целями Бога, они также призваны быть соучастниками в их осуществлении. Об этом же говорят образы «света» и «земли», которым уподобляет Христос Своих последователей в этом мире.

Давайте теперь присмотримся к этим основаниям христианского милитаризма более внимательно. Чем же занят Бог? Он прощает людей или их наказывает? Явно принцип стопроцентного возмездия Он к ним не применяет, по крайней мере до суда у Белого Престола. Защищает ли Бог униженных? Да, но иногда Он ожидает от нас добровольного перенесения унижения. Если это так, то в таком случае мы должны принять страдание как с Его рук. Наконец, как Бог добивается преображения мира? Мы не видим, чтобы Он это делал при помощи насилия, по крайней мере в Новом Завете.

Должен ли достигнуть этот мир полного преображения при посредстве Церкви? Нет, если бы это было так, тогда Второй Приход Христа на землю был бы излишним. Мы не можем достигать преображения пораженных грехом социальных условий этого мира без опоры на Божье преображение сердец, которое оказывается делом добровольным и не допускающим какого-либо насилия. Разумеется, пацифисты допускают возможность частичного преображения мира в форме достижения между народами полного мира, что может и должно быть достигнуто при помощи «естественной» благодати и Общего Откровения Бога.

Итак, все причины оправдания христианского милитаризма, имеют библейские противовесы. Мы можем считаться с ними лишь на определенных условиях: первая ограничена задачей обличения различных форм зла без применения насилия; вторая обусловлена необходимостью перенесения верующими добровольного страдания от вершителей зла вплоть до мученичества; третья подчинена цели частичного влияния на сознание неверующих людей. Все эти социальные цели христианина обусловлены принципом непротивления, выступающим в качестве средства их достижения.

Следовательно, обличая злой мир, защищая униженных и притесняемых, а также добиваясь изменения в поведении самих делателей зла, христианин призван делать это исключительно при помощи слов истины и любви, а не посредством принуждения узаконенного или неузаконенного государством или волей народа. Несомненно, истина и любовь при таком подходе продолжают находиться в определенном напряжении, между тем в области практического применения принципов справедливости для неверующего мира истина уступает свое место любви и непротивлению.

Осознавая необходимость увязки миролюбия Христа с воинственностью своей теории, некоторые сторонники христианского милитаризма прибегают к странным богословским построениям. Например, православный автор Наталия Нарочницкая пытается выйти из затруднительного положения путем разграничения небесного миролюбия с земной борьбой: «Мир, который провозглашает и дарует своим Пришествием Христос — «не от мира сего», это отнюдь не мир между людьми или народами, но вертикальный мир между человеком и Богом: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так как мир дает» (Ин. 14:27). Тем же, кто ожидает от Сына Божия безоблачного счастья и дара мира горизонтального, невозможного в силу греховной природы человека и его гордыни, Христос недвусмысленно поясняет: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34). Меч принесен не для обретения мира от мира сего, но ради обретения метафизического мира, для достижения которого человек, идя правым путем — с помощью Господа, не должен уклоняться от борьбы против зла, неправды и несвободы в себе и вокруг себя. Поэтому «миротворцы» из Нагорной проповеди — это не пацифисты, а приводящие мир в соответствие с божественной истиной В противном случае, если бы мир означал горизонтальное измерение, оно обязывало бы христиан полностью капитулировать перед всяким натиском зла, лишь бы обрести земной материальный мир и комфорт».[6]

В такой интерпретации получается, что Христос принес меч в межличностные и социально-политические отношения, а мир – в сферу духа каждого индивидуума. До чего же изворотлив милитаризм, что в целях самооправдания способен перевернуть учение Христа с ног на голову. Вместо миролюбивого характера социальной христианской жизни, он делает ее полем непримиримой борьбы, и, наоборот, вместо защиты христианской исключительности в деле формирования мировоззрения людей он говорит о трансцендентном мире отдельной личности. По данной теории получается, что справедливость нужно устанавливать на земле, а мир оставить для вечности, при этом первая должна устанавливаться исключительно при помощи насилия, а второй вообще должен быть отстранен от земной истории и к межличностным отношениям вообще не применим. Как видим, данная теория настолько смела, насколько и кощунственна, поскольку переиначивает смысл учения Христа до наоборот.

В Новом Завете мы не найдем субъективистской трактовки миролюбия. Даже идея спасения вместе с его юридическим содержанием (прощением грехов) имеет и явно реальный смысл (освобождение от власти греха). Мир имеет как вертикальные отношения (с Богом), так и горизонтальные (с другими людьми), которые Писания не различает никоим и тем более радикальным образом. Христос принес на землю именно «мир между людьми или народами», который желает воплотить именно в этом несовершенном мире. Этот мир подлежит не бесконечному братоубийственному противостоянию, а осолению и освещению миролюбием Христа.

Таким образом в моральном учении Христа мы видим полную противоположность попыткам сделать христианское миролюбие чисто субъективистским или трансцендентным, т.е. не связанным с этим миром напрямую. Христос объявил войну не социальному злу,  а личному, который называется грехом. Что же касается зла социального, то Христос достигает цели его ограничения (не уничтожения) ненасильственными средствами воздействия.

Принцип пацифизма Христа одинаково относится как к личному врагу, так и к общественному. Подлинное проявление миролюбия Христа воплотила в себе только Церковь Христова, частичное же его выражение ожидает весь мир. В этом порочном и греховном мире идет духовная борьба, которая должна увенчаться миром между народами. На земле должно наступить время, когда «волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком… и лев, как вол будет есть солому, И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи» (Ис. 11:6-8). Все условия для этого уже были созданы Христом на Голгофе, где, кроме многого другого, был показан образец бескорыстной и жертвенной любви как способ достижения людьми счастливой жизни. Практикуя этот способ, человечество может полностью избавиться от такого отвратительного явления, как война.

 

2.5. Отсутствие победителей в атомной войне.

Безысходность идеи «справедливых» войн самым ярким образом показало создание учеными мира супергубительного оружия – атомной бомбы. Размеры поражения этого оружия стали сегодня таковы, что в разразившейся атомной войне уже не будет победителей, поскольку те, кто якобы себя считают таковыми, погибнут от радиоактивного излучения, т.е. так же, как и их враги, лишь месяцами позже. Тогда стоит ли затевать столь самоубийственную войну вообще? Христианских милитаристов этот вопрос вводит в шок.

Действительно, если и допустить какую-то возможность ведения «справедливой» войны традиционными видами вооружения, то при использовании оружия массового поражения (химического, ядерного или биологического видов вооружения) никакой справедливости достигнуть невозможно. «Эти три вида оружия (ядерное-atomic, биологическое-biological и химическое-chemical) иногда называют оружием “ABC”, что несомненно представляет собой наиболее ужасный алфавит, когда-либо известный человечеству. Изобретение и усовершенствование оружия АВС, особенно ядерного, радикально изменили контекст, в котором мы думали о нравственности войны; это бросило вызов уместности теории “справедливой войны” – утверждает англиканский богослов Джон Стотт.[7]

«Война все еще может иметь справедливые причины развязывания и справедливые цели, но когда речь идет о применении макрооружия (“стратегического” или “тактического”), не может быть никакой разумной перспективы в достижении справедливой цели войны (так как в ядерных войнах нет победителей), так же и средства не будут уже справедливыми, так как ядерное оружие не является ни пропорциональным, ни дифференциальным, ни контролируемым. Миллионы мирных жителей будут убиты. При ядерном разрушении может быть пролито много невинной крови. Именно поэтому христианское сознание должно объявить применение недифференциального ядерного оружия, а также химического и биологического, безнравственным. Ядерная война никогда не может быть справедливой. Как заявили Президенты Рейган и Горбачев в Женеве в 1985 году: “Ядерную войну невозможно выиграть, и поэтому она не должны быть развязана”» (там же).

В связи с данной проблемой Британский Совет Церквей на Ассамблее 1980 года вынес следующую резолюцию: “Развитие и развертывание ядерного оружия привело к возникновению новых серьезных этических вопросов для христиан. Из-за того, что ни одна цель его применения не может оправдать разрушения, которое оно приносит, и из-за того, что последствия его применения в настоящем и будущих поколениях совершенно одинаково сказывается как на военных, так и на гражданских лицах, использование этого вида оружия полностью противоречит требованиям так называемой справедливой войны”.[8]

Сторонники «справедливой» войны попали в весьма неловкую ситуацию невозможности пресечь агрессора, использующего ядерное оружие, при помощи справедливых средств и целей. Об этом говорилось в одном из неофициальных документов Англиканской церкви: «Мы считаем, что сама теория справедливой войны исключает применение ядерного оружия, и сомнения в этом будут лишены здравого смысла. Ущерб, нанесенный гражданским лицам… опустошение окружающей среды, а также угроза жизни еще нерожденным поколениям – все эти факторы делают ядерное оружие недифференциальным, а саму ядерную войну почти неизбежно диспропорциональной. То зло, которое будет причинено ядерной войной, будет намного превышать любое зло, которое эта война намеревалась предотвратить, и кроме того, пострадают люди, которые не будут иметь никакого отношения к военному конфликту… Мы посчитаем свою презентацию работы провалившейся, если не доведем до вашего сведения ясно, что справедливые намерения не могут осуществляться методами ядерной войны”.[9]

Однако возникает закономерный вопрос: «Если для того, чтобы остановить агрессора, нет иного пути кроме несправедливого, тогда как же с ним воевать?» Христианские милитаристы боятся этого вопроса, поскольку любая попытка сделать это сразу же выдаст в них милитариста, а не пацифиста. Впрочем, умеренная часть милитаристов, как и Джон Стотт, решительным образом распрощалась с идеей «справедливой» войны и стала на путь так называемого ядерного пацифизма. В выпущенной ядерными пацифистами книге под названием “Новый Завет Аболиционистов” находится следующий призыв ко всем христианам: “Неограниченное по насилию, недифференциальное по жертвам, неконтролируемое по разрушительной силе, ядерное оружие привело человечество к историческому перекрестку. И, как никогда в истории, альтернативами являются либо полный мир, либо полное разрушение”. Того не замечая, ядерные пацифисты подтвердили принцип традиционного пацифизма: зло не уничтожается при помощи зла. А следовательно, бороться со злом нужно не при помощи международных законодательных норм или угроз, а при помощи убеждений.

Несостоятельно намерение некоторых даже ядерных пацифистов сберегать атомное оружие в целях устрашения противника. Хотя между хранением и использованием ядерного оружия имеется определенное различие, тем не менее оба эти варианты выходят за рамки принципа, согласно которому если какое-либо действие является безнравственным, то и активная угроза совершить его тоже безнравственна. Этим подходом невозможно убедить противника (даже потенциального) в своем миролюбии, поэтому угрозу использования любого оружия пацифисты отвергают самым решительным образом. Мало того, первоочередной парламентской задачей пацифизма является сокращение, а затем полное прекращение производства любого вида вооружений односторонне или совместно с другими ведущими промышленными странами при обеспечении надлежащих средств контроля за этими процессами.

Пацифизм как раз и силен именно тем, что отказывается от применения оружия именно в одностороннем порядке. Да, он рискует в случае попадания на недостаточно терпимого противника, однако всегда в лагере последнего найдет силы, могущие защитить его от неоправданного применения силы. Даже если не произойдет и этого, принцип односторонности должен соблюдаться даже ценой больших жертв. Правительства должны выбрать в качестве сдерживающей противника меры либо свое миролюбие с гарантом в виде отказа от применения силы, либо голословное хранение «на всякий случай» средств применения этой силы.

Отношение к нам противника во многом будет зависеть от его уверенности в отсутствии угрозы с нашей стороны. В чем же мы хотим убедить противника: в своей готовности ответить ему на неразумное поведение силой или предупреждающим прощением и желанием достигнуть мира любой (разумеется, политической) ценой. Иного, чем полный и односторонний отказ от применения силы, способа примирения христианского идеализма с христианским реализмом не существует. Станем мы реалистами – потеряем христианскую трансцендентность, примем идеализм, должны потерять привилегии секулярного реализма.

Традиционные пацифисты неохотно рады появлению ядерного пацифизма и хотя стремятся наладить с ним тесное сотрудничество, однако не могут остановиться перед тем, чтобы не призвать мир к всестороннему и всеобщему разоружению. Пора уже сказать «нет» не только испытанию и распространению ядерного, но и любого вооружения. Пора уже начать сокращение любого вооружения в мире, а не только ядерного, химического и биологического. Если война есть зло хоть в каком-то виде, месте или времени, значит она есть зло в любом виде, везде и всегда. Так же как был положен конец гладиаторским боям, поединку дуэли, рабству, «Холодной войне», так же должен наступить конец вообще любой войне. Все условия для этого уже сложились: множество людей даже из враждующих стран не хотят воевать, отказываясь платить налоги на военные цели, обеспечение боеготовности армий стало экономически невыносимым, все страны мира открыты для международного контроля над процессом уничтожения своих вооружений.

Нужно не принимать обязательства по неиспользованию вооружения, а просто его уничтожить, без каких-либо громких заявлений. Наилучший способ национальной защиты со стороны военных лиц – это снятие с себя воинских мундиров и переход на мирное служение своей стране. Украина избавилась от ядерного оружия, и это помогло ей не тратить громадные суммы денег на его производство и обеспечение боевой готовности. Ее примеру могут и должны последовать и другие ядерные страны. Выполнив программу минимум – полное ядерное разоружение, можно будет приступить к программе максимум – полная конверсия армий и военных заводов. Первыми здесь должны стать самые милитаристские страны, поскольку остальным сделать это легче. Военщина – слишком большая роскошь тем более для слабых в экономическом отношении стран.

Начинать программу разоружения нужно с уничтожения ядерных боеголовок и их носителей, а не с перевода их в нерабочий режим или консервацию. Даже развитым в экономическом отношении державам весьма опасно держать у себя ядерное оружие. Время разрушает все защитные механические конструкции, поломки в оборудованиях дают о себе знать все чаще и чаще. Люди воспринимают это с беспокойством, понимая, что живут на пороховой бочке. Если случаются аварии даже на атомных электростанциях, то что говорить о безопасности хранения ядерного материала и его отходов. Системы противовоздушной ядерной обороны («защитный противоядерный колпак») крайне неэффективны и способны кое-как защитить лишь весьма ограниченные регионы страны. Поскольку контролировать производство ядерного вооружения фактически невозможно, когда-то ядерное нападение произойдет, так же как сегодня происходят несанкционированные ядерные испытания. Сумеют ли тогда ядерные пацифисты воздержаться от встречного ядерного залпа? Дай Бог, чтобы сумели, но лучше, чтобы не случилось ни одного из них.

Если бы ядерное оружие было уничтожено на всей Земле, и была бы разработана совершенная система контроля над его производством, то и тогда христианским пацифистам оставалось бы еще много работы. Важно отметить, что претензия христиан на исключительное право определения «справедливости» в деле разрешения конфликтов среди правительств различных стран является опаснейшим очагом международной напряженности. Здесь можно вспомнить крестовый поход президента Вильсона, предпринятый в целях «сделать мир надежным для демократии», который вверг США в Первую мировую войну. Среди недавних свидетельств можно привести публичные заявления бывшего госсекретаря США Мадлен Олбрайт относительно внешнеполитического курса администрации Джорджа Буша. Весьма печальный факт: религия, призванная быть инициатором мира, является религией нагнетания вражды и ненависти между различными группами, нациями и религиями людей. Причина тому — подмешивание к чисто религиозным целям меркантильных интересов экономического и политического характера, собственно нарушение Христовой заповеди об отделении «Божьего» от «кесарева».

Действительно, христиане не могут быть безучастны к земной судьбе мира. Их «свет» и «соль», между тем, говорят о таком характере этого участия, который бы не противоречил духовной сущности миссии Христа и Его последователей в мире. Активные пацифисты переадресовывают эту часть возражений милитаристов абсолютно пассивным пацифистам. Связь церкви с политикой или государственной идеологией, которая никогда не может быть христианской, только вредили делу Божьему. Из-за покровительства Лютера немецкими князьями Лютеранская церковь оказалась подчиненной государству, что через несколько веков привело к развитию нацизма, вылившись в мировую катастрофу. В Англии Церковь также была подчинена королю. К чему это привело? Да, протестантам это помогло защититься от Римского Папы, снова-таки вступившем в преступный союз с императором Священной Римской империи. Однако, спасшись от религиозной диктатуры, протестанты оказались во власти светской. Если Папа еще и имел какую-то свободу от светских властей, то протестанты потеряли ее надолго.

Мало того, протестанты реформатского крыла пытались внедрить в мирские законы страны христианские нормы, предназначенные для христиан, а не неверующих людей. Этой идеи придерживались также Отцы-пилигриммы Америки, пытаясь создать новый вариант духовно-административной диктатуры. Результат? Мыслящая интеллигенция воспротивилась этой духовной опеке и перестала доверять такому христианству, влияя соответственным образом и на все общество. Она увидела здесь нечистоплотность духовенства, лишь прикрывающегося духовными лозунгами, которые сами по себе не нуждаются ни в какой политике. Было понятно всякому, что если же политиканство оказалось нужно Церкви, тогда только по нечестивым мотивам, противоречащим духовной ее сути.

Вот где кроются причины роста секуляризма в «христианских» Европе и США. Об этом писал американский футуролог Том Шайн: “Мы были удивительно успешны в разбавлении Его категоричного учения и сокращении Его радикального Евангелия. Это и объясняет, почему мы… так ничтожно мало отличаемся по нравственности от нашего общества”.[10] Фактически Том Шайн говорит о, по крайней мере частичном, превращении христианской соли в мирское мясо, т.е. о выхолащивании духовной сути христианского учения через слияние с политикой. В результате его соль «потеряла силу», а свет – тепло.

Христиане должны проникать в общество совершенно другим, неполитическим путем. Убеждение при помощи слова (разумеется, не лукавого и не оскорбляющего) является единственным допустимым с пацифистских позиций орудием борьбы с тьмой и загниванием этого мира. Достигнем ли мы видимой победы в полноте или нет, не наше дело. Мы должны обличить мир при помощи «света» Божественного знания, а также сохранить в нем элементарные моральные устои при помощи «соли» Божественной силы. Обличение выбивает почву из-под ног нерелигиозного мировоззрения, а моральное преобразование морального сознания общества дает ему ключ к разрешению проблемы мирного выживания на земле. Первое действует мгновенно и эффективно, поскольку когда включен свет, тьма просто исчезает, второе – постепенно и медленно, поскольку соль защищает от худшего, а не изменяет мясо к лучшему.

То, что мы должны идти в мир не только с проповедью спасения, но и с предложением социального переустройства мира, для пацифистов неоспоримо. В этом пункте мы согласны даже с христианскими милитаристами. Мы можем подписаться под следующими словами Джона Стотта: «Если спросить, что же означает для христиан “яркость” и “соленость”, то ответ можно найти в оставшейся части Нагорной проповеди, потому что в ней Иисус говорит не быть такими, как люди вокруг нас: “Не уподобляйтесь им!” (Мф. 6:8). Он призывает нас к большей праведности (сердца), к большей любви (даже к врагам), большему посвящению (как детей, приходящих к Отцу) и более благородным стремлениям (искать в первую очередь Царство Божье и Его правды). И только если мы решим следовать Его путем, наша соль сохранит свою соленость и наш свет свою яркость, а мы станем эффективными свидетелями и слугами, оказывающими большое влияние на общество».[11] Однако наши представления о «солености» христианства и способах ее воздействия на мир различны. Даже правильно понятые цели распространения Царства Божьего в этом мире должны внедряться лишь ненасильственным путем.

Подлинное христианство сохраняет мясо от загнивания, но не превращает его в соль. Влияние христианских принципов морали на мир способно изменить его лишь частично, причем в области достижения такого социального порядка, при котором между отдельными людьми, группами людей, нациями и религиями не было бы конфликтных ситуаций, переходящих в насильственные действия. На такое преобразование общества христианство способно, причем без применения средств насилия. Напротив, вступив в сговор с политикой, оно сразу же лишается этой способности. Таким образом христианское влияние на мир должно быть исключительно духовным явлением, задействующим остатки первозданного образа в невозрожденных людях, которые уже претворяют в жизнь то, что доступно им при помощи средств естественной благодати.

 

Глава 3. Пацифистское отношение к государству.

3.1. Пацифизм и отделение Церкви от государства.

Сущность Церкви как Тела Христова всегда должна быть посвящена Единому Главе, не связываясь со светской властью ни отношениями лояльности, ни отношениями вражды. Как правило, такая позиция не удовлетворяла власть имущих никогда. Отсюда подлинная Церковь обычно была обречена встречать в свой адрес критику с обеих сторон. Здесь нам уместно привести следующую иллюстрацию сказанному.

В 2007 году в прибалтийском городе Даугавпилс производились реставрационные работы большого купола Борисоглебского собора, во время которых реставраторы Роман Калотти и Светлана Томсинская обнаружили остатки пуль и осколки гранат времен Второй Мировой, причем пули были выпущены как из немецкого пулемета, так из советского автомата. Если в отношении трассирующих пулеметных пуль и осколков гранаты, идентифицированных как немецкие, можно сделать предположение, что они случайно попали в купол собора, то об автоматных и принадлежащих советскому воину такого сказать нельзя, поскольку большой купол Борисоглебского собора расположен на высоте 56 метров. Получается, по куполу стреляли прицельно. В итоге стало ясно, что собор возненавидели как русские, так и немецкие солдаты. Нечто подобное происходит и с Церковью, ищущей независимости от любых государственных институтов.

И все же в одном отношении Церковь Христа является аполитичной, в другом – не является. Во втором случае, речь идет об обязанности христианина отстаивать правду в своих убеждениях, при этом отказываясь защищать эту правду силовыми методами. В этом смысле она сохраняет не моральный, а лишь политический нейтралитет.

Существует четыре вида отношений между церковью и государством:

  1. главенство государства над церковью (лютеранский подход);
  2. главенство церкви над государством (кальвинистский подход);
  3. полная изоляция между ними (меннонитский подход);
  4. сотрудничество между ними на самых различных условиях.

Исторически за союз Церкви с государством на договорной основе выступало папство (Лев I, Григорий I). На рубеже тысячелетий ярым сторонником симфонии был кардинал-иррационалист Петр Дамиани (ум. 1072). Впрочем, папство всегда пыталось осуществлять тотальный контроль над государством, поэтому не имело вполне доверительных отношений со светскими правителями (королями, императорами). Противником симфонии чуть позже был ученик Абеляра, Арнольд Брешианский (ум. 1155). Его позиция состояла в отрицании церковных владений и церковной иерархии. В этом он явился предшественником катаров и альбигойцев и отдаленно – протестантов.

XIV век открыл эру соперничества королевской власти и Церкви. В этой борьбе французский король Филипп IV Красивый (1285-1314) низлагает неугодного ему папу Бонифация VIII (1294-1303). В 1307 году он ликвидирует орден тамплиеров, который стал тревожить его своим могуществом и переносит папский престол в Авиньон, положив начало Авиньонскому пленению пап (1309-1377). Данте Алигьери (ум. 1321) — поэт с сильным теологическим и философским уклоном – был ярым противником папы Бонифация VIII и сторонником сильной императорской власти. Авиньонское пленение переросло в «Великий раскол» папства (1378-1417), когда на папском троне оказалось вначале два, а затем и три папы. При этом даже Папская область распалась на ряд соперничающих между собой частей.

Крупным сторонником подчинения папы светским властям был английский богослов, профессор Оксфордского университета, Джон Уиклиф (ум. 1384). Задолго до Лютера он выступил против торговли индульгенциями и почитания святых, а также призывал к отделению Английской Церкви от Рима. Пользовался защитой короля, пока его учение не было подхвачено плебейской ересью лоллардов, которые выступили под знаменами Уота Тайлера. После подавления восстания оно было осуждено, но оказало влияние на богословие Яна Гуса (ум. 1415).

Основатель протестантизма, Мартин Лютер первоначально разделял сферы власти государства и Церкви, но позднее подчинил вторую первому, поскольку находился под покровительством немецких князей, стремившихся создать национальную церковь, независимую от Рима.  В это же время Англиканская церковь провозгласила свою независимость от папства, находясь в полном подчинении английского короля.

Папа Иннокентий XI (1676-1689) вступил в борьбу с абсолютистскими притязаниями Людовика XIV. В 1682 году он отменил независимые от папства права национальной Французской Церкви. Папа Пий VI (1775-1799) резко выступил против Французской революции, так что в 1798 году французы оккупировали Рим и изгнали папу. В 1870 году папа Пий IX (1846-1878), провозгласивший догмат о папской непогрешимости в делах веры и морали, окончательно потерял Папскую область, ликвидированную революционным движением. И только 11 февраля 1929 года правительство Муссолини провозгласило создание папского государства Ватикан. В Риме, в Латеранском дворце за одним столом сидели папский кардинал с крестом и секретарь Муссолини со свастикой. Такой ценой создавалось папское государство.

В 1931 году папа Пий XI написал энциклику на итальянском языке «Non abbiamo bisogno», осуждающую итальянский фашизм, а в 1937 — «Mit brennender Sorge» на немецком, осуждающую режим национал-социалистов в Германии. Лишь в лице папы Иоанна Павла II (1979-2005) Католическая церковь отмежевалась от большой политики, заняв политический нейтралитет.

Принцип отделения Церкви от государства не позволяет достигнуть как освящения государства, так и обмирщения Церкви. Испокон веков любая власть стремилась освятить себя религиозно. Отсюда фараоны, монархи и императоры обзаводились большой свитой жрецов, в обязанности которых входило доказать «божественность» данной власти. Даже явным деспотам не хотелось, чтобы их власть считалась узаконенным силой произволом. Создавались законы, поощряющие искусства и оберегающие имущественные права населения. Власть выставлялась защитницей народа. Вершиной достижения этого идеала был японский император, которого считали воплощением Бога. К чему тогда вообще религия, а в нашем случае Церковь?

В чем может быть выражен беспредел государства, заинтересованного в существовании и освящении вертикальной власти? В 2004 году китайское правительство отдало половину голосов на выборах коммерческим корпорациям и работникам сферы образования города Гонконг. Коммерсантам Гонконга предоставили право контролировать работу законодательного органа этого города. Можно ли себе представить, чтобы половину голосов в парламенте какой-либо страны было отдано какой-то группе людей или партии? И этой позиции есть оправдание: это благотворно влияет на экономику. Между тем насильственный захват месторождений нефти также выгоден экономически. Только весь вопрос: «Кому выгоден?»

Николай Рождественский писал в своей «Христианской апологетике» следующее о религиозных основах государства: «Ни одно государство никогда не выходило в своем развитии из одной какой-либо чисто абстрактной теории права, но всегда и везде имело и имеет для себя основу в религии, и при этом всегда находилось и всегда находится в неразрывной связи с ней. Государство не создает религии; напротив, находит ее прежде себя, как нечто наперед уже данное, на чем оно и основывается. Влияние религии на водворение уважения к закону и справедливости в человеческом обществе, на законы о возмездии, о вменяемости человеку его действий — так велико, что если бы уничтожить или парализовать это влияние, то должно было бы рухнуть все общественное благоустройство в самой его основе. Мы видим, что не только решительное устранение религии из человеческой жизни, — чего никогда и нигде не было, но даже ослабление этого фактора, или религиозно-нравственная распущенность всегда и везде влекли за собой ослабление и в конце концов разложение государственного порядка. Законы о возмездии и вменяемости человеку его деяний, служащие выражением справедливости, в последнем своем основании зиждутся на религиозных принципах: на признании, с одной стороны, свободы человеческой воли, а с другой — Высочайшего Виновника нравственного порядка. Отнимите эту опору у естественного права, оно потеряет самую главную свою основу» (см. Рождественский Н.П. Христианская апологетика. СПб., 1884. В 2-х томах).

Религиозное освящение власти имело практический и теоретический аспекты. Первый мы уже осветили, а второй сопряжен с поиском обоснования справедливого правления и, по возможности, ненасильственного. Знаток творчества одного из русских адептов сильной власти, философа Ивана Ильина, Андрей Козырев, выразил этот поиск освящения власти следующим образом: „Право, по сути, не есть произвольная вещь, которая устанавливается по произволу властей предержащих. Право имеет духовный смысл, оно опирается на те высшие ценности, которые это право защищает. Это некие автохтонные суверенные нормы, которые элита общества в каждую эпоху усматривает духовным взором ее людей. Те, кто создает правовые формы, кодексы, не придумывают их, а открывают их в духовной очевидности. Именно это дает силу и, если угодно, «соль» праву».

Ильин был гегельянцем в философии, из-за чего ему не стоило больших проблем отстаивать силу власти в противовес силе морали. Свою докторскую (по сути магистерскую) степень он получил за труд «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека» в 1918 году. В «Феноменологии духа» Гегеля есть такие слова: «Существование государства — это шествие Бога в мире… Если человек не хочет погибнуть, то он должен при­знать, что мир — это разумное осуществление Божественной воли, игра неразумных случайностей царит лишь на его поверхности».

Разработка теории русской православной монархической государственности была осуществлена в трудах К. Леонтьева, К. Победоносцева, Л. Тихомирова, И. Солоневича, И. Ильина, Д. Хомякова, а богословское обоснование самодержавной власти – в трудах митр. Филарета (Дроздова), архим. Константина (Зайцева), прот. Иоанна Вострогова, А. Карташева, М. Зазыкина, К. Пасхалова, Н. Кусакова, С. Шарапова, Ф. Булацеля, А. Соболевского. Митрополит Филарет учил, что посланником Бога на земле является царь, что позже было воспринято многими православными христианами не просто в значении «правитель», а связывалось именно с монархическим государственным устройством.

Тем не менее, принципу освящения власти противостоит простая житейская мудрость «власть развращает». «Хочешь узнать человека, дай ему погоны». Справедливость этого возражения святости власти отмечал ни один политик, пытавшийся сохранить остатки совести. О вкусе власти откровеннее всех сказал Гейдар Алиев, патриарх мировой политики: «Невкусная. Горькая, горькая. Я вам прямо скажу». Галина Пустовойтова прямо с экрана телевизора заявляла: «Политика не для честных людей». Именно за это она и поплатилась собственной жизнью. Так выражаются честные люди, знающие закулисную жизнь политики.

Остальные политики предпочитают говорить об агрессивном характере политики. Преодолеть соперника и показать свое искусство достижения цели любой ценой! Это – занятие не для слабонервных. А каковы его посулы? Захватывает дух от одной мысли, что по мановению твоей руки проводятся в действие глобальные силы. Доступ к легким и огромным деньгам так сладостен худшей части человеческого естества. Разве это не захватывающее зрелище! Кто способен противостать такому искушению и отказаться от сулящих благ? Наверное, лишь умалишенный человек. Однако опьянение властью скоро проходит, когда приходится расплачивается за это удовольствие, большей частью весьма дорого.

О противоречивых чувствах от политики очень метко высказался король Иордании, Абдалла ΙΙ: «Вы наслаждаетесь жизнью, прыгая с парашютом. Нет ничего приятнее, чем приземлиться на землю живым и здоровым«. Похмелье подсказывает, что лучше было бы вообще и не начинать этот бессмысленный полет. Припомнился случай из личной жизни. Мой сосед постоянно гордился большим количеством прыжков с парашютом и времени пребывания в воздухе, при случае показывая всем свои награды, грамоты и значки. Теперь он еле передвигается по дому, превратившись в инвалида, поскольку «результаты» неудачных прыжков оказались незаметными первоначально, но неизбежными в последствии.

Такова и расплата за высокую политику, которую вполне можно увязать с боксом, неизбежно травмирующим самих участников этого опасного и безнравственного занятия физически и психологически «любителей острых зрелищных ощущений». Кому нужна власть, которая развращает? Никому. Даже государству, плодящему своих кумиров и постепенно превращающему их в диктаторов. Если такова власть, тогда разве ее можно освящать религиозно? Не нужно ли христианину бежать от нее как от проказы? Не греховна ли любая власть, поскольку безопасной она быть не может?

Почему же власть развращает? По трем, прежде всего, причинам: она сулит богатство, подпитывает себялюбие и она культивирует месть, даже путем справедливого возмездия. О «заслуженных» прибылях этих слуг народа говорит статистика. По данным журнала Forbes, из 39 проживающих сейчас в России долларовых миллиардеров 10 человек – сенаторы, 22 – депутаты Государственной Думы. Для сравнения проживающих в Китае граждан, чье состояние перевалило за миллиард, насчитывается всего лишь 10 и все они достигали его путем бизнеса.

О властолюбии политиков писать не приходится. Как правило, эти цели никогда не рекламируют, напротив, прикрывают пресловутой формулой «справедливого государственного устройства». Хотя государство с минимумом своей власти над гражданами и должно существовать, все указывает на превышение этой власти должностными лицами и невозможности проконтроливать его со стороны народа. В законе предусмотрительно сохраняются лазейки, обеспечивающие возможность удовлетворения скрытых целей власть предержащих лиц.

Самый величайший в мире провокатор – сатана – ловко использует чувство справедливости людей для своей выгоды. Если поссорить между собой любых друзей сегодня весьма легко и для посторонних лиц, прибегающих для этого к подлогам, фальсификации и провокационным действиям, то тем более для него. Если сегодня существуют политические силы, которые способны тайным образом целенаправленно готовить и финансировать террористов, чтобы они действовали, сами того не осознавая, в их интересах, то что говорить о махинациях субъекта более могущественной сверхъестественной силы – сатаны.

В этом смысле все человечество кажется похожим на большой концентрационный лагерь, хозяин которого знает, что самым грозным его оружием против людей является лишь страх перед ним, который он и всеми силами культивирует. Если бы все эти запуганные его властью люди вдруг в один момент поднялись из своих колен и отобрали бы у него это оружие, в тот же миг исполнилось бы извечное человеческое желание о наступлении царства мира и благополучия. До тех же пор, пока люди верят его лжи о том, что со злом можно бороться только при помощи нового зла, они остаются  и будут оставаться его рабами, продолжая множить бесконечные распри между собой в его угоду. Сказанное относится как к межличностным, так и межгосударственным отношениям.

В России почему-то главенство государств над церковью выразилось в самом сильном виде. Возможно, это было следствием византийского порабощения мусульманами. Возможно, на этом положении сказалось еще более раннее преклонение перед императором и освящение его Богоугодной власти. Это трудно сказать. Так или иначе, на Руси из-за этого умели терпеть самую страшную власть. Однако одно дело терпеть власть, другое – ее обожествлять.

Последнее было присуще петровской эпохе. Петр Великий самым решительным образом вмешивался в религиозные дела, считая церковь прислужницей государства. Экономцев отмечает о Петре Первом следующее:

«Разве не удивительно то, что Петр, насаждавший в России западные обычаи и окружавший себя иностранцами, вводит смерт­ную казнь за совращение православных в иную веру? В постанов­лении Синода, принятом в 1723 году, говорилось: „Во всех государствах твердое узаконение и обычай своим природным жи­телям от своей природной государственной, хотя и худшей, веры отступления не допускать и отступивших смертью каз­нить». Этот законодательный акт был издан не в интересах церкви, занимавшей в данном вопросе более терпимую позицию, а в интересах государственного режима, боровшегося против ина­комыслия и рассматривавшего последнее как вызов государствен­ной власти. Само государство следило за регулярным посещени­ем гражданами храмов, за соблюдением исповеди и так далее, и нарушения в этой области влекли за собой наказание штрафами. Более серьезные нарушения наказывались с беспощадной же­стокостью: за богохульства, например, по воинскому регламен­ту надлежало „язык прожечь и голову отсечь». Молох тотали­таризма требует жертв».[12]

Были ли опасения старообрядцев напрасными? Нет, союз церкви и государства в лице самодержавия Петра Великого никак не подразумевал гуманное отношение к инаковерию. Здесь можно вспомнить о вве­дении Петром I указа, обязывающего священников докладывать о Содержании тайной исповеди особому Преображенскому приказу, об учреждении в 1718 году «Тайной Розыскных дел Канцеля­рии». Вот что представляла собой тогда государственная церковь или церковное государство.

Таким образом, в утверждении принципа отделения Церкви от государства пацифисты видят способ, позволяющий им избежать отрицательных последствий тенденции слияния их между собой в виде представления о возможности существования т.н. «христианского государства». Государство может иметь у себя прирученную (государственную) церковь, но Церковь не может перестать быть собою, превратившись в простое государственное ведомство. Она может сотрудничать с ним только на равных, а для этого обоим предстоит научиться уважать собственные ценности и убеждения.

 

3.2. Пацифизм и политика.

Жизнедеятельности Церкви не мешает выполнение государством своих естественных функций, что и означало первоначально само слово «политика». На греческом этот термин означал «жизнь города» (греч. «полис»). Иными словами в Древней Греции словом «политес» обозначалось искусство совместного общежития людей. Это означало способ самоорганизации людей, которую в эпоху античности видели также в демократии, хотя и относящейся не к рабам, а к свободным гражданам. Фактически этим вопросом сегодня занимается такая наука как социология. И только позднее в него был вложен смысл принудительной организации людей или т.н. управления народом посредством принудительных законов. Таким образом из слова «политика» был вытеснен смысл самоуправления народа. Разумеется, полного непринуждения в общественной жизни достигнуть практически невозможно, но к этому нужно стремиться, делая все от нас зависящее.

Пацифизм отрицает факт богоподобия государства в смысле его права на принуждение. Государство есть способ самоорганизации людей. Бог здесь не причем. Все доброе в государстве является результатом естественных нравственных сил людей, заложенных в их природу изначально, при сотворении. Наделения государства или правителей от Бога какой-либо специальной властью невозможно обнаружить в Священном Писании. Напротив, в нем есть много возражений и сомнений в духовной и материальной полезности института царя (гордость Нимрода, избрание Саула, падение Соломона). Конечно, Бог поставлял царей, но не наделял их небесными правами. Все они пользовались властью земной, а  не духовной. По этой причине царь всегда противопоставлялся духовному институту священников и пророков. Таким образом, разделение власти на духовную и политическую существовало даже при ветхозаветной теократии.

По этой причине справедливо утверждение: «Любая власть развращает, а злая власть развращает еще больше». Разумеется, людям нужна определенная организация, как говорил Иоанн Златоуст: «Мы все братья, и один у нас Наставник, но и между братьями надобно, чтобы один давал приказания, а остальные слушались» (Беседа на Деяния Апостолов, III). Тем не менее, эта элементарная организация не может концентрироваться в руках единиц, но должна быть общенародным достоянием. Это не означает, что нужно принять социалистический принцип жизнеустройства. Это означает, что власть должна быть децентрализована, рассредоточена и подчинена общенародному контролю.

Почему пацифисты считают так? Потому что такой образ поведения они видят у основателя христианства и Господа их жизни Иисуса Христа. Христос никогда не организовывал политических партий, не разрабатывал политических программ или не выражал политические интересы. Он не предпринимал никаких шагов в оказании влияния на политику Цезаря, Пилата или Ирода Филиппа, не территории которых Он нес Свое мессианское служение. Напротив, Христос отрицал политическую карьеру, осудил принцип насилия, выдвинул тезис о несовместимости духовной и светской властей, а также принес учение о непротивлении злу.

Христос установил предел общественной деятельности христианина принципом ненасилия. Поскольку описание конкретных механизмов осуществления свободной от насилия власти не входит в задачи данной работы, мы лишь вкратце остановимся на этом вопросе. Итак, какой же должна быть общественная, политическая и экономическая платформа христианского пацифизма? В общественной жизни пацифизм должен поддерживать моральные устои, заботиться о медицинском обеспечении людей, их образовании, труде, досуге и творческой активности. В экономике пацифистская модель призвана достигать баланса между общегосударственными и частнопредпринимательскими интересами. Свободный рынок должен контролироваться в целях достижения общего блага людей, а не только какой-то одной их части. Во внутренней политике пацифистский подход состоит в том, чтобы стремиться к децентрализации власти, достигать широкой демократии, гласности, свободной конкуренции идей. Национальные интересы отдельных наций не должны выходить за рамки общегосударственных целей. Религиозная деятельность людей должна быть подчинена общечеловеческим нормам морали.

Во внешней политике пацифистское государство должно стремиться к полному и всестороннему сотрудничеству с другими государствами на принципах взаимного доверия и добрососедства. В случае внешней (впрочем как и внутренней революции или перевороту) агрессии  правительство такого государства призвано не противиться насилию при помощи силы, но сохранять право на вынесение справедливой оценки действий системы насилия. Против насильственного режима оно может вести любую агитационную деятельность, вплоть до организации массовых общественных протестов (митинги, демонстрации, бойкоты). При этом любой протест не должен выражаться в агрессивной форме, но в форме любви, стремящейся не столько обличить, сколько исправить. В ситуации принуждения к сотрудничеству пацифист должен быть готов отказать несправедливым претензиям незаконной завоевательной или злоупотребляющей собственной властей и принять любые притеснения из-за этого своего отказа.

Христиане-пацифисты могут влиять на международную политику тем, что будут распространять свои идеи в других странах, противодействуя милитаристским устремлениям их правительств. Наилучшим способом утверждения христианских ценностей в этом мире есть способ внешнего подчинения при внутренней борьбе с врагом. Пусть весь мир завоюют арабские государства, это будет только на руку подлинным христианам: они начнуть действовать как Первоапостольская церковь и также как она, достигнут желаемого результата. Диктатура падет в борьбе с любовью, пусть не настолько, чтобы в этом мире воцарилось Божье царство, но настолько, чтобы сохранить этот мир от возможности войн.

Пацифизм таким образом может влиять на политику не прямо (включая и законодательно), но через посредство самого народа. Это может осуществиться только в демократическом государстве, в котором не народ боится власти, а власть народа, где не народ служит властным органам, а властные структуры служат для блага народа. Если это условие не будет соблюдено, никакая законодательная инициатива с боку пацифизма не сработает. Пацифизм имеет право влиять на политику лишь через влияние на общественное сознание, и лишь при этом условии выдвигать какие-либо законопроекты и добивать социальных реформ.

Таким образом, умеренный или активный пацифизм стремится избежать двух крайностей: позиции полного политического нейтралитета и позиции полного вовлечения в политику. В вопросе принуждения он занимает пассивную позицию, признавая, что никакие принуждения сверху не смогут дать результатов, если не будет их широкой поддержки снизу. В вопросе социальной ответственности они следуют принципу активного участия в проведении идейной борьбы. Оба эти принципа уравновешены в доктрине непринудительного сопротивления или ненасильственной борьбы. Богословски такая позиция подтверждается учением Христа о служении христиан в мире в качестве его «света» и «соли». Основная задача Церкви Христа в мире – спасение грешников посредством проповеди о заместительном значении Жертвы Христа – не отменяет собой второстепенную – оказание социальной помощи нуждающимся, обличение беззаконий властных структур и поддержка моральных устоев общества. Полнота истины в определенной сфере совместима с ее частью (2 Кор. 3:7-12).

Здесь нам будет уместно вспомнить замечание А.Н. Тритона о том, что “результатом (искупления) является восстановление личных взаимоотношений с Богом, но оно также вызывает шокирующие «горизонтальные» движения в обществе, благодаря которым все люди приобретают пользу”.[13] По мнению пацифистов, социальное преображение общества не обязано быть даже второстепенной задачей христиан. Оно происходит само по себе в качестве побочного действия проповеди Евангелия на сознание неверующих людей. Под влиянием света (даже молчаливой) демонстрации преимуществ христианской жизни (1 Пет. 2:9) мир не может оставаться в прежней сплошной мгле и претерпевает некоторые изменения. Таким образом мышление неверующих людей, сопротивляясь полноте требований благодати, все же способно ощутить на себе частичное ее влияние. Зло этого мира в какой-то мере поступается истине, с которой оно вынуждено считаться даже в своем неверии. Это значит, что христиане не могут молчать ни «о грехе», ни «о правде», ни «о суде» (см. Лк. 3:19; Деян. 24:25; Еф. 5:11), присоединяясь к универсальной работе Духа Святого в этом мире (Ин. 16:8).

Политику и социологию необходимо различать как две сферы человеческой деятельности, не разделяя мнения, основанного на их семантическом смешении в греческом языке («политейа» означает и «гражданство», и «государство»). Хотя политика и претендует на владение правом регулирования всех областей жизнедеятельности гражданского общества, последнее всегда сопротивлялось такого рода «опекунству», будучи вполне способным к саморегулированию и естественному развитию.

Общество может спокойно функционировать в любой из политических систем, потому что управляется независящими от политики законами, которые зачастую игнорируются последней. Неслучайно такие науки, как социология и политология разделены, а в некоторых вопросах даже и противоречат друг другу. Из данных соображений, на наш взгляд, христианам лучше избегать термина «политический», говоря о социальном служении церкви в мире.

Весь вопрос упирается в выбор не самой цели, а средств ее достижения. Нет спора, что рабство не соответствует воле Бога, но это не значит, что рабов нужно освобождать болезненным революционным путем. Поэтому легкомысленно считать, будто ап. Павел был против их освобождения тем, что искал мирного и постепенного решения этой проблемы (Еф. 5:22-6:9; Кол. 3:18-4:1; Филим. 10-21; 1Тим. 6:1-2). Он просто руководствовался библейским подходом, который ограничивает возможность достижения даже Богом поставленной цели любым способом.

Основными атрибутами государства считаются собственная валюта, фиксация границ страны и наличие армии. По первым двум признакам государства у пацифистов не существует возражений, но последний они отрицают самым решительным образом. Границы не имеют непосредственного отношения к функционированию армии. Они могут выполнять функции административного деления (транспортное сообщение, местное самоуправление и т.д.). Спорным вопросом, приближающим пацифизм к анархизму, является армия.

В западном христианстве почему-то бытует мнение о том, что рядовой человек не несет ответственности за принятие его решений со стороны начальства, в частности военного. Этот взгляд в России отстаивал среди баптистов Я.Я. Винс. Тем не менее поведение христианина на войне трудно отнести к категории «непреднамеренного убийства». Любой военный пилот знает, что каждая сброшенная им бомба, унесет не один десяток жизней мирных и невинных граждан, не имевших возможности существенно повлиять на военную политику собственного правительства. Но он делает это, и не потому, что не знает, есть ли там внизу такие люди, но наоборот, он знает, что они там есть и, несмотря на это, оправдывает их гибель «политическими соображениями» или «общественной необходимостью».

Чем же тогда такого рода «общественная необходимость» отличается от национальных, классовых, экономических и идеологических интересов, стоящих у истоков революций, государственных переворотов и гражданских войн? Не тем ли, что в случае последних мирным жителям можно было бы без проблем избежать смерти, но в ситуации войны это крайне затруднено. Не лучше ли признать, что порочные средства неизбежно вступают в непримиримое противоречие со своими результатами и «благородными» целями. Муки совести многих вьетнамских и афганских «примирителей» – красноречивое свидетельство отсутствия возможности провести четкую грань между «справедливой» и «несправедливой» войнами.

Термин «защитническая война» двузначен, поскольку не ясно, чьи интересы защищаются от агрессора – собственной или другой страны. Иными словами, «защищать» не то же, что «защищаться». Это различие ставят на вид приверженцы т.н. «индивидуального пацифизма», согласно которому защищать необходимо других, но не себя. Фактически, это – компромиссная форма пацифизма, считающая, что справедливое наказание, осуществленное без ненависти, способно полностью отрезвить противника.

Обоснование такой точки зрения на непротивление ее сторонники видят в том, что реакцию на зло, направленное против нас лично, очень трудно удержать в рамках справедливости, поскольку она легко переходит в месть, которая – предосудительна. Зло же против другого человека или против целого народа можно пресечь, одновременно избегая как возможности самому заразиться от этого зла, так и опасности спровоцировать ответную враждебность со стороны обидчика.

Если говорить о результатах справедливой войны в евангельском свете, то стоимость человеческих душ, принесенных ей в жертву, несравнимо выше тех благ и материального благосостояния, которые она сулит своему народу. Христос ставил стоимость лишь одной человеческой жизни выше всех благ этого мира (Мф. 16:26), поэтому за нее не нужно торговаться.

Современные войны мотивированы не стремлением к порабощению или геноциду какого-то народа, но ведутся в основном с целью захвата территорий, преимущественно содержащих залежи полезных ископаемых. Во всем остальном воевать в настоящее время стало не выгодно, поэтому компромиссы и уступки становятся все более и более актуальными средствами решения территориальных проблем.

В любом случае проявление дружелюбия и прощения обид первым самым благотворным образом сказывается даже на международной политике. Нужно стремиться к достижению мира предельно возможной ценой, так как он важнее даже экономического процветания страны. Конечно, часто бывает так, что мы уступаем лишь тогда, когда нам уже ничего не остается делать, однако библейский подход рекомендует именно начинать с этого. Сама жизнь важнее самой худшей формы ее существования – если бы этот принцип признавали все стороны, политика разумного компромисса смогла бы разрешить практически все территориальные и даже этнические проблемы.

Итак, наличие у государства внешней политики, выходящей за пределы экономического, просветительского и тому подобных видов сотрудничества, вынуждает пацифистов быть христианскими анархистами или утопистами. Современным людям трудно укладывается в голову иное понимание государства, кроме милитаристского. Некоторые из них готовы допустить пацифизм в международных отношениях, но никто из них не готов поверить в возможность пацифистского устройства государства, поскольку последнее подразумевает нравственный труд над самими людьми. Жизнь при таком скорее общественном, чем собственно государственном устройстве им трудно себе представить, так же как это с трудом удавалось тому поколению людей, которые свыклись с гладиаторскими боями или рабством. Между тем это — временные и легко преодолимые трудности, связанные с привычными предрассудками.

Государство в понимании пацифистов не должно содержать принудительных органов: полиции, армии, судов и тюрем. Полиция не должна применять никаких санкций к нарушителям, занимаясь мирными целями (регулирование работы транспорта, оказание помощи потерпевшим от аварий и других непредвиденных ситуаций, поиск утерянных вещей и т.п.). Армия может заниматься спасательными работами, бороться с последствиями стихийных бедствий, осуществлять медицинскую помощь нуждающимся людям и т.п. Суды должны осуществлять свою работу при помощи авторитета присяжных. Имена преступников и состав их преступления будут только оглашаться. Меры наказания будет выбирать сам преступник, если он этого пожелает.

Никаких смертных приговоров выноситься не должно. Тюрьмы должны превратиться либо в психиатрические лечебницы для невменяемых преступников, либо в реабилитационные центры для оказания помощи лицам, осознающим свою общественную опасность или бесполезность. Те же лица, которые не признают это и продолжают свою преступную деятельность, должны испытывать на себе общественное порицание. Их фотографии должны висеть на каждом людном месте. Их должны знать в лицо все жители населенного пункта, где он может появиться. Неверующие люди имеют право использовать против них все меры безопасности, кроме нанесения увечья. Разумеется, действия индивидуальной защиты не будут наказываться, но и не будут поощряться. В целом народ имеет способность к самоорганизации, так что за этим дело не станет. Важно, чтобы народом не управляла система бюрократов и тунеядцев.

 

3.3. Пацифизм и диктатура.

Обычно считается, что пацифизм не способен работать при диктатурах. Действительно, самые жестокие режимы наиболее трудно поддаются пацифистскому влиянию. Тем не менее, нельзя сказать и того, что они не испытываются от него никакого влияния. Влияние это меньшей силы, но оно есть. Например, Иван Грозный уничтожил непокорного митрополита Филиппа, однако даже после его смерти был вынужден отменить ненавистную народу опричнину.

Часто считается, что пацифистский метод пассивного сопротивления не применим вообще к сфере политики. Примером ряда достижений ненасильственной политики является достигнутое индийским пацифистом Махатмой Ганди. Этот бесстрашный пророк пацифизма решительно выступал за активный характер пацифизма, называя бегство от ненасильственной борьбы еще большим злом, чем само насилие. Приведем довольно объемную выдержку из статьи Олекса Пидлуцкого, в которой доступно изложены принципы ненасильственной политики «сатьяграхи»:

«Ганди разработал целый ряд форм сатьяграхи, которые условно можно разделить на «мягкие», радикальные и экстремальные. К «мягким» формам относятся переговоры, арбитраж, агитация, демонстрация и ультиматум.  Для сатьяграхи важно начать борьбу с переговоров, ведь этим самым он дает противнику осознать, что готов к взаимопониманию. Если не удается уладить конфликт с помощью переговоров, противнику нужно предложить арбитраж – третейский суд третьей стороны, которую обе конфликтующие стороны уважают и решения которой обязуются выполнить. Этой третьей стороной может стать другая нация, общественная организация, индивид или группа. Если желаемых результатов не принесли первые две формы, начинается агитация и уличные демонстрации, которые в конце концов заканчиваются ультиматумом: «Выполните наши минимальные условия, или мы будем вынуждены прибегнуть к более жестким методам сатьяграхи». Ультиматум является не угрозой, а уведомлением о планах и намерениях сатьяграхи.

К радикальным формам Ганди причислял гарталь, забастовку и всеобщую стачку, пикетирование, дхарну и гизрат. Гарталь – прекращение работы на короткий срок, на один день или несколько часов. В гарталь зачастую вносят элементы праздника, он должен объединить группу сатьяграхи, привлечь внимание противника, а также нейтральных наблюдателей. Забастовка, всеобщая стачка и пикетирование –  более или менее традиционны. Ганди обращал внимание на недопустимость насилия. Поэтому желательно, чтобы решение о забастовке на каждом предприятии принималось единогласно, а во время пикетирования штрейкбрехерам не угрожали, не оскорбляли их, а пытались убедить, обратить в свою веру.

Экономический бойкот, например, долгосрочный отказ от приобретения британских товаров в Индии. Социальный бойкот заключается в отказе противнику в личном общении, помощи, за исключением тех случаев, когда его жизни грозит опасность. Дхарна – очень древняя специфически индийская форма протеста. Она заключается в том, что один или несколько протестующих садятся на корточки на улице и отказываются встать до тех пор, пока не будут удовлетворены их требования. Гизрат заключается в массовой эмиграции из региона, где противник обладает самой большой властью  на некоторое время, пока противник не согласится пойти на уступки.

К экстремальным формам сатьграхи Ганди относил голодовку, отказ от уплаты налогов, несотрудничество, гражданское неповиновение и параллельное управление. Сам Ганди часто прибегал к голодовке. Голодающий отказывается от пищи, а если противник не согласится пойти ему навстречу, сатьяграхи голодает до смерти. Каждый раз, когда Ганди голодал, британская колониальная администрация была вынуждена полностью или частично удовлетворить его требования. Любопытно, что во время голодовки в 1943 году жизнь Ганди косвенно спас Сталин. На Тегеранский конференции Сталин поинтересовался у Черчилля причинами его плохого настроения. Тот сообщил, что Ганди голодает в тюрьме уже длительное время, и врачи ожидают, что он со дня на день может умереть. А это вызовет непредсказуемые последствия в Индии. Тогда Сталин посоветовал Черчиллю подмешивать в питье узника глюкозу. Ганди об этом, конечно, не знал, но продержался еще более 10 дней голодовки, пока англичане не пошли на уступки. Несотрудничество, по Ганди, заключается в отказе от почетных титулов и орденов, правительственного жалованья, в бойкоте правительственных судов, когда истцы и ответчики прибегают к третейскому суду, бойкоте государственных школ и высших учебных заведений, законодательных собраний, то есть отказе голосовать и выдвигать свои кандидатуры на выборах, отказе работать в министерствах и департаментах, бойкоте армии и полиции, всех английских банков, страховых обществ и т.п.

Разница между гражданским неповиновением и несотрудничеством заключается в том, что неповиновение, в отличие от упомянутой формы, предполагает демонстративное нарушение законов. Самый яркий пример Соляной марш к морю в 1930 году, когда Ганди и сотни тысяч его последователей публично нарушили закон о государственной монополии на продажу соли. И, наконец, последней формой сопротивления является создание параллельных органов управления альтернативных государственным. Три десятилетия, проведенные Ганди на родине после возвращения из Южной Африки, это – сплошная история различных форм сатьяграхи. В этой борьбе были «приливы» и «отливы», но авторитет Ганди, количество его сторонников постоянно возрастали. В конце концов, в середине 40-х годов прошлого века британцы поняли, что им все-таки придется предоставить Индии независимость. Это означало, по сути, крах не только крупнейшей в истории человечества империи Британской, но и всей мировой колониальной системы» (Олекса Прилуцкий. Махатма Ганди: босоногий победитель империи / http://www.zn.ua).

Нам возразят, что Британия середины двадцатого столетия представляла собой демократическое, а не диктаторское государство, тем не менее, даже демократы имеют в своем распоряжении средства давления на общество, и не все из них можно отнести к нравственно чистым. Поэтому пацифисты считают, что, если пацифизм работает в демократическом государстве, то он способен работать и при диктаторском режиме, хотя и не с той же самой эффективностью.

Самым главным средством борьбы в ненасильственной политике является само провозглашение правды, лучше, если оно выражено в форме публичного протеста. Показательна в этом отношении речь А. Солженицына на церемонии вручения ему Нобелевской премии по литературе (1970), которая называлась “Одно слово истины”. В ней он заявил, что многие писатели сильно обеспокоены накоплением в мире большого количества вооружения, такого как ракеты и танки. Отвечая на вопрос «Что же может сделать литература перед лицом жестокой бойни открытого насилия?», он заявил об отказе «участвовать во лжи» и готовности «подавлять ложь, потому что одно слово истины перевешивает целый мир. И на этом фантастическом нарушении закона сохранения массы и энергии основана моя деятельность, мой призыв к писателям всего мира».

В своей широко известной речи к членам британского правительства в 1974 году Кейт Джозеф говорил: «Мы должны вступить в битву идей, в каждой школе, университете, в каждой публикации, комитете, на каждой телестудии, даже если нам придется жестоко сражаться за нашу “точку опоры”. Истина принадлежит нам. Если нам не удастся осветить ее, мы будем виновны не менее, чем эксплуататоры, софисты или коммерсанты».[14] Только аргументировано изложенная истина способна «переворачивать горы».

Повторимся: хотя в демократическом государстве сделать это легче, чем в диктаторском, все равно даже в последнем случае пацифизм нельзя считать совершенно безрезультатным. Пример ненасильственной политики в условиях борьбы с диктатурой приводит часто цитируемый нами Джон Стотт:

«Успешное свержение президента Маркоса, филиппинского диктатора, часто называют “Февральской революцией” или “Народной силой”. Но христиане говорят, что это не была сила народа, это была сила молитвы. 13 февраля 1986 года римокатолические епископы сделали смелое заявление о том, что выборы 7 февраля были сфальсифицированы и правительство Маркоса является незаконным. Отрицая как крайние меры насилия, так и апатию, они призывали к “активному сопротивлению злу мирным путем”, включая молитву. На огромной собрании в Лунета-парке Кори Аквино призвал всех к молитве и мирному протесту. Когда, спустя несколько дней, министр обороны Джуан Энрил и генерал Фидель Рамос заявили, что считают полноправным президентом миссис Аквино и объявили своей резиденцией лагерь Аквинальдо, кардинал-архиепископ Син по радио повелел монахам спустится в кельи, чтобы поддержать Энрила и Рамоса.

Предположительно около 2 миллионов безоружных граждан, как протестантов, так и католиков, вышло на улицы строить человеческие «баррикады». И когда пехотинцы прибыли на танках, их встретили “не противотанковые снаряды, а тела молящихся филиппинцев” (Colson, Kingdoms in Conflict, Р. 327). Солдаты “никогда бы не смогли стрелять в людей, которые молятся. Они могли бы стрелять в людей, которые бросают камни… И впервые солдатам противостояли молитвой” (цит. по: Ronald J. Sider, Exploring the Limits of Non-Violence (Spire, 1988), Р. 70. См. также Dr. Isabelo Magalit, “The Church and the Barricades”, в издании Transformation, апрель-июнь 1986). Пехотинцы отступили, а Маркос сбежал. “Что же наиболее замечательно в этой истории на Филипинах, – делает вывод Чарльз Колсон, – так это то, что миллионы людей поверили в силу молитвы больше, чем в силу политических действий” (Colson, Kingdoms in Conflict, Р. 333)». [15]

Одним из основных способов осуществления ненасильственной политики в условиях засилия политических диктатур или манипуляций на почве мнимой демократий является мученичество. «Более того, как  и в случае с Иисусом, так и с Его учениками, истинные свидетели (“мартюс”) должны быть готовы страдать, даже умереть, если это необходимо, за свое свидетельство. Такое драгоценное свидетельство – важнейшее оружие тех, кто отторгнут от демократического процесса, потому что они живут в условиях гнетущего режима».[16] Это было причиной того, что в данной книге нашлось место для раздела о христианском мученичестве.

Защитная компания выходного дня от влияния торговцев в Британии конца 80-х и начала 90-х, также свидетельствует о силе общественного мнения, даже если оно оказалось в меньшинстве. Джон Стотт писал об этом следующее: «Так называемый «победивший компромисс» ограничивал большие магазины до 6-часового рабочего дня по воскресеньям, кроме Пасхи и Рождества, если оно попадает в воскресенье. Хотя кампания «Сохраните воскресенье особым» впоследствии уберегла только некоторые ограничения воскресной торговли, она показала, что убедительные доводы, основанные на библейских ценностях, могут объединить как христиан, так и не христиан. И пусть никто не говорит, что протест и проведение кампаний не стоят того, чтобы на них тратить свое время и усилия».[17] Разумеется, в данном случае христианские ценности, неактуальные для неверующих лиц, защищались при помощи морального аргумента разгрузки торговых работников для отдыха. Различные по своему характеру цели (поклонение Богу и сохранение дня отдыха) в данном случае совпали.

В области экономики внедрение пацифистских законопроектов сделать легче, чем в области политики, особенно внешней. Тем не менее, демонстрациями можно добиться и более значительных побед, чем это позволяет сделать милитаризм. Влияние от защиты истины даже в условиях подавляющего меньшинства ничуть не меньше, чем достигнутое при большинстве. Его победа – лишь дело времени. Подобно тому, как просто житейская демонстрация принципов христианской семьи благотворно влияет на светский гетерономный брак, так же примеры проявления христианского пацифизма укрепляют секулярный пацифизм. Об этом хорошо сказано в Отчете Гранд Репидс под названием „Евангелизм и социальная ответственность”: „Так называемое “христианизированное” общество не является Царством Божьим, но оно обязано своими достижениями именно Царству, хотя это часто не осознается».[18]

Через «малое» Бог часто достигал больших побед. Пример тому миротворческая деятельность лидера римско-католической церкви, бывшего архиепископа Ресифа на северо-востоке Бразилии Дома Хельдера Камары. Находясь под постоянной угрозой убийства, этот “горячий миротворец” (как он сам себя называл) объездил полмира всего за несколько лет, обращаясь в разные общественные и государственные учреждения. Он способствовал организации “меньшинств Авраама”, называемые так по примеру веры Авраам «вопреки всякой надежде”, и в своей деятельности использовал лишь средства “мирного давления”.

Дом Хельдер Камара верил в “силу для любви и справедливости, которую можно сравнить с ядерной энергией, заключенной в течение миллионов лет в крошечные атомы в ожидании своего времени высвобождения”.[19] “Все эти меньшинства, объединенные вместе, могут стать несломимой силой”, – добавляет он в своем труде под названием «Круг насилия».[20]Я осознаю, что мой план, может напоминать битву с Голиафом, но рука Божья была с молодым пастухом Давидом, который и победил филистимлян своей верой, пращей и пятью камнями”… Но помните, что на протяжении веков человечество вели вперед имеющие дерзновение меньшинства”.[21]

Частным проявлением пацифизма в условиях диктатуры является проявление пацифистских убеждений отдельным индивидом, попавшим в экстремальную ситуацию. Во-первых, убежденного пацифиста характеризует отсутствие страха перед злодеем. И здесь на первое место выступает не его личная храбрость, а ситуация, в которой ему действительно нечего бояться. Христианин не должен бояться никакой войны и никакого врага: «Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться» (Пс. 26:3). Христианин не должен бояться врага, даже если он оккупировал его страну: «Не бойтесь царя Вавилонского, которого вы боитесь; не бойтесь его, говорит Господь, ибо Я с вами, чтобы спасать вас и избавлять вас от руки его» (Иер. 42:11). Христианин не должен бояться угрозы смерти: «Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать» (Лк. 12:4).

При этом мы вполне отдаем себе отчет в тех делах, где наше участие не только позволено, но и предписано (труд для пропитания). Между тем там, где Слово Божье ставит явный запрет на наше участие, мы не имеем право строить аналогии с другими ситуациями, в которых от нас ожидаются определенные действия. Когда в доме пожар, то мы боремся с ним самостоятельно и когда не справляемся, то вызываем и пожарную службу. Однако нападение преступника отличается от нападения болезни или другого физического бедствия. Здесь перед нами человек, на которого мы можем повлиять, или с помощью которого мы можем засвидетельствовать о своем послушании Божьей заповеди непротивления.

Если в ходе самообороны мы нанесем телесные повреждения преступнику, в последующее время его сердце закроется для благовестия. Если же он погибнет от нашей самообороны, для спасения закроется сердца его родственников, да и всех, кто узнает о случившемся позже. Как же мы можем свидетельствовать о своей вере тем, которым показали пример не полного доверия Богу, а полное доверие самим себе? И, напротив, наша верность заповеди непротивления будет ярким свидетельством всякому узнавшему о ней даже после нашей смерти. Невозможно нести миру весть о мире, скрывая на всякий случай за пазухой револьвер. И, напротив, никакая весть спасения, усиленная внешним принуждением, не приносит своей пользы погибающим. Здесь срабатывает либо плотская сила, либо духовная. Становясь на сторону плотской власти, мы теряем власть духовную; принимая власть духовную, мы не нуждаемся в поддержке власти плотской.

Любое допущенное Богом бедствие является испытанием нашей веры, иначе мы будем любить лишь Божьи блага, а не Его заповеди. При этом мы не можем безучастно смотреть на свершение зла, даже если не имеем права пресечь его при помощи силы. Недопустимо созерцать акт преступления, чтобы по его окончании приступить к исправлению его последствий, зачастую безуспешно. Как правило выпрошенное у Бога слово вразумляет преступника, поскольку обладает реальной силой и «не возвращается… тщетным» (Ис. 55:11).

В качестве примера силы слова, которое имеет право выражаться твердо и как повеление могу привести случай из моей жизни. Однажды, когда я подошел к троллейбусной остановке, то увидел, как двое пьяных избивают ногами третьего, вообще не способного оказывать сопротивление. Все его лицо было в крови, было много крови на одежде и асфальте. На остановке была пара женщин, от ужаса неспособных проронить и слова в знак протеста. Меня кто-то в спину толкнул. Не долго думая, подошел к злодеям и, не вынимая рук из карманов, решительным голосом потребовал: «Оставьте его в покое».

Они остановились, оценивая мои возможности дать им отпор. Тот, кто хоть раз меня видел воочию, вряд ли побоялся бы меня в этой ситуации. Но на тот момент я не был, как я теперь понимаю, самим собой. По-человечески я не знал, откуда у меня взялась нужная решительность в поведении и необходимая интонация в голосе.

Бранясь, они перестали его избивать. Думая, что на этом дело и закончено, я отошел в сторону, поскольку из-за состояния опьянения осведомиться о состоянии жертвы было невозможно. Однако один из нападавших высказал сомнение в моей угрозе и снова приступил к бойне, с оглядкой к нему присоединился и второй. Тогда я снова подошел и сказал уже на повышенных тонах: «Вы что, меня не поняли?» После этого избиение снова прервалось.

— Не вмешивайся не в свое дело! – прорычал первый.

— Это мое непосредственное дело. Ты меня понял? – пригрозил я, снова приближаясь к злодеям.

Тогда второй подскочил к первому и начал его убеждать в том, что я — милиционер. По лицу я и, впрямь, был похож на милиционера. Это меня и спасло от новой бойни, поскольку я все равно не сопротивлялся бы бьющим.

Но тут подошел троллейбус, нужный и мне, и моим подопечным. При этом всю дорогу один из них, оглядываясь на меня, продолжал убеждать другого, что я «мент», потому и веду себя столь уверенно.

В это время я был на собственное удивление не возмущен происходившим, а совершенно спокоен. Мною как будто кто-то руководил. На моем лице не дрогнул ни один мускул, оно не покраснело от негодования и не высказало ни единого признака волнения от предстоящей схватки, что и смутило моих противников. Хотя в действительности я не знал, что мне следовало делать дальше, Божье вмешательство положило конец этой опасной ситуации. Разумеется, в ней хорошо проиллюстрирована сила убеждения и правоты, вдохновившая меня свыше.

В тех же случаях, когда внушение или увещание не может помочь, христианин должен подставить себя под удар прежде, чем тот обрушится на невинную (впрочем, и справедливого насилия христиане не могут признавать) жертву, предоставив ей возможность бегства. Часто такая замена удовлетворяет преступника. После того, как мы сделали все, включая и отдачу жизни, от нас возможное, мы освобождаемся от ответственности за спасение жертвы, будет ли она в действительности спасена через это или нет.

В том случае, когда нападение касается нас самих, мы имеем право скрыться, как это делал Христос (Мф. 4:12; 12:14; Мк. 3:6-7; Лк. 4:30; Ин. 6:15) и Его ученики (Мф. 10:16-17; Деян. 12:17; 14:20). В гонимом во времена советской власти братстве ЕХБ многие братья и сестры уходили на нелегальное положение. Это не было простым бегством от предназначенных им Богом страданий, поэтому и в этом вопросе они искали конкретную волю Бога. С другой стороны, апостол Павел требовал суда у кесаря, разумеется, с целью благовествования и доказательства своей невиновности перед человеческим законом. Таким образом христиане могут выступать на суде в случае необходимости самозащиты от клеветы, но не в качестве требующих наказания за эту клевету или другие формы причиненного им зла. Таким образом в этом проявится духовная, а не физическая защита.

Пацифистам приходится часто отвечать на вопрос: «Можете ли вы обращаться в полицию или к помощи других лиц в случае нападения?» На этот вопрос обычно полные пацифисты отвечают тем, что они не обращаются в органы правопорядка, поскольку не нуждаются в защите со стороны людей. Тем не менее если такая помощь оказывается вероятной не по их инициативе, например, неожиданно откуда-то появляется человек, они могут расценивать это как Богом посылаемую возможность, которую нужно использовать. При этом они должны постараться сделать так, чтобы жизни преступнику ничто не угрожало. Как правило, при появлении лишних свидетелей, злодеи скрываются.

Гражданским правом на обращение в полицию они обладают, поскольку сплачивают налоги, но воспользоваться им не позволяет им христианская совесть. Фактически, это унижало бы Бога, Взявшего на Себя обязательство хранить Своих детей. К тому же непоследовательно, самому отказываться от насилия и в то же самое время просить проявить его других. Эта та проблема, которую так и не разрешил Лютер: запретив священникам заниматься гражданской деятельностью, он позволял им просить вмешиваться при помощи насилия в религиозные или светские дела. В итоге получалось то, что они достигали своих целей при помощи светского насилия, осуществляя его чужими руками.

Менее строгие виды пацифизма отвечают на этот вопрос иначе, считая, что Бог может использовать и человеческое участие в Своих целях, которое не всегда противоречит надежде на Божью защиту. Взывая о помощи во время нападения, такой пацифист убежден, что по близости Бог может поместить тех, на кого и намерен возложить задачу оказания ему помощи. Окажется ли кто-то поблизости или нет, он должен отдавать предпочтение надежде на Бога, а не на людей, когда вынужден обращаться за помощью к человеческой силе, тем более к полиции, которая взяла на себя обязательство его охраны (Рим. 13:4, 6). Мало того, вызов полиции может испугать преступников, так что даже справедливого возмездия им можно будет избежать. Впрочем, справедливое воздаяние и моральное увещание в крайних случаях могут быть допустимы. Хотя это и уступка чистому пацифизму, но уступка вынужденная. Более слабых пацифистов за это не должны упрекать более сильные, поскольку обращение в полицию является частью самозащиты, не осуждаемой в Библии. Для крайних случаев возможны и крайние меры, которые, разумеется, должны гарантировать хотя бы жизнь преступнику.

Евангельский пацифизм не предполагает, что верного ему человека не коснется никакое зло: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое;  а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такую участь» (1 Пет. 4:13-16). Однако он предполагает, что мученичество играет определенную роль в Божьем замысле спасения людей и Он иногда избирает для этого кого-то из Своих людей. «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу» (Рим. 8:28). И принять этот жребий является подвигом веры, в отличие от защиты от зла, которая ничем не обнаруживает в таком человеке христианина. На ваш дом напал грабитель, вы хватаете пистолет и с молитвой о том, чтобы не промахнуться, его застреливаете, а потому еще и воздаете Богу благодарность за «чудное» избавление. Что христианского в этом поведении? Разве слова, дела же нисколько.

Конечно, существуют и другие условия, когда Бог может допустить в нашей жизни зло. Например, предостережение от греха, оценка степени нашего послушания или научение какой-то истине. Разумеется, не все из них объясняются недостатком веры или наличием греха в личной жизни, хотя это может быть допущено и в качестве наказания, как это было с Израилем (Ис. 10:5). Наконец, христианин не должен подавать повода для совершения над собой насилия, что тоже важно для объяснения факта отсутствия Божьей защиты в отдельных ситуациях. В данной работе мы не можем рассмотреть все эти причины.

Говоря о разновидностях пацифизма, отметим следующее: большинство их являются попытками найти какой-то компромисс между ветхозаветным принципом возмездия и новозаветной благодатью. В Новом Завете в отличие от Ветхого если Бог не вмешивается в ситуацию совершения зла, это не означает того, что Он возлагает на Своих людей ответственность за его пресечение средствами насилия. Законное наказание и беззаконное насилие в Новом Завете отвергаются на физическом уровне, сохраняя свое различие лишь на уровне духовном. Иного понимания отношений между Ветхим и Новым заветами Писание нам не оставляет.

Если для кого что-то значат слова Христа о непротивлении, то он сумеет увидеть в них волю Бога, развиваемую еще в Ветхом Завете. Вопрос применения силы против того, кому определено Богом спасение, является основным для определения того, что значит для нас христианская вера — Уповаешь на себя или на Бога в сложных ситуациях? Легко верить, когда за пазухой есть кинжал, а вот как без оглядок на свои силы? Благодать превосходит справедливость, истина силу, любовь насилие. Идеей справедливого насилия оправдывались все религиозные войны. Неужели мы не научились от этого? Трудно определить того, кому нужно воздавать насилием. Но для того, чтобы любить, ломать голову не придется. Тот, кто готов увидеть в своем убийце брата, понял сущность и цели евангельского принципа непротивления злу силой. Оружие, которого действительно боится зло, это истина. Только истиной можно одолеть, а не приглушить на время зло.

Когда мы слышим в свой адрес вопрос: «Почему вы боретесь с последствиями зла, а не с самим злом?», тогда нам хочется ответить встречным вопросом: «Почему Бог обычно не препятствует распространению зла силой, а проявляет Свою заботу и утешение после того, как оно уже осуществилось?» Разве мы не должны Ему подражать в этом? Добрый самарянин в притче Христа не выразил неудовлетворенностью оказанной помощью нуждающемуся и не пошел в Иерусалим решать вопрос обеспечения безопасности иудейских дорог. Он должен был осуществить конкретную помощь, поэтому Господь в Своих поучениях никогда не касался политических тем.

Легко служить Богу, когда за веру в Него не приходится платить никакой цены. Но кто узнает искренняя ли это вера или вера, ищущая выгоды? Это – вера сына, друга или вера наемника, торгаша? Когда же эта вера поднимается из пепла вопреки всему перенесенному злу, да еще и протягивает руку прощения и примирения убийце, в искренности такой веры сомневаться не приходится. Таким образом готовность заплатить цену указывает на искреннюю приверженность идеям пацифизма, веру в исключительную его ценность, связывание с его идеалами надежды на будущее. Такая убежденность способна повлиять на мышление преступника, пусть даже и не сразу.

Случаи с несознательным насилием (пьянство, состояние аффекта), мы не рассматриваем. Там за силу нас только поблагодарят, причем нередко и сами насильники в пылу гнева или алкоголя. Мы говорим о настоящем терроризме, страх перед всемогуществом которого является идолопоклонством. Некоторых людей может привести к Богу только наше мученичество. Готовы ли мы к такое жертве? Поэтому когда к тебе подойдет насильник, заговори с ним языком любви, а уж потом поступай как думаешь. Это обычный ответ, который дает христианский пацифист своему брату, если он ценит хотя бы моральное, если не духовное учение Христа. Пусть же наше христианство не ограничится доверием лишь Богу-Вседержителю, но продолжится и с Богом-Страдальцем!

 

3.4. Пацифизм и демократия.

Нет спора о том, что пацифизм развился в своей наивысшей мере в условиях демократии. Ощутимый успех пацифизма в области законодательных реформ напрямую связан с общенародной поддержкой. Христианские пацифисты подставляют здесь свое плечо, зачастую выбирая между двумя видами зла меньшее. К числу примеров  о достижениях ненасильственного протеста против случаев фальсификации нужно отнести ситуацию вокруг публикации законопроекта о криминальной полиции и свидетельских показаниях, а именно статьи 10, предоставляющей полиции право искать и изымать конфиденциальные записи священников, врачей и работников социальных служб. Сильный протест против этой статьи законопроекта высказали адвокаты и врачи, 55 епископов Англиканской церкви, подписавших петицию. Даже в самых передовых демократических странах угроза фальсификации выборов все еще остается довольно сильной. Также в 1983 году в Германии были прекращено проведение в жизнь Переписи Населения, в процедуре осуществления которой предполагалось извлечь много частной информации.

Выше мы уже неоднократно отмечали, что активный пацифизм не отказывается от доброго начала в человеке (разумеется, на уровне его внутренних побуждений, а не внешних способностей их достижения). Однако в общественной сфере он близок к анархизму более, чем к демократии простого парламентского большинства, являющегося большей частью обыкновенной политической спекуляцией. Джон Стотт оговаривает это следующим образом: «На практике, особенно в странах с большим количеством необразованных людей, средства массовой информации могут легко манипулировать общественным мнением. Также при демократии существует постоянная опасность подавления меньшинств».[22]

Джон Р. Лукас в своей книге «Демократия и участие» называет демократию «избирательной автократией, при которой все решения, кроме одного, принимаются автократом, а единственное решение, принимаемое людьми, – это выбор очередного автократа”. Демократия, по его мнению, «дает возможность людям участвовать в управлении, словно насмехаясь над ними» и “делает правительство абсолютно нечувствительным к желаниям управляемых и к требованиям справедливости”.[23] Все упирается в честность выбранного депутата, которая совершенно не зависит от воли избирателей.

Для получившей распространение в области политических наук демократии постмодернистское безразличное отношение к общественному идеалу или гражданскому долгу чревато страшными последствиями. При демократии принимает решения (1) большинство представителей народа, (2) путем достижения компромисса и (3) установления «истины» в средних значениях. Если же на выборы придет ничтожный процент избирателей, а действительная точка зрения большинства на какой-то вопрос не будет представлена в парламенте, в конечном результате даже не получится та же олигархия или демократия по-профессиональному. Это будет голословная демократия, никогда не отражающая реальное мнение народа. Реального общественного согласия невозможно достигнуть при демократии, опирающейся на постмодернистский общественный и личный мировоззренческий идеалы.

Партийная коалиция или большинство голосов в парламенте нисколько не отражают реальный интерес большинства людей к любой из рассматриваемых законодательных инициатив. Манипуляция общественным сознанием делает демократию фиктивной. Без просветительной демократии представительная демократия – фарс. Вот почему писал англиканский епископ Джон В. Тейлор, что “эта борьба должна вестись в области общественного мнения. Ничто, кроме коренной переориентации общественного мнения, не может привести к смене политических курсов, которую требует само наше спасение». Только естественным путем достигнутая демократия может принести ожидаемые плоды: «Возрождения и революции Христа начинались тихо, как и сама вера. Они начинали расти из одного крошечного зерна, одной вызывающей сомнения мысли: все должно быть не так, как сейчас. И когда эта идея начинает пробираться в учреждения и умы обыкновенных людей в нашем процветающем обществе, может в конце концов возникнуть крик: вы в действительности ничто, но лишь колода карт!”[24] Хотя последняя цитата может быть и островата, но верно то, что наилучшую политику может сделать только сам народ, как написал в предисловии к “Общей безопасности” д-р Дэвид Оуэн: «Правительства реагируют на популярные чувства. На них можно повлиять, особенно давлением со стороны общественного мнения».[25]

Пацифистам нужна реальная демократия, а не представительная, что может быть достигнуто лишь путем коренного внедрения системы полного местного самоуправления. Общественные интересы должны состоять исключительно из индивидуальных или местных корпоративных. Самая близкая к людям реальность, это реальность бытовая, а следовательно рычаги управления экономикой должны осуществляться на месте, а не где-то далеко от него. Основа эффективной демократии – не всеобщее избирательное право, а всеобщая поддержка. “Безграничная сила атома, – говорил Альберт Эйнштейн, – изменила все, кроме образа нашего мышления; и таким образом мы движемся к ни с чем не сравнимой катастрофе… Необходим новый тип мышления, если человечество должно жить”. Если же для выживания или предотвращения от ядерной войны нужно «новое мышление», тогда нам нужна деятельность идейная, а не политическая. Даже ненасильственная политика – всего лишь подспорье, а не эффективное средство достижения пацифистского идеала. Как видим даже подход к возможностям политики зависит от того, верующий ли человек рассуждает об этом или же неверующий, моральный или же мещанский. Даже секулярный пацифист понимает, что без моральной опоры политика ничего не изменит должным образом и надежно.

Нам предстоит поразмыслить над вопросом правомочности совмещения правительственных постов и христианских убеждений. Разумеется, вопрос этот касается не только оправданности христианского президентства в той или иной стране. Христиане разделились во взглядах на природу и функции государственной власти. Для одних она божественна и должна быть включена в общую работу Церкви на земле, для других – это ненадежный помощник, которого самого нужно контролировать, еще для некоторых – она вообще несовместима с духом благодати во Христе.

Понимая, что в жизни общества нужен координирующий возможность удовлетворения самых неотложных потребностей людей (возьмем те же аварийные службы или телефонные вызовы 01, 02, 03 и т.д.) полномочный орган, тем не менее нельзя избежать вопроса о пределах его власти. Не должно ли государство помогать людям жить, а не наживаться за их счет? Часто за все социальные гарантии и помощи людям приходится платить весьма большую цену, поскольку злоупотребление властью является постоянным бичом политики. По большому счету, избежать этой проблемы пытались как анархисты, так и социалисты, по своему ограничивая государство в его правах.

Государство не имеет Божественного происхождения, однако не все естественное является греховным. Например, правосудие, несмотря на все его человеческие формы несовершенства, все же не осуждается Богом, как совершенно греховная. Мало того, Бог часто использует его (ср. напр. Деян. 5:33 и 5:40). Также и совесть человека используется Богом (см. напр. Ин. 8:9; Деян. 23:11; 24:16; Рим. 2:14-15). В этом смысле к государственной власти христиане должны относиться согласно принципу Христа, различающего специфику ее полномочий (Мф. 22:11). Может быть, Христос хотел этим сказать о существовании двух несколько отличающихся друг от друга способов деятельности Бога? Нет, их отличие более существенно, поскольку Церковь нельзя назвать общественной организацией, а государство – исполнителем Божественной воли.

Разумеется, справедливость, осуществляемая государством, всегда несовершенна, по этой причине Ж. Кальвин решил, что государством должна управлять Церковь. В отличие от него М. Лютер учил о «двух руках Божьих»: если ты сидишь на судейском месте, не смей миловать, если ты отец, не смей спрашивать строго. Чтобы избежать противоречия между исполнениями двух несовместимых ролей, Лютер не позволял священникам занимать судебные и другие государственные места, следуя в этом компромиссу требуемому некоторыми церковными лицами еще со времен Константина. Данный подход был ближе к католицизму с его разделением верующих на мир и клир, однако Лютеру и другим лидерам Реформации ничего не оставалось делать как пойти на уступки, которые были отвергнуты анабаптистами.

Это радикальное крыло Реформации вообще отвергло какую-либо связь между государством с Церковью, как несовместимыми институтами. Принципы Евангелия, состоящие в прощении виновного, противоречат принципам закона и наказания «по делам». Граница, за которой прощение может превратиться в наказание, согласно Библии, тождественна с темой условности спасения. Условиями же спасения являются покаяние и вера. До тех пор пока мы будем уверены в действительности покаяния виновного, мы можем проводить практику его прощения и снятия церковного наказания. Когда же мы обнаружим признаки ложности этого покаяния или отступления от него, в силу снова должен вступить закон.

Такой евангельский подход, отличающий закон от благодати, не требует снятия рясы священника для того, чтобы одеть мантию судьи. В действительности же правоохранительные и судебные органы нигде такой условности не практикуют. Там спрашивают за содеянное, а не за мотивы свершившегося проступка. Да, существует адвокатура, однако она может лишь уменьшить степень наказания, но не отметить его при признании факта вины.

Современное президентство христиан есть исповедание противоречивой доктрины «христианского государства», впервые высказанной Августином в пятом веке после Р.Х. Она позволяет верующим воевать, поскольку достижение политического мира есть одна из задач Церкви Божьей на земле. Тем не менее, все учение Христа аполитично, его ученики не стремились к достижению власти. Правда, они иногда прибегали к ее услугам, однако не надеялись на нее. Идея «Царства Божьего» Иисуса Христа также не носит политической окраски. Такому совмещению веры и власти нет места в Библии.

Тем не менее, христианин призван исполнять как закон, так и следовать благодати. Спасение осуществляется только по благодати, но законом мы выражаем свое почтение Богу. По этой причине верующий человек не должен избегать наказания за какие-то проступки против закона, ссылаясь при этом на свое спасение. Он должен понести полную меру наказания.

С другой стороны, он вправе ожидать того же со стороны другого верующего. По этой причине он может занимать некоторые государственные должности, при условии если это не будет ставить власть государства выше власти Бога. Правда, в действительности государство не хочет признавать над собой никакого контроля со стороны Библии. Даже если оно называет себя христианским, оно стремится перетолковать Библию таким образом, чтобы она не противоречила его собственным целям. В итоге дух евангельского прощения и некоторой терпимости к злу утрачивается. Особо опасных преступников предают смерти, даже если они в тюрьме искренно обратились и даже согласны понести такое наказание. Функции Бога давать жизнь и забирать ее присваивает церковь, слившаяся с государством.

Таким образом, мы считаем невозможным совмещение, по крайней мере, некоторых государственных должностей с верой во Христа. Невозможность для христианина решать спорные вопросы с применением силы (причем не только военной) и священство человеческой жизни – два ключевых ориентира в этом вопросе. Также существует и ряд других ситуаций, когда от христианина требуется обман по роду его работы («обвешивание» покупателей, обман клиентов, поиск провоцирующих материалов у конкурентов и т.д.). Все это может и не мешать делать христианский бизнес, если не требует от христианина измены его сущности. Христианин-полицейский мог бы исполнять свою работу по-христиански, ища особого подхода к преступникам, однако он действует только в рамках жестких инструкций, не учитывающих его христианских убеждений.

Вопрос о христианстве президентов, судей, полицейских и т.д. в принципе можно было бы и не ставить столь резко, однако факт присяги, в которой нигде не оговариваются случаи существования возможного конфликта между верой и гражданским долгом, не позволяет нам сохранять лояльность. Евангельский же подход здесь таков: мы можем исполнять приказ начальника или командира только в той мере, в какой он соответствует христианскому учению (Деян. 4:19). По крайней мере, он не должен противоречить Евангелию.

Таким образом, проблемы государства возникают не от того, что в его правительстве мало христиан, а по причине неготовности неверующего сознания применять принцип ненасильственного влияния на общество. Проблема здесь не в верующих, а в неверующих людях, неспособных рассчитывать на Божьи средства воздействия на конкретные сложные ситуации. По этой причине верующие призываются молиться за ограниченную в своих возможностях власть и начальствующих.

Подлинный христианский пацифизм означает, что Божьи цели по отношению к этому миру осуществляются: (1) не полностью и (2) при помощи моральной части учения Христа. Первое означает, что воля Божья для социальной деятельности Его Церкви в этом мире не может получить своего полноценного выражения в условиях существования зла. Второе означает, что моральный путь преобразования общества доступен как верующим, так и неверующим людям, хотя и в различной степени. Верующие способны на большую жертву ради утверждения моральных принципов. Таким образом, христианская мораль доступна для частичного осуществления невозрожденными людьми средствами предварительной или естественной благодати Бога, а не верующими, располагающими особой или спасительной благодатью. Неверующий или нехристианский пацифизм не может достигнуть тех целей, которые доступны лишь для христианина, поэтому в целом (1) христианский пацифизм всегда будет опережать нехристианские его виды и (2) в мире могут осуществиться вполне только идеалы нехристианского пацифизма (собственно лишь избежание войн, революций и других страшных социальный потрясений).

В свете данного определения христианского отношения к политике уместно привести следующее замечание главного редактора Центра апологетических исследований Дмитрия Розета (Новости ЦАИ от 28.09.06): «У светского государства нет и не может быть инструментов для борьбы с сектами, если только последние не нарушают законов этого государства, — хотя бы потому, что у светского государства нет механизмов для определения истинности учения той или иной группы. Приход же «сектантов» во власть, как правило, достигается совершенно законными способами. Не следует также забывать, что дело защиты истины Господь возложил не на светское (и даже не на христианское) государство, а на Церковь, которую апостол Павел называет «столпом и утверждением истины» (Иуды 3; 1 Тим. 3:15). Как сказал один из классиков сектоведения, Ян Карел Ван-Баален, «секты — это неоплаченные счета христианской Церкви». Никто за нас платить по этим счетам не обязан, да и не сможет». К сказанному следует добавить лишь то, что дело защиты Божественной истины, переданной Христианской церкви, осуществляется сугубо мирными средствами убеждения, а не при помощи политического нажима. Этот признак должен отличать церковь от государства в первую очередь.

При этом принцип ненасилия в пацифистском понимании исключает не только деспотизм  автократической власти, но и законное насилие власти демократической. По этой причине христианские пацифисты влияют на сознание неверующих людей, а они осуществляют пацифистскую программу (а не церковный идеал) средствами демократии. Христиане-пацифисты таким образом не оказываются у руля государственных реформ. Принять идейную платформу пацифизма или нет дело самих неверующих людей, которым и осуществлять это уже, разумеется, компромиссными (юридическими) мерами, поскольку они представляют собой нехристианский вид пацифизма.

Таким образом пацифизм в политике может существовать лишь в его нехристианской форме, которая между тем отличается от христианского в степени, а не в качестве. Иными словами, законодательные пути достижения целей миролюбия могут объединять христианских и нехристианских пацифистов только на почве принципа ненасилия. Поскольку же на практике даже законным образом добытая пацифистская инициатива все равно предполагает некоторую возможность насилия, христианам-пацифистам нет места в политике. Христианские пацифисты идут дальше нехристианских сторонников миролюбия, поскольку отказываются не только от войн, но и от любого насилия, включая и законное.

Тем не менее, христианские пацифисты могут и обязаны использовать юридические пути частичного достижения идеалов пацифизма, если они представлены на общенародном уровне. Пацифистская инициатива в формирования законов страны должна исходить не «сверху», а «снизу». В этом смысле весь законодательный пацифизм должен иметь широкую поддержку со стороны общества. Вот почему христианские пацифисты должны заниматься целями пропаганды пацифизма и участвовать в выборах, даже находясь в условиях выбора лучшего из нескольких зол. При этом под «народной поддержкой» законодательных инициатив со стороны пацифистов должно понимать не просто «большинство» в 51%, а значительно больший процент (желательно 75%). Законодательная инициатива нехристианских пацифистов должна приниматься лишь как программа минимум. Во имя достижения идеалов мира в международной политике такой компромисс оправдан, но христианским пацифистам будет чем заниматься и после установления всеобщего мира на планете Земля.

Выше мы уже отмечали тот факт, что в истории христианского богословия выкристаллизовались три основных подхода к решению проблемы взаимоотношения между церковью и государством:

– лютеранский – церковь всецело подчинена государству как власти от Бога, выполняя в нем идеологическую функцию;

– реформатский – церковь как получатель воли Бога безраздельно главенствует над  государством как ее исполнителем;

– анабаптистский – церковь и государство отделены друг от друга, выполняя различные, порой  несовместимые между собой, функции.

Ни один из этих подходов не устраивает пацифистов, если рассматривать его характеристики лишь с позиции использования грубой политической силы. Это значит, что ни Церковь над государством, ни государство над Церковью властвовать не могут. Между ними должны быть только договорные отношения при обоюдном уважении тех принципов, которые являются для них взаимовыгодными.

Различие этих позиций лучше видно при попытке ответить на вопрос: «Возможно ли доверие церкви по отношению к государству и каким оно должно быть?» Первый подход отвечает на него положительно, второй – отрицательно, а третий допускает возможность доверия лишь в ненасильственных областях жизнедеятельности государства. По ответу на данный вопрос, строгие пацифисты примыкают ко второй позиции, умеренные – к третьей.

Реформатский подход не устраивает все разновидности пацифистов по причине невозможности требовать от неверующих людей выполнения норм поведения, предназначенных для людей верующих. Неверующие люди просто не способны осуществлять волю Божью в тех же размерах, что и убежденные христиане. Они способны лишь к элементарному моральному поведению, которое Бог ожидает лишь от неверующих людей. К нему, прежде всего, относятся базовые элементы общечеловеческой морали: сохранение брачного союза, проявления уважения к старшим по возрасту лицам, признание абсолютных моральных принципов (совести) и стремление к мирному сосуществованию друг с другом.

Лютеранское подчинение церкви государству основано на буквальном понимании текста Рим. 13:1. При этом основатель протестантизма под «высшими властями» понимал именно иерархию подчинения: каждый уровень власти подчиняется вышестоящему. В принципе мнение Лютера на условия сотрудничества государства с Церковью было довольно сложным и подвергалось определенным изменениям. В целом он пришел к выводу о существовании гармонии между Церковью и государством, если каждый из этих общественных институтов будет следовать Богом определенным для них законам, не посягая на права другого. К числу тех прав, которые должна уважать в государстве Церковь, к сожалению, он включал и право использования оружия.

Фактически, мнение Англиканской церкви, которую сегодня представляет Джон Стотт в своей книге «Новые проблемы современных христиан» и которая состоит в признании «двух ролей» христианина, ничем не отличается от «двух рук» Бога в учении Лютера. По этой причине попытка Стотта изъясниться не разрешает проблему двойного стандарта морали, а видоизменяет ее. Обе позиции исходят из ложной посылки – убеждения о том, что государство является институтом, установленным Богом, а его функция наказания зла используется Богом вместе с благодатью прощения Церкви. Между тем, христианин призван «не противиться» силой в ответ не просто на личные оскорбления, но также и на несправедливые и общественные формы зла, сохраняя при этом обязанность их обличать. В этом смысле «не мстите за себя» означает «не воздавайте по справедливости» (Рим. 12:19; ср. «не воздавайте злом за зло» в ст. 17). Власть, данная Богом государству как Его «слуге» — это власть допущенная, но не делегированная Им, поэтому Он пользуется ею лишь время от времени, а не в качестве основного средства достижения Своих целей в этом мире.

Лютер прав в том, что церковь и государство – это две разные общности людей, однако он провел эту истину не до конца, или непоследовательно. Государство является чисто человеческой реакцией на зло, так как возникло оно на договорной основе и руководствуется принципом справедливости, доступным всем людям по природе. Церковь же как возникла, так и устроена кардинально отличным от государства образом: она основана на принципе духовного возрождения своих членов, чего не знает государство; она руководствуется благодатью прощения, чего не приемлет государство; она практикует безусловную любовь, чего не знает государство. Поэтому она борется со злом любовью, а не силой. Эта разница исключает любого рода смешение функций Церкви и государства или применение к одному и тому же лицу обеих их характеристик.

Поскольку люди не захотели принять Божье прощение в качестве средства исцеления души и посредством этого как способ решения общественных проблем, Бог обрек их на борьбу со злом собственными, т.е. административными мерами, конечно же не способными превращать злых людей в добрых, а лишь удерживать зло до поры до времени страхом. Вместо этого Бог повелел Своим людям следовать примеру их Искупителя, т.е. принимать на себя последствия зла других людей, не давая ему возможности распространяться дальше (1 Пет. 2:19-23).

По этой причине каждый христианин может повиноваться государству, т.е. выполнять свои гражданские обязанности, лишь в той мере, в какой они не противоречат нормам евангельской этики или заповедям учения Христа (Деян. 4:19; 5:29). Христианин не может на службе убивать, а дома миловать одного и того же преступника – это неловкое положение ярким образом демонстрирует непоследовательность данного мнения сторонников «справедливой войны». «Кесарю» (Мф. 22:21) мы должны повиноваться лишь в тех случаях, когда от нас требуется выполнение справедливых предписаний (уплата налогов, гражданский порядок и т.д.), потому что Бог не против справедливости в целом. Но мы не имеем права требовать справедливости от других людей, причем в виде предьявления непослушным из них санкций или угроз.

Когда мы стоим перед выбором простить или  наказать, мы обязаны быть последовательными христианами, борющимися со злом одной лишь любовью (1 Пет. 2:15, 23; Рим. 12:21). Христос не сказал «любите только тех врагов, которые не нарушают гражданских законов, а остальных – наказывайте». Также Он не сказал: «Любите их в своем внутреннем отношении, а внешним образом подвергайте их наказанию» (см. Мф. 5:43-48). Идея прощения есть нечто отличное, как от справедливости, так и от беззакония. Она возвышается над обоими этими понятиями.

Такая позиция делает различие между немстительностью (справедливостью) и непротивлением (любовью) не абсолютным образом, а лишь в том смысле, что до наступления будущего последнего суда Бог спасает людей только благодатью (Ин. 12:47-48). Лишь после ответа на такую форму Своей «воплощенной» в жизни каждого христианина любви Бог применит правосудие, причем Самолично – в этом подлинный смысл наступления эры благодати Божьей и ее отличие от смеси закона и милости, применяемой к грешнику в Ветхом Завете. Поэтому государственный чиновник, судящий преступников по справедливости, как она открыта ему от природы, может быть «Божьим слугой» и в том смысле, в каком были орудиями Божьего суда над Израилем нечестивые языческие цари в Ветхом Завете.

Следовательно, повеление о «покорности всякому начальству» следует понимать в значении того, что Бог иногда допускает и несправедливую власть, которой, несмотря на это, нельзя «противиться». По этой причине главы 12 и 13 освещают не различные, а одну и ту же истину непротивления злу насилием, ведь подлинная христианская этика – это не мораль простой немстительности, это мораль чистой любви, способной привлечь к себе грешника в большей мере, чем это позволит сделать ее союз со справедливостью. Бог принципиально не против справедливости, но таким же образом, как в Ветхом Завете обладала перевесом она, в Новом — преимущество отдано любви. В этом смысл различия между эпохами «закона» и «благодати».

Таким образом, пацифисты следуют анабаптискому пониманию существования между церковью и государством неустранимых противоречий. Однако ведет ли этот взгляд к полному политическому сепаратизму или изоляционизму? Да, если не допускать возможность такого понимания государственного устройства, которое бы исключало принцип принуждения. Активные пацифисты такую возможность не исключают, поэтому и принимают анабаптистский подход с соответствующими оговорками. Они согласны с тем, что государство в обычном его понимании преследует несовместимые с христианскими ценностями прощения и милости цели. Их объединяет с анабаптистами понимание того, что библейское противопоставление церкви и государства отражает не просто альтернативу «царству кесаря», но носит качественно отличный, т.е. аполитичный,  характер, потому что основано на противоестественном для политики принципе неприменения силы (Мф. 5:38-48; 1 Пет. 3:9; Рим. 12:14,17-21). Таким образом кое-что не устраивает в государстве церковь, как и в церкви государство.

Распространение Царства Божьего на земле не достижимо политическими средствами. Они способны лишь подготовить, но не осуществить духовное перерождение людей. Это различие политических и религиозных средств влияния на человеческое сознание закреплено так называемым принципом разделения светской и религиозной сфер. Сам Христос четко различал государственную и церковную области, которые не всегда совместимы (Мф. 22:21; Ин. 18:36). Поэтому определенное совмещение христианином этих двух ролей может продолжаться только до тех пор, пока они не вступают между собой в противоречие. Основным же критерием различия функций государства и церкви Новый Завет считает принцип ненасилия (Мф. 5:39; 7:1; Лк. 6:27-38; 1 Пет. 2:19-23; 3:9; Рим. 12:14-21; 1 Кор. 4:5; 6:7).

Таким образом, государственная власть не имеет с Богом никаких полномочий. Просто, Бог дарует ей Свою «предшествующую» благодать в меру реагирования ее на требования Его Общего Откровения (в природе, разуме и совести). Бог не возлагал на государство определенных полномочий наподобие тех, какими обладает Его Церковь. Христианин не может требовать от правительственных лиц выполнения каких-либо Божьих заповедей. Он может только взывать к их совести и справедливости, заложенных в их естество Богом. Если государство не желает признать над собой условия Божьего благословений, никто не может принудить его к этому. Оно может самочинно и грубо вмешиваться в личные, семейные и общественные вопросы вплоть до формирования собственной идеологии, отличной от той, которая может принести ему Божью помощь в решении общегосударственных задач.

Наилучшей формой устроения государства является демократия. Демократия отвечает трем требованиям пацифизма: отмене смертной казни, созданию вольнонаемной армии и обеспечению права призывников на альтернативную гражданскую службу в случае всеобщей мобилизации. В этих условиях пацифизм достиг своего полного развития. И здесь нам уместно будет поговорить об основных его разновидностях. Пацифизм различается по степени и объектам непротивления, а также по характеру реагирования на нападение..

Разновидности пацифизма по характеру реагирования на нападение:

  1. Наступательный пацифизм. Позиция силового контроля над мирным сосуществованием государств, следующая принципу: «Лучшая оборона – это наступление». Фактически, сторонники такого вида пацифизма заявляют о своей готовности к миру лишь при условии мира со стороны других людей или стран. Причем степень миролюбия других они стараются определять сами, а не коллективным образом. Фактически, миролюбия в этом виде пацифизма может быть меньше, чем агрессивности. В этом случае пацифизмом он может быть назван лишь условно.

В защиту этой позиции часто приводят такие тексты Писания, как Мф. 21:12 и Рим. 13:1-6, говорящие якобы о праве христианина на возмездие. Текст Мф. 21:12 вполне объясним с позиций ненасильственного сопротивления злу. Поскольку в нем нет упоминания об избиении людей или возникшем силовом сопротивлении с их стороны действиям Христа, это позволяет нам заключить, что использование Христом бича было предназначено не для людей, а для скота. С другой стороны, данная ситуация слишком специфична, то есть присуща исключительно Иисусу Христу и относящаяся лишь к Его земному служению. Не все из того, что Бог позволяет себе делать, мы должны позволять себе также. Если же и мы должны сегодня изгонять торговцев из храма, то из какого храма и каких торговцев? Наконец, другие тексты Писания (в частности Нового Завета) учат нас поступать иначе. Они призывают нас в ситуации конфликта не браться за современные «бичи», а молиться «Не введи в искушение, из которого я не смог бы выйти духовным победителем».

Текст Рим. 13:1-6 является продолжением мысли, начатой в предыдущей главе, без которой может быть неправильно понят. Текст Рим. 12:19 говорит об исключительном праве мщения Бога, а не христиан. В следующей же главе дается объяснение, каким образом Бог мстит за причиненное христианам зло – посредством Своих слуг, властей. При этому указывается на то, что «всякая» или любая власть, включая и богопротивная, способна осуществлять примитивное возмездие за зло. Если христианин вдруг допустит зло в своей жизни, он может пострадать от власти как от Божьего слуги. Между тем Павел не предоставляет христианам права обращения за помощью к светским властям, чтобы они становились мстителями в руках Божьих (христиане и сами бы неплохо справились бы с этой задачей).

Речь здесь идет о том, что Бог использует неверующих людей в целях возмездия, которое запрещено христианам. Власти, если они захотят, могут мстить, а христиане нет. Христиане же должны бороться со злом лишь духовным оружием, причем не вступая в договор с властями. Возмездие – это дело Бога, которое Он может осуществлять и через властей. Большего Павел здесь не говорит. В этом смысле Бог может использовать для Своих целей и злые власти (как и грехи христиан, например, предательство Иуды), но Он не определял для них злую, как и добрую роль. Однако то, что данное естественное совпадение воль властей и Бога бывает навсегда, Павлом даже и не оговаривается.

Вся проблема для оборонительно-наступательных пацифистов в их ссылке на данный текст состоит в том, что власти мало пригодны для Бога в качестве Его «слуг». Зачастую даже христианские милитаристы не хотят прибегать за помощью к светским органам правосудия или полиции как раз по этой причине. Им ничего не остается делать, как самим взяться за оружие и создавать «христианский спецназ», выполняющий эту роль значительно лучше, чем нехристианский. А тут уж недалеко и до христианских войн или христианских боеголовок со всеми вытекающими отсюда последствиями.

  1. Предупредительный пацифизм. Этот вид пацифизма допускает возможность нападения первым в целях предупреждения возможной, хотя еще и не осуществившейся агрессии неприятеля. Фактически, таким видом оборонительного пацифизма легко злоупотреблять, так что его также трудно назвать последовательной пацифистской позицией. В случае войны США против Ирака о какой-либо обороне говорить не приходится, поэтому сторонники этой позиции предпочитают говорить больше о защите демократии или других ценностей западного общества.

У оборонительного пацифизма в целом имеется одна общая проблема: до какой степени он готов защищаться? Трудной проблемой всей богословской концепции обороны является вопрос применения ядерного оружия в целях защиты собственных жизней. Оправдана ли защита меньшего количества жизней ценой гибели большего их количества? Разумеется, нет. Должны ли те, кому придется отвечать за спасение большей части человечества, положить на этот алтарь свою свободу и благополучие? Если на этот вопрос оборонительный пацифист способен ответить утвердительным образом, тогда ему недалеко до последовательного пацифиста. Иными словами, крайние ситуации жизни подталкивают сомневающихся, неутвержденных или склонных к компромиссам пацифистов стать более решительными и последовательными сторонниками этого учения.

По этой причине хорошо было бы представить каждому оборонительному пацифисту в случае угрозы войны данную дилемму. Ему в миниатюре предстоит сделать этот же нелегкий, но благородный выбор: отдать свое благополучие в жертву идеала миролюбия или сохранять его ценой соучастия в разжигании очага враждебности. Ему придется решить, какое благословение он ценит больше: общественное или материальное благополучие, сохраненное за счет потери его нравственной целостности при развертывании конфликта, или нравственную целостность, сохраненную за счет потери этого благополучия при покорении страны врагом.

Если когда-нибудь перед нами станет задача выбора, мы должны выбрать лучше страдать от физического поражения, чем от нравственного. Лучше уж претерпевать материальные трудности, потерять свободу слова, печати, собрания, и даже свободу религии, чем потерять свободу совести перед Богом. В Его глазах нравственная честность намного ценнее свободы творческого развития и связанного с нею материального благополучия. Над духом же человека принуждение политическое не имеет никакой власти.

  1. Оборонительный пацифизм (противиться злу нужно лишь для того, чтобы избежать угрозы насилия, но не для осуществления целей мести или справедливого воздаяния). Этот вид пацифизма опирается на ветхозаветный текст – Исх. 22:2-3. В качестве иллюстрации понимания его сторонниками оборонительного пацифизма можно привести существующий в США закон: если к человеку в дом лезет вор и хозяин его пристрелит — он не виноват, а если через час после ограбления, хозяин догнал грабителя и пристрелил его, то он стал преступником. Таким образом воплощается в жизнь принцип оправдания насилия в целях самообороны. Между тем Новый Завет, который все христиане считают вершиной Божественного Откровения, нас учит иному. Например, текст Лк. 6:23 использует слово «не препятствуй» по отношению к насильнику. Даже если это просто евангельский совет, а не заповедь, все равно она оправдывает более радикальные меры по отношению к преступнику, чем обычная силовая оборона. Неужели Бог толкает нас в утопию? Это невозможно допустить, значить нам предстоит стать на путь христианского пацифизма, насколько бы странным он нам ни казался.

В качестве возражения оборонительному пацифизму можно остановиться пока на следующем: до настоящего времени Бог не ослаб в деле контроля человеческой жизни, особенно когда ей грозит опасность. Нам важно лишь знать условия, при которых Его защита может быть применена к нам лично. Если Бог допустит нам страдания, никакая самооборона не поможет. Правда, Бог может допустить и само преступление, и незаконную оборону против него, чтобы показать к чему может привести эта конфронтация в жизни неверующих либо непоследовательных верующих людей.

Сторонники этого подхода всегда заявляют о своем намерении никогда не нападать первыми (фактически, это касается ситуации с ядерным нападением). Вот как они его описывают: «Мы верим, что применение ядерного оружия недифференциального воздействия безнравственно и безрассудно. И мы намерены не применять его. Мы уверены, что вы тоже не намерены его использовать. Но, если вы на нас нападете, вы можете спровоцировать нас поступить против нашей совести и благоразумия. Мы просим вас не ставить нас в такое положение».[26]

Отказ от самообороны делает пацифизм деятельным, поскольку позволяет положиться исключительно на духовные средства борьбы со злом, которые не могут проявиться в достаточной мере в сочетании с мерами силового воздействия. Только безоружный человек может привести подлинные доказательства своего миролюбия, а значит и повлиять на мышление преступника или агрессора. Самооборона не противоречит справедливости, но не совместима с позицией любви к врагу. Поскольку же любовь ставит цель не устрашения врага, а его изменения, она не может достигнуть этой цели при помощи неадекватного средства.

Следовательно, отказ от самообороны есть не уступка врагу, а применение к нему более мощного средства воздействия, чем страх. Это страх не перед силой, а перед истиной, не перед законом, а перед  совестью. Без правоты же господство силы недолговечно и в конце концов она признает свое поражение. Нежелание защищаться не означает согласия со злом, поскольку призвано не оправдывать его, а бороться с ним ненасильственными средствами. В этом смысле сдача врагу есть не поражение перед ним, а переход к тактике духовной «партизанской» войны на своей территории.

  1. Посредственный пацифизм. Этот вид пацифизма рассчитывает дать отпор агрессору не самостоятельно, а через посредство других людей или светских правоохранительных учреждений. Эта позиция, прямо противоположная той, согласно которой пацифисты не защищают от зла себя, но могут защищать других. В данном случае в роли защитников выступают либо неверующие люди, либо учреждения государственной власти. Одной из ее форм является лютеровский вариант пацифизма, который запрещает убийство священнику и разрешает представителю власти. Другие его разновидности допускают то, что в качестве защитника может быть любой мирянин (член церкви, но не священнослужитель) или просто неверующий человек.
  2. Минимальный пацифизм (сопротивление агрессору оправдано лишь до тех пор, пока это не угрожает его жизни). Практиковать такой вид пацифизма можно лишь в индивидуальном порядке, в условиях войны достигнуть цели сохранности жизни противника не предоставляется возможным. Конечно, для полноценного пацифизма мало заботиться лишь о том, чтобы при сопротивлении преступник не погиб, однако это может быть рекомендовано для тех, кто еще не чувствует себя готовым идти дальше по пути миротворчества.

В этой позиции выражен минимум новозаветных требований, при выполнении которых начинается подлинный пацифизм в отличие от пацифизма приближенного, компромиссного, либо вообще номинального. Дело в том, что с позиций новозаветного пацифизма убийство при самообороне не является грехом лишь в случае аффектного состояния сопротивляющегося. Если же защищающийся руководствовался вполне сознательной целью сохранения своей жизни, тогда убийство врага становится греховным. И только Один Бог знает, простительный ли это грех или нет, хотя, разумеется, его следует отличать от убийства, совершенного насильником. Так или иначе, но христианин призван лучше умереть, чем убить другого человека, даже если это личный или общественный враг.

  1. Последовательный пацифизм. Этот вид пацифизма можно считать самым адекватным видом пацифизма, поскольку он исключает возможность силового отпора агрессору. Отказ от самообороны является лучшим доказательством миролюбия, где бы он ни применялся: на межгосударственном уровне, индивидуальном или групповом. Его смысл заключается не в любой покорности преступнику или агрессору, а в мирном сопротивлении ему. В отдельных случаях христианин предпочтет лучше умереть, чем покориться злому человеку, если он станет принуждать его ко греху. Поэтому последовательный пацифизм уклоняется от обвинения со стороны аргумента «бездеятельность по отношению к злу есть соучастие в нем».

Разумеется, сдача врагу для сторонника мирного сопротивления может быть сопряжена с попаданием в тюрьму и перенесением других страданий, связанных с его убеждениями. И он должен быть готов к перенесению этих страданий за верность своим идеалам, хотя в демократическом государстве такой формы реакции на пацифизм быть не должно. Хотя пребывание пацифистов в более благополучных условиях желательно, но совершенно не обязательно для развития их идей. Напротив, мученичество и перенесение страданий во имя пацифистских идей приносит лучший результат – обращенные от принесения этих жертв отвечают наивысшим требованиям пацифизма. В этом смысле посредственных пацифистов будет всегда больше в демократических странах, а ревностных – в автократических.

Разновидности пацифизма по степени непротивления (от самой малой до самой большой):

  1. Спорадический пацифизм (использовать защиту или непротивление в зависимости от ситуации). Фактически данный взгляд ограничивается заявлением, что в одних случаях уместен пацифизм, а в других нет. Это непоследовательная позиция, пытающаяся найти компромисс между милитаризмом и пацифизмом. В действительности такой пацифизм лишь декларативный, поскольку такой человек всегда носит с собой средства обороны (на всякий случай) и тем подает повод другим опасаться его самого. Невозможно искать мира, готовясь к войне точно так же, как искать любви при помощи угроз.
  2. Дипломатический пацифизм (использование дипломатических переговоров в качестве первой попытки в заглаживании международных конфликтов). Зачастую суть этой дипломатии состоит в предложении противнику снять все его требования. Немногие правительства с их дипломатским корпусом готовы идти на компромиссы. Когда же отвергается и компромисс, и переговоры заходят в тупик, война считается необходимой.
  3. Обезвреживающий пацифизм. Это такой вид пацифизма, который защищает только жизнь преступника, но допускающий возможность его силового обезвреживания. Иными словами, убить насильника нельзя, но ранить можно. Здесь важно то, чтобы ранение не оказалось смертельным или превращающим человека в калеку. Разумеется, такого рода пацифизм можно применять только к категории умалишенных или пьяных лиц. В нормальных условиях настоящему пацифисту непозволительно вредить врагу любыми средствами, включая оскорбительные слова.
  4. Ядерный пацифизм (непротивиться только при вероятности ядерной войны). Это непоследовательный вид пацифизма, поскольку допускает возможность ведения обычных войн и отказывается от ведения ядерной войны по причине не самой греховности этой войны, а глобальных ее последствий, не оставляющих после себя никаких победителей).

Вот как описывает этот вид пацифизма один из влиятельных его сторонников: «Я согласен с тем аргументом, что одностороннее разоружение сделает ядерную войну не менее, а более вероятной. Такое разоружение может искусить врага воспользоваться нашей слабостью, к которой мы сами себя обрекли. Нас могут либо поработить, применяя ядерные ракеты без страха возмездия (и в этом случае мы ускоряем применение ядерного оружия другими через отказ от применения его с нашей стороны), либо шантажировать нас, угрожая применить ядерное оружие (в этом случае наш отказ от применения воодушевит врага к захвату). Проблема состоит в том, как предотвратить применение ядерного оружия обеими сторонами, сохранив в то же время нашу свободу. Кажется наиболее безопасным и наиболее совместимым с идеалом и реальностью является владение ядерным оружием в качестве сдерживающего средства, развивая поиск метода разоружения, который был бы взаимным, прогрессивным (постепенно растущим) и законным».[27]

Разумеется, такой пацифизм даже в вопросе использования ядерного оружия непоследователен, поскольку отказывается от односторонних инициатив. Остается только удивляться, как можно путем сохранения ядерного оружия в качестве сдерживающего средства рассчитывать на какую-либо уступчивость со стороны потенциального противника. Одного заявления об отказе начинать войну для ее предотвращения недостаточно, поскольку в это можно и не поверить. Этот путь забывает простую жизненную мудрость, состоящую в простом слове – «взаимность». Мы пожнем лишь то, что сеем, если не пожелаем рисковать. Не понимающие истинности этого утверждения, никогда не смогут разорвать порочный круг взаимной подозрительности.

Такой оглядывающийся назад пацифизм в действительности лишь играет в миролюбие. Не удивительно, что США разоружается лишь путем перевода своих баллистических ракет в нерабочее состояние или тем, что снимает с производства лишь устаревшие боеголовки. По последним соображениям было удалено несколько тысяч американских боеголовок из Европы в 1979 году. Когда же не произошло встречной инициативы, американцы были сильно разочарованы в русском миролюбии. Однако разве такая подачка может удостоверить потенциального противника в подлинном миролюбии? Нет. Только готовность к односторонним уступкам может привести подлинные доказательства миролюбия, которое не окажется безответным. Напрасно думать, что кто-то еще в наши дни захочет воевать при помощи ядерного оружия, примененного даже ограничено или на микроуровне.

Ядерным пацифистам не может помочь и известная концепция «избавления от большого зла при помощи меньшего зла», поскольку они вынуждены признать, что малое ядерное зло по своим последствиям нисколько не «лучше» большого зла, мало того оно его провоцирует. Непоследовательность ядерного пацифизма обнаруживается в противоречии между оправданием им ограниченного применения ядерного оружия и утверждением, что любое локальное использование ядерного арсенала неизбежно ведет к глобальным последствиям. Даже безответный ядерный удар небольшой силы способен сегодня уничтожить все живое на нашей планете. Любой, кто его предпримет, в лучшем случае не только не сможет воспользоваться результатами своей «победы», а подвергнет свою собственную жизнь тяжелейшим испытаниям на долгие годы.

Зачем же накапливать такой ядерный потенциал, малая часть которого достаточна для уничтожения всего человечества несколько раз? Уничтожить мир или привести человеческую жизнь к невыносимому состоянию может не только избыток этого вида вооружения, а любое его применение. Любая самозащита при помощи этого оружия на практике равнозначна самоуничтожению. Только безумцы могут устрашать своего врага при помощи того, что устрашает их самих. Пора уже давно понять образованнейшим политикам, что ядерной катастрофы невозможно избежать путем оправдания сохранения даже минимального количества ядерного вооружения. Только тот пацифизм можно считать последовательным, который не просто говорит про мир или же даже искренно его желает, а платит за него по всем счетам и полностью. Самая худшая издержка пацифизма – отдача агрессору своего «кошелька» – является лучшим гарантом сохранения человеческой жизни, чем силовой контроль ядерной угрозы.

  1. Умеренный или активный пацифизм (непротивление физическим действиям насильника, но противление образу его мышления). Этот пацифизм исключает причинение смерти противнику, а также выступает против агрессивных форм выражения обличения. Такой вид пацифизма наиболее соответствует библейскому учению, признающему безусловный приоритет Нового Завета над Ветхим. Со времени Прихода Иисуса Христа на землю физический суд над богопротивниками является прерогативой исключительно Бога и отодвинут на последнее время: «Ибо праведно пред Богом — оскорбляющим вас воздать скорбью, а вам, оскорбляемым, отрадою вместе с нами, в явление Господа Иисуса с неба, с Ангелами силы Его» (2 Фес. 1:6-7).
  2. Строгий и пассивный пацифизм (абсолютное непротивление, включая и отказ от обличения зла). Этот вид пацифизма исключает возможность использования правовых (несиловых) средств защиты, осуществления бегства от опасности и оказания переубеждающего воздействия на противников. Хотя сторонники пассивного пацифизма пытаются оправдать свою позицию таким местом Писания как «Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад» (Лк. 6:30), такой вид пацифизма не находит полной поддержки в Священном Писании. Сам Христос возражал против беззакония, примененного к Нему (Ин. 18:23). Павел прибегал к законной защите (Деян. 16:37-38; 22:25-29; 26:32; 28:19).

Сторонники пассивного пацифизма могут упрекнуть активных пацифистов в маловерии к Богу, тем не менее подобный упрек в наш адрес может последовать и со стороны милитаристов. Между тем библейское учение находится между этими двумя крайними позициями: полным непротивлением и полным противлением злу.

Конечно, вера нужна и для милитариста, особенно вступающего в борьбу со злом в одиночку как Шамма (2 Цар. 23:11-12), однако наиболее полная вера, причем, не вызывающая у противника дополнительной злобы, может быть проявлена лишь настоящим пацифистом. Если в других случаях христианин задействует естественные свойства, касающиеся земных вопросов (питание, размножение, учеба, труд и т.д.), в духовной брани исключена возможность задействования человеческих резервов. Это брань исключительно Божья в физическом смысле, а совместно с нами в духовном. Здесь мы принимаем Божьи средства борьбы. Если же Сам Бог сегодня не посылает огонь с неба на неправду, мы должны подражать Ему в этом. А тот факт, что Он иногда посылает земное возмездие за крайнюю форму неправды, не дает нам права поступать также, поскольку только Ему Одному известно, обратимо ли отступление грешника от Него или нет.

Разновидности пацифизма по объекту непротивления:

  1. Личный пацифизм (непротивление только против личной агрессии, общественные же злодеяния подлежат отпору). Эта очень влиятельная позиция настаивает на том, что власть церкви на общественное поведение христианина не распространяется. Она опирается на ветхозаветное представление о заповеди «не убий», не исключавшей убийство в случае нарушения религиозных и общественных правил. Такое место Писания как «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15.13) сторонники личного пацифизма понимают, как положить душу в рукопашном бою.

Таким образом, сторонники этой позиции игнорируют новозаветное прочтение этой заповеди, исключающее такой подход. В Новом Завете эта заповедь запрещает не только личную месть, но и общественную, поскольку разграничить одно от другого даже в Ветхом Завете было весьма трудно. Этим положением часто злоупотребляли именно власть имущие, превращая убийство законное в убийство беззаконное. Когда Иоав убил Авенира, то он, разумеется, имел все основания сказать, что руководствовался не только личной местью, но и безопасностью царя. Несмотря на это, Давид осудил этот его поступок. Подобным же образом в Новом Завете Пётр хотел защитить Христа, а не свою жизнь, однако Христос это не одобрил.

В Ветхом Завете Бог благословлял войны, потому что дал людям закон с его требованием «око за око». В Новом же Завете Бог заменил это требование на принцип непротивления, поэтому перестал инициировать, поддерживать и благословлять войны. Та же решительность применить силу, которая в Ветхом Завете была признаком доверия Богу, в Новом стала признаком недостатка веры. Насколько трудно в выигранной битве разглядеть сверхъестественные действия Бога, настолько же легко увидеть проявление Божьей силы, достигшей желаемого результата в бессилии. Там и тогда победа совершалось над другими людьми, здесь и сегодня она достигается над нами самими.

Эту позицию сильно отстаивал Мартин Лютер. Он считал, что у Бога имеется два стандарта для христианина: один должен осуществляться в личной жизни, а другой – в общественной. Сторонники этого взгляда неправильно используют текст Рим. 12:19, в котором слова «за себя» в действительности не имеют личного значения, поскольку противопоставляются Божьему действию, а не коллективному, относящемуся к людям.

  1. Общественный пацифизм (непротивление необходимо проявлять только против коллективных или общественных форм насилия (драк, войн), личные же обиды требуют возмездия). Этот взгляд прямо противоположен предыдущему: война запрещена, а личная защита дозволена. Этой точки зрения придерживается один из лидеров российских баптистов Юрий Кириллович Сипко (см. интервью с ним Якова Кротова: https://www.svoboda.org/a/28466473.html).
  2. Сакральный пацифизм (непротивление лишь против всего, не относящегося к религиозным вопросам). Сторонники этого вида пацифизма считают, что для проповеди Евангелия силу применять не нужно, но во всех остальных случаях нужно. Грехи против себя и людей прощать, но против Бога – наказывать. Библейские основания: Ин. 2:15.

Самые отдаленные от полного пацифизма позиции пытаются как-то обосновать свое право на оборону и месть обидчику. Они допускают возможность того, что Бог благословит их убийство или, по крайней мере, не вменит в вину (Исх. 22:2), так как смерть преступника более предпочтительна, чем собственная смерть. Тем не менее такого рода разрешения в Новом Завете мы не встречаем. Напротив, данное поведение все равно делает вершителями судеб убитых не Бога, а нас самих. В этом вопросе христианин, взявшийся за оружие, ничем не отличается от такого же человека, который не верит в Бога. Пуля не знает чувств – любви или ненависти. Убийство – это поступок, какими бы целями он ни мотивировался.

Представление о том, что Бог дает право сопротивляться насилию, выгодно лишь сильным людям. Немощных же оно ставит в положение заложников, причем именно Божьей воли, которая определила для них способ защиты при помощи силы, но не предоставила самой этой силы. Неужели дети, женщины и старики неугодны Богу? От права на защиту своей жизни недалеко до права на защиту своего имущества, что уже становится выгодно богатым, кому есть что терять. Но не является ли это простым недоверием Богу?

Неужели тому, у кого нет силы и богатства, остается  приобретать их с тем, чтобы доказать свою причастность к Божьим людям, выдавая добытое своими стараниями за действие Его благодати? Нет, в таких рассуждениях мы в действительности оказываемся неспособными провести разницу между человеческими и Божественными действиями, нашими усилиями и даром Бога. Именно в случае непротивления злу силой как никогда доказывается истинность обещанного Богом: «Надеющиеся на Меня не постыдятся» (Ис. 49:23). А если Господь определит что иное, что Он обещал, нам нужно в смирении сказать: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!» (Иов. 1:21).

На самом деле противление злу силой есть упрек Богу за то, что Он не хочет или не может или в каких-то Своих целях не намерен защитить Своих детей. Второй по распространенности причиной противления злу является страх умереть, тогда как Священное Писание учит: «и не страшитесь ни в чем противников: это для них есть предзнаменование погибели, а для вас — спасения. И сие от Бога, потому что вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него таким же подвигом, какой вы видели во мне и ныне слышите о мне» (Флп. 1:28-30).

Некоторые христиане не против пацифизма, но не отрицают и политическую деятельность. Они рассуждают так: «Пацифизм важен, но в отдельных случаях нужен и милитаризм». Говорящие так считают вполне удовлетворительными две эти позиции, относя их к различным ситуациям жизни. Между тем в этих рассуждениях кроется серьезная ошибка. Невозможно достигнуть реального и долгосрочного примирения посредством угроз применения силы. Пути достижения результата у пацифистов и милитаристов несовместимы. Первые предлагают миру прощение и любовь, вторые месть и угрозы наказания. Неверно поэтому говорить: «Пацифизм хорош для мирного времени, но не для военного». Пацифизм вполне продуктивен как для предотвращения войны, так и для ее скорого прекращения,  хотя последнее, конечно же, сделать труднее. Пронаблюдать эффективность его мер пресечения зла трудно как раз по той причине, что их обычно не применяют в чистом виде. Наши результаты находятся в прямой зависимости от степени нашей приверженности пацифизму.

Сторонники примирения пацифистов с милитаристами фактически занимают неустойчивую позицию, согласно которой христианин является подданным двух царств: земного и небесного, которые якобы по существу и не противостоят друг другу. На самом же деле между требованиями этих двух царств лежит большая пропасть. Повинуясь законам одного царства, приходится в то же самое время нарушать законы другого. И, прежде всего, это противостояние происходит вокруг вопроса ненасилия. По этой причине приходится выбирать не только между большим или меньшим пацифизмом или большим и меньшим милитаризмом, но и между хоть каким-то милитаризмом и любым из видов пацифизма. Нам не нужен приоритет пацифизма над милитаризмом, нас удовлетворит только полная самоликвидация милитаризма. Разумеется, эту цель мы намерены достигать лишь средствами убеждения.

Некоторые говорят и так: «Христианская вера выше политики, поскольку более эффективна, чем последняя, однако лучшее средство исцеления не отменяет худшее, так что можно практиковать и то, и другое». На этот счет можно сказать следующее: «Если мы пытаемся пользоваться и хорошим, и плохим средством, тогда мы сами не знаем, что мы хотим». Наша жизнь в таком случае уподобляется игре, а не действительной борьбе со злом. В практической жизни никто из нас не выбирает худшее средство решения проблем, почему же мы должны делать это в нашем случае. Невозможно оценивать христианскую веру в терминах политических ценностей без изменения ее сущности. Принятие принуждения не просто лишает веру ее ведущего положения, но и угрожает самому ее существованию.

Таким образом, мы можем заключить, что в вопросе отношения к принуждению не существует возможности приспособить евангельскую мораль к требованиям секулярного общества. Добрая цель не достигается при помощи плохих средств. Либо мы на стороне доброжелательности, либо на стороне враждебности. Здесь антагонизм этих двух позиций очевиден. Нам приходится выбирать между принуждением к добру и убеждением в истинности этого добра, поскольку третьего нам не дано.

Обычно считается, что существуют лишь три возможные позиции, которые могут иметь христиане по отношению к обществу. Первая – избежание, вторая – участие, третья – приспособление. Последняя из них всегда подвергается нареканию, поскольку смешивает духовные ценности христианства с политическими интересами этого мира. Таких христиан невозможно отличить от мира, и они не могут развить отличного от этих двух подходов к миру, просто становясь частью мира. И только пацифизм представляет собой подлинное решение данной проблемы – не быть посторонним для мира, и в то же самое время не принять его ценностей. Как это ему удается? Путем сочетания неуступчивости в истине и уступчивости в средствах ее отстаивания.

Удивительно, но в этом стремлении к миру с христианским пацифизмом может существовать и секулярный пацифизм, хотя и более сдержанной форме. Христианские пацифисты не разделяют пессимистического взгляда крайних пацифистов касательно невозможности построения неверующими людьми на земле более менее справедливой формы общественного устройства. Бог не оставил последних безнадежно наблюдать, как христиане наслаждаются благословениями Божьими, но предложил им пожать уже здесь на земле те немногие Свои благословения, которые им доступны. Среди этих благословений числится материальное благополучие в случае сохранения неверующими людьми ценности моногамного и гетеросексуального брака, почитания родителей и соблюдения элементарных моральных норм мирного сожительства.

Однако пацифистам не приходится соглашаться и с позицией либералов, которые уверены, что, возглавив нехристианский мир, они смогут довести его до лучшего образа существования при помощи насилия. Насилие решает проблему зла лишь наполовину. Другая половина уходит в тень, притаивается, утихает, ожидая лишь удобного случая, чтобы вырасти в продолжение предыдущей трагедии. Даже справедливым насилием невозможно изменить мир к лучшему. Сам человеческий менталитет устроен так, что даже доброе насилие он всегда воспринимает как злое.

Для человека обладание истиной исключает возможность силового ее насаждения: «Если ты прав, то почему принуждаешь к согласию с твоей правотой? Не лучше ли показать ее при помощи убеждения и аргументации?» Конечно, права житейская мудрость: «Распускает руки только тот, кому нечего сказать в свою защиту». Напрасно здесь прибегать к отговорке, что мол насилие нужно правде тогда, когда она не может доказать своей правоты ни каким другим способом. Злые люди боятся не справедливого насилия над собой, а невозможности оправдать свое зло. Обычно задействуют силу там, где нет и не может быть никакой правоты. Там же, где правда жива, прибегают не к силе, а к увещанию.

Мало того, пацифисты могут смело претендовать на якобы законные либеральные достижения, считая, что последние достигались как раз ненасильственным влиянием христианства на мир. То, что либералы приписывают себе, было возможно достигнуть, лишь на почве мирного сопротивления злу. Никакие заслуги христианства перед историей невозможно объяснить с позиции его милитаристских отступлений. Поскольку цели (в отличие от средств их достижения) либерализма и пацифистского движения совпадали, первый приписывал все достижения этой совместной (назовем ее так) работы себе. Никакое политическое движение в человеческой истории не может достигнуть того, что может достигнуть движение духовное, идейное, ненасильственное.

 

3.5. Пацифизм и эсхатология.

Вот уже долгие годы в христианстве ведется спор о том, как объяснить успех дела Божьего в последние дни человеческой истории, предсказанный пророками и связываемый с наступлением Тысячелетнего царства. Два подхода скрестили здесь шпаги: постмилленарии видят этот успех в идейной победе Церкви над секулярным обществом, в моральном осолении мира и привнесение в него духа терпимости и демократии, однако им возражают премилленарии, отрицающие непосредственную причастность к этой победе Церкви, поскольку эта победа должна иметь физический характер и потому может произойти лишь при личном вмешательстве в человеческую историю Самого Иисуса Христа, пришедшего в последние ее дни.

Сегодня наступило время обрести компромисс в этом богословском споре: часть ветхозаветных обетований сбылось в духовном выражении, часть же из них сбудется в будущем. При этом некоторые обетования, которые сбудутся в будущем, сбудутся до Прихода Христа на землю в конце человеческой истории. Поэтому Тысячелетнее царство не обязательно понимать лишь в духовном смысле. На земле может установиться мир, хотя само человечество не станет от этого христианским. Бог просто позволит людям увидеть, каким бы стало благополучным их существование, если бы они признали хотя бы частично правоту Божественной воли в ее отношении к этому миру.

Таким образом, Тысячелетнее мирное царство вполне может наступить в скором будущем (и в определенном смысле будет действительно иметь всеобщий характер), однако выражено оно будет в виде мировой политики, построенной на принципах пацифизма и миролюбия. В Иерусалим потекут паломники, на земле не будет войн, распрей и преступлений, однако основные расходы по достижению такого мира во всем мире понесут пацифисты. Все народы именно своим миролюбием исполнят пророчество Даниила: «Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (Дан. 7:14). Конечно, это переходное царство, которое Даниил, возможно, до конца недопонимал (как это делали ветхозаветные пророки по отношению к числу приходов Мессии на землю), будет иметь свой конец, когда будет упразднена всякая богоборческая власть (1 Кор. 15:24; Откр. 12:10). Пройдет какое-то время, может и 1000 лет, и этот мир будет вероломно нарушен слугами сатаны, которые развяжут последнюю и надо полагать духовную битву.

Таким образом, пацифизм можно совместить с идеей буквального Тысячелетнего царства, если последнее понимать не в премилленаристском, а в постмилленаристском смысле. Эта идея может быть вполне приемлемой в определенном смысле: людям будет дан шанс увидеть то, чем они могли бы обладать до грехопадения. Если столетний старец будет чувствовать себя юношей, тогда понятно, что человек в Тысячелетнем царстве будет большим долгожителем (грешный Мафусал и тот прожил 969 лет). Следует полагать, что человечеству будет предоставлена возможность вернуть себе мафусалово долголетие — научным ли путем или каким-то иным открытием, мы этого не знаем. Произойдет нечто обратное Ноеву потопу. На землю вернутся допотопные и первозданные климатические условия (даже пустыни расцветут и звери станут травоядными), чтобы люди знали, как им было бы хорошо, если бы они служили Богу. Впрочем, остальная часть ветхозаветных пророчеств будет осуществлена не в буквальном, а в переносном смысле.

Тем не менее, если люди будут знать о том, что, в конце концов, эта тысяча лет окончится, и они снова станут под воинское знамя, разве они могут наслаждаться благами Тысячелетнего царства? Нет. Такое царство превратится в жестокое наказание. Пользуйся, но знай, все это окончится твоим осуждением. Разумеется, только легкомысленные люди будут способны наслаждаться добром в этом царстве, остальные же будут искать милости у Бога, чтобы в конце определенного времени им можно было устоять и не предать Господа. Это царство уготовано будет людям (причем всем) в качестве не награды, а доказательства верности Бога Своим словам.

Богословы запутались в том, как располагать по отношению друг к другу пророчества о будущем мире и предсказание войн в последнее время, о торжестве Церкви и о ее преследованиях, об успехе дела Божьего в мире и об его внешнем ущемлении. Что должно следовать впереди: наступление всеобщего мира или времени, когда «восстанет народ на народ и царство на царство»? Согласно Мк. 13:8, это будет «начало болезней» или родовых мук наступления… Чего – Тысячелетнего или Вечного царства? Если признавать позицию пацифистского постмилленаризма, то эти войны либо будут предшествовать наступлению Тысячелетнего царства, либо их нужно отнести к концу этого царства и связывать с последней битвой выпущенного на волю сатаны. Если же принять сторону пацифистского амилленаризма, тогда эти войны (см. также 2 Тим. 3:1; Откр. 6:4) наступят до наступления Вечного царства Бога и будут следовать за (кратковременным в таком случае) периодом всеобщего мира.

Для позиции пацифистского постмилленаризма будет и такое время, когда период войн сменится периодом всеобщего мира, предзнаменованием которого стало Боговоплощение и рождение Церкви на земле. Этот период Иоанн представляет в образе Тысячелетнего царства и связывает с отсутствием на земле сатанинского духа вражды между людьми. Христос незримо восторжествует в победе Своего миролюбия в человеческих отношениях всех уровней: личного, семейного, национального и международного. Сатане же ничего не останется делать, как «примазаться» к этой победе Христа, попытавшись присвоить ее себе.

С точки зрения пацифистского амилленаризма, крупное поражение или связывание сатаны связывается уже с прошедшим событием — с провозглашением Христом эры благодати как свободы от закона, несущего людям страх наказания. Это, безусловно, духовная победа признается и сторонниками пацифистского постмилленаризма, однако они утверждают, что в Тысячелетнем царстве возможно проявится и победа политическая, пацифистская.

Мир стоит перед необходимостью отказа от войн и насилия. Это произойдет неизбежно, как случилось по отношению к гладиаторству, к таким изуверским казням, как сажание на кол, колесование, повешение, к работорговле, дуэлям, деспотии, диктатурам, расовой дискриминации и многим другим зверствам, канувшим в прошлое безвозвратно или изживающим себя в настоящее время. Мир, перед большим отпадением от Бога, должен увидеть себя таким, каким он мог бы быть вечно, если бы проявил послушание Божьей заповеди любви.

Если не принимать теорию буквального Тысячелетнего царства в постмилленаристском свете, тогда этот период всеобщего мира на земле просуществует весьма недолго («когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба… и не избегнут» – 1 Фес. 5:3), однако этот всеобщий мир обязательно наступит. И в этом мире первую роль (возможно даже ценой больших уступок арабам) будет играть Израиль как Богом избранный народ, но так и не получивший всех обетований из-за того, что так и не принял Иисуса Христа – своего Мессию. Вероятно, до последних времен либеральный антимилитаризм и непротивленческий пацифизм будут идти вместе, сплотив свои усилия для достижения победы идеалов миролюбия в международной политике. И лишь в самом конце Бог допустит выход древнего змея из бездны (ср. Откр. 6:4), так что всеобщий мир «внезапно» будет сменен ужасами Армагеддона.

Как же разрешают пацифистские постмилленаристы дилемму относительно того, когда же произойдут предсказанные Христом войны (см. Мф. 24:6-13) – до или после ожидаемого в будущем Тысячелетнего периода всеобщего мира? Мало вероятно, чтобы Христос относил эти слова к периоду перед наступлением всеобщего мира, поскольку у Него речь идет о скором Его приходе и конце всей человеческой истории. Таким образом, предсказанные Христом войны нарушат период всеобщего мира и станут завершением Тысячелетнего царства. С такой перспективы эти войны приходится отождествить с Армагеддоном – последней войной с сатаной. Сильной стороной этой теории, которую можно назвать теория «мир-война», является утверждение о плавном переходе человеческой истории к эре мирного сосуществования людей.

Этому мнению противостоит теория «война-мир», согласно которой предсказанные Христом войны не обязательно относятся к последнему времени, но будут предшествовать периоду всеобщего миролюбия. В конце его начнется последняя война, специфичность которой будет состоять в том, что в ней уже будет участвовать сам дьявол. Поэтому «войны и военные слухи» следует отличать от этой войны и не связывать в качестве предродовых мук с периодом наступления Вечного Божьего царства. Иными словами, до начала этих войн не существовало всеобщего мира, который должен наступить после их окончания. В такой трактовке эти войны будут предшествовать Тысячелетнему царству и их следует отличать от последней войны с сатаной, следующей за этим царством.

Проблему теории «война-мир» обнажает вопрос: «Если предсказанные Господом войны произойдут до периода всеобщего мира, тогда какова причина столь быстрой смены периода войн миролюбивой эрой человечества помимо Прихода Христа?» Отвечая на этот вопрос, сторонники данной теории полагают, что этот переход не должен быть резким, поскольку слова Христа о внезапности из 1 Фес. 5:2-3 относятся к наступлению не Тысячелетнего, а Вечного царства Бога.

Особо следует проанализировать текст 1 Фес. 5:3, который как бы указывает на то, что достигнутый мир будет кратковременным. Если это так, тогда он создает проблему для обеих теорий пацифистского постмилленаризма? При этом важно выяснить, можно ли считать этот мир (кратковременный он или нет) миром, созданным антихристом, а не Богом. Если связывать всеобщий мир с всемирным правлением антихриста, тогда в этом пространстве просто нет места исполнению Божьего плана для периода пацифизма. Пацифистский и антихристовый мир не могут сосуществовать друг с другом, поэтому эти два свидетельства о мире нужно отнести к разному времени, либо отвергнуть один из них. Выходом из данной проблемы может быть лишь представление о всеобщем мире как временной уступке антихриста, необходимой ему для прихода к всемирной власти. Антихрист просто присвоит себе победу миролюбивых сил, осуществленную пацифистами в конце человеческой истории. Поэтому в этом смысле оба эти мира как бы налагаются один на другой.

Возможно ли, чтобы у антихриста был свой мир, о котором и говорит текст 1 Фес. 5:3? Похоже, что это не так. Сам текст не позволяет заключить, что упомянутый в нем период мира и безопасности будет очень коротким, просто люди еще не будут в нем уверены. Обычно люди начинают говорить о мире и безопасности после продолжительного и устойчивого наличия всех их признаков, а этому времени лучше отвечает период в 1000 лет. Таким образом, Божий мир возможно установить во всем мире, только путем принятия заповеди Бога о мире (Ис. 48:17-18; Ис. 54:13). На этом основании Бог может предоставить миру мир в виде отсутствия войн и во главе с Израилем, чтобы сбылись ветхозаветные обетования.

Конечно, подлинного мира антихрист не предоставит людям. Сатанинский мир нельзя считать подлинным миром и подлинной безопасностью. Его правление будет типично деспотичным, хотя и прикрытым соответствующей идеологией. Вероятно, что текст 1 Фес. 5:3 говорит не о мире, обеспеченном правлением антихриста, но о Богом созданном мире, и эти два мира не могут сосуществовать вместе. Поскольку же недопустимо относить 1 Фес. 5:3 к антихристу, достигнутое по всей земле состояние мира, как и само Тысячелетнее царство, неоправданно считать кратковременным.

Мир, даруемый антихристом, – это мир глобальной диктатуры для подчинившихся его власти людей, а мир, даруемый Христом, будет сопровождать только Его последователей. Человеческая история хранит память о многих диктатурах, но все они были частными диктатурами. Диктатура же антихриста будет всемирной. Таким же универсальным будет и предлагаемый им мир, но подлинная сущность этого мира будет стоить людям не политических, а именно мировоззренческих или религиозных убеждений. Как кто-то сказал, сатана есть обезьяна Бога, поэтому он будет подражать Ему и в вопросе мира.

Таким образом, в конце человеческой истории наступит мироподобное царство антихриста, предпринятое им в целях привлечения к нему как можно большего количества людей. В этот момент оно совпадет с тем миром, который христиане-пацифисты связывают с Тысячелетним царством (Мф. 6:9-10), наступление которого предвещали еще ветхозаветные пророки (Ис. 9:6-7). И каждый на земле человек испытает мир и спокойствие этого царства.

Итак, в конце Тысячелетнего царства произойдет параллельное существование обоих этих миров: Божьего и антихристова, но они будут преследовать разные цели: прославление Бога и прославление сатаны. Этот совместный мир будет нарушен в самом конце по воле Божьей. Сатана будет выпущен из своей темницы, на мировую арену выйдет конь рыжий с войной, которую следует отождествить с войной Армагеддонской. Фактически, Бог допустит существование мира со стороны антихриста, которым воспользуется в Своих целях. Такое случалось нередко. Навуходоносор даже не подозревал, что осуществляет волю Бога, когда преследовал в захвате Иерусалима и разрушении храма собственные цели.

Всеобщий период мира на земле, созданного Христом (мы понимаем присутствие Христа во главе этого царства духовно, а период времени в 1000 лет символически) будет характеризоваться особым видом государственно-личных отношений, похожим на утопическую модель анархического социализма. Индивидам будут предоставлены большие права, экономика будет рыночной, но ограничивающей монополии, государство сведет свой контроль над людьми к самому необходимому. Всеми государствами будет править представительный орган наподобие всемирного парламента, чьи решения будут воплощаться в каждом отдельном государстве на основах миролюбия и взаимного доверия. Президентом этого парламента поначалу будет выборное временное лицо, но в конце человеческой истории им станет антихрист. Насколько долго продлится этот период мира нам не известно. В конце его связанный сатана будет выпущен на волю и произойдет последняя битва, в результате которой на земле (если о ней еще придется говорить как об обычной земле) установится Вечное царство Христа.

Почему же нам трудно согласиться с диспенсационалистской формой премилленаризма, согласно которой Тысячелетнее всеобщее царство наступит после Прихода Христа (причем физического) на землю? Диспенсационализм столкнулся с проблемой, где должна находиться Церковь во время Тысячелетнего царства. Причем каждый из двух вариантов ответа на этот вопрос встречается с непреодолимыми трудностями. Если Церковь будет пребывать на небе, то неужели окажется без Своего Царя, Который будет вынужден находиться с Израилем на земле, ведь Он ему тоже Царь? Если же она будет царствовать тысячу лет на земле вместе с Израилем, тогда необъяснимо совместное пребывание в Тысячелетнем царстве двух несовместимых категорий людей: христиан, прошедших не только через воскресение тел, но и их преображение, и евреев, находящихся либо лишь в воскрешенных телах, либо вообще не умиравших.

Что представляет собой современный премилленаризм? Премилленаризм (от лат. «пре» – до, «милле» – тысяча и «аннус» – год, т.е. дотысячелетний приход Христа) – особая богословская трактовка эсхатологии (учения о последнем времени), согласно которой Христос физически и внезапно придет на землю для установления Своего политического по характеру Царства. Его возглавит государство Израиль в знаменование исполнения данных ему Богом обещаний, которые были временно прерваны эрой спасения язычников.

Премилленаризм не подходит пацифистам также и по той причине, что представляет Тысячелетнее царство политическим по характеру, в котором Христос должен выполнять не духовные, а государственные задачи. Пацифисты убеждены, что после Христа Бог не заинтересован в возвращении политического содержания Своему царству, поскольку этот аспект будет реализован в вечности. Духовный характер Божьего царства есть вершина Богооткровения и весь смысл человеческой истории. Только по этой одной причине возвращения к политике невозможно. Конец мира придет тогда, когда по причине выхода сатаны из бездны христиане утратят свое моральное влияние на мир, после чего он развратится окончательно, и наступит полнота времени для его наказания.

Евангелие несет всем без исключения людям не ветхозаветный идеал, который был лишь этапом на пути к осуществлению окончательного замысла Бога, а новый путь духовного освобождения. Достижение же политического идеала выступает лишь как естественное и побочное следствие этого духовного освобождения. Примечательно, что раннехристианские и средневековые хилиасты представляли себе 1000-летнее царство, хотя и в сугубо физическом, но в аполитичном виде.

Диспенсационалистская трактовка ветхозаветных событий делает Церковь не нужной на земле, почему ей и отводится почтенное место на небесах. Получается некий компромисс: христиане избавляются от Великой скорби, а евреи становятся полноправными владельцами земных обетований, почему-то забранными назад антихристом. На самом же деле есть только один вид обетований, актуальных как для евреев, так и для христиан – духовных. Политические же будут удовлетворены только в вечности, причем по отношению как к тем, так и к другим.

Кроме того, если и будет Тысячелетнее царство, то оно будет даровано всем без исключения людям, поскольку воплотит обетования Божьи, данные не евреям, а всему человечеству. Евреи же унаследуют то, что и христианская Церковь. Не существует и не может существовать двух видов христианства: еврейского и языческого. Только на этой почве возможно представление о физическом Тысячелетнем царстве.

Премилленаристское представление о Тысячелетнем царстве, в котором будут сосуществовать люди одновременно как в преображенных, так и смертных телах, кажется нам неправдоподобным. Либо в нем будет иметь место непреображенное воскрешение некоторых людей подобное тому, которое пережил Лазарь, все равно не избежав последующей смерти, либо его нужно понимать только в аллегорическом или духовном смысле. Древние пророки не различали между собой Тысячелетнее царство и Вечное царство Бога, когда писали: «И ни один из жителей не скажет: Я болен» (Ис. 33:24). Как понимать эту цитату: как ветхозаветный прообраз духовного здоровья или буквально? Если на земле не будет смерти и болезней, тогда разве это уже не вечность? Конечно, вечность (Откр. 21:4). Поэтому пацифисты принимают аллегорическое понимание таких текстов. Пацифистское Тысячелетнее царство является не просто предверием вечности, но и заключительным аккордом истории Церкви в мире.

Впрочем, христианскому пацифисту можно принять и аммиленаристский подход. Суть его в следующем: Тысячелетнее царство уже началось с Первым Приходом Христа на землю, но свое завершение получило в конце человеческой истории в виде постепенного установления во всем мире того мира и спокойствия, которое изначально было присуще Церкви. В таком случае войны, предсказанные Христом, следует отнести либо к ближайшему будущему данного пророчества Христа, либо к началу Армагеддона.

Так или иначе, но миролюбивый характер учения Христа неоспорим. Его Царство есть царство мира, а не царство здоровья или экономического процветания. Вот на чем настаивают пацифисты. Христос принес мир не только в сердца верующих, но и на землю, т.е. в мир неверующих людей. Возможно, конец истории потому и будет завершен последней (Армагеддонской) войной, что дьявол сможет заставить людей воевать только посредством своего «освобождения из темницы», т.е. путем использования неограниченной власти. Крах милитаристских устремлений дьявола, который произойдет в конце человеческой истории, объяснит ее смысл в Божьих планах.

Джон Стотт завершил свой раздел о христианском миротворчестве такими словами: «Каждый христианин призван быть миротворцем. «Блаженные» не имеют права выбирать из восьми предложенных в Нагорной проповеди Христа характеристик, так чтобы некоторые могли быть кроткими, некоторые – милостивыми, а некоторые – миротворцами. Совместно они являются Христовым описанием всех членов Его Царства. Конечно же, мы не должны стремиться установить Утопию на земле, и Христово Царство праведности и мира не будет установлено на земле во время развертывания истории человечества. Только после Его возвращения мечи будут перекованы на орала, а копья – на серпы. Но этот факт не дает реального оправдания быстрому увеличению количества заводов по производству мечей и копий. Может ли предсказание Иисуса о будущем голоде сдержать нас от поиска более справедливых методов распределения продуктов питания? Точно также его предсказание о наступлении периода войн не сдержит нас от попыток сохранения мира. Бог является миротворцем. Иисус Христос – миротворец. Итак, если мы хотим быть детьми Божьими и учениками Иисуса, мы тоже должны быть миротворцами».[28]

Ему не хватило духа заметить в Библии предсказания о наступлении всемирного царства мира и покоя без Личного Пришествия Иисуса Христа на землю. Этот недостаток его рассуждений восполняем мы. Библия не только повествует нам о возможности улаживания человеческих ссор и конфликтов (Пс. 36:8; Притч. 15:1; 17:14; 19:11; 22:3; 25:28; Мф. 7:12; Еф. 4:22-24), но и предсказывает время наступления мира между народами в последние дни (Пс. 36:10-11; 45:10; Ис. 2:4; 32:17-18; Мих. 4:3-4). Здесь пацифистские и пророческие надежды совпадают в одном видении. Царство Христа, которое Он принес на землю, должно стать не только христианским, но и всеобщим. Поскольку же оно не утверждается насильственным образом, его можно установить лишь путем пацифизма. Признаем ли мы его сегодня или нет – это будет говорить о нашем послушании Небесному Царю.

Мы не можем называть Царством Христа то, что устанавливается средствами политического принуждения, потому что нам не позволено устанавливать его при помощи плотской силы. Предсказанный пророком Даниилом «камень», который поглотил собой все земные царства и наполнил землю, сделал это «без содействия рук» (Дан. 2:34-35), т.е. без человеческой помощи. От современных христиан Господь ожидает не почтения, а послушания, которое включает в себя и вопрос пацифизма. Здесь мы согласны с Тозером, отметившем в своей книге «Божественное завоевание» следующее: «До тех пор, пока человеку позволяется играть роль хозяина, он будет чтить Бога своим вниманием, но Он (Бог) всегда будет оставаться гостем и никогда не станет Господином. Человек будет жить в мире, в котором установит свои законы и будет решать, каким образом обустроить его. Богу же не будет позволено принимать какие-либо решения. Человек кланяется Ему, но в этих поклонах с большим трудом старается скрыть корону на собственной голове».[29] Многие христиане сегодня носят имя Христа, но не признают Его принцип непротивления, доверия не Богу, а собственным силам.

Бог хочет безраздельно царствовать в нашей личной жизни, но, будучи благородным, Он ждет, пока мы сами возведем Его на престол своей жизни. То, что происходит на личном уровне, происходит и на уровне социальном. Бог хочет победить вражду и ссоры между людьми, но добивается этого при помощи моральных средств воздействия. Мы должны спихнуть с себя милитаристские одежды неверного Саула и облечься в одежды мира и правды Давида. Только таким образом мы станем подлинными воинами Христа и докажем дееспособность христианства в этом мире.

Рано или поздно, но предсказанное пророками время всеобщего мира наступит: «Вот, раб Мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, — столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его — паче сынов человеческих! Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют пред Ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали» (Ис. 52:13-15). Это будет небывалое чудо: цари признают ненасильственную власть «обезображенного» Иисуса Христа. Это будет торжество силы мирного свидетельства над силой внешнего принуждения. Это будет не полная победа, а частичная, но это будет победа. Фактически это будет не победа христианства, а победа всех моральных сил. Мир не станет от этой победы христианским, но он узнает социальную силу христианства. Это будет последнее для людей свидетельство о его истинности.

Бог продемонстрирует Свою победу над социальным злом ненасильственным образом. Антихрист, будущий потомок непослушного колена Дана, создавшего один из центров древнего идолопоклонства, связан по воззрениям автора Книги Откровения (Откр. 7) с этим именем не случайно. Иаков, благословляя Дана, приписал его потомкам обязанности судей и солдат (Быт. 49:16; Втор. 33:22). Древний город на «семи горах» (Откр. 17:9) олицетворяет диктаторскую империю антихриста. Тем не менее антихрист будет разоблачен и опозорен. В результате ему, и в его лице дьяволу, ничего не останется делать как выступить во всей своей неприкрытой враждебности в последние дни. Бог не может наказать сатану окончательно до тех пор, пока не разоблачит его насилие. Когда же мера беззаконий сатаны и связанная с нею мера страданий Божьих мучеников наполнится, Бог будет иметь право перед всеми небожителями и людьми приложить единственное насилие над сатаной и его слугами в виде их окончательного осуждения.

 

Глава 4. Пацифизм в свете естественных наук

4.1. Пацифизм и психология

Кроме проблемы невозможности достижения сносной формы справедливости правовыми путями, психологами ставится под сомнение необходимость справедливого наказания. Согласно их доводам, даже справедливый гнев убийственен для психики человека. Если не стать на путь пацифистского всепрощения, обида, гнев и ненависть съедят человека изнутри, превратив его жизнь в земной ад. Иными словами, прощение нужно не только обидчику, но и потерпевшей стороне. Немецкий пастор Дик Вилли в своей газетной публикации  (Труд, №219 за 25.11.2003) вспоминает:

«В одной из христианских радиопередач проповедник говорил о примирении и прощении. После проповеди слушатели могли позвонить в студию, задав вопросы или выступив с комментариями. В телефонной трубке раздался гневный женский голос: «Как вы можете учить людей прощать? Вы когда-нибудь теряли ребенка? А моего неделю назад задавил пьяный водитель. Вы хотите, чтоб я его простила? Никогда, я его ненавижу!» Проповедник растерялся, не зная, что сказать убитой горем женщине. Но тут раздался звонок от другой женщины. «Я слышала, — сказала она, — передачу и разговор с матерью, потерявшей ребенка. Понимаю ее, поскольку точно такое же произошло со мной два года назад. Я плакала день и ночь, не могла ни спать, ни есть. Прошло два мучительных года, и я вдруг поняла: тот человек, отбывая наказание за свое преступление, может быть, давно справился с тем, что у него случилось в жизни, а я все еще страдаю. Убив моего ребенка, он теперь убивает меня. Я поняла, что нужно отказаться от мести не потому, чтобы сделать одолжение другому, но потому, что это жизненно важно для меня самой. Прощение нужно не столько обидчику, сколько лично мне«.

Психологи объясняют причину особой агрессивности людей при помощи признания патологии, и только более сдержанную ее форму считают неизбежной и естественной. Здесь происходит борьба между биологическим и социальным подходом в интерпретации феномена войны.

По мнению американского исследователя Барбары Эренрейх, для того чтобы вести войну живое существо кроме агрессивности, которая может быть обусловлена генетически, должно иметь еще и желание готовиться к войне – изготавливать оружие, снаряжение, строить укрепления, тренироваться, запасать продовольствие и т.д. – то есть то, что теорией наследственности объяснено быть не может. Даже в мирное время и без какой-либо надобности находились милитаристски озабоченные люди, например, японские самураи или европейские рыцари.

Однако и социологам трудно объяснить воинственность отдельных людей, социальных групп, государств и всей человеческой расы, поскольку войны зачастую могут начаться по самым незначительным и банальным поводам. Как и в случае с любым безрассудным действием безумность войны не поддается рациональному объяснению.

Социолог Хэнк Ховелинг считает, что причиной воинственности в обществе является дурной пример в виде воинственного настроя, присущего узкой группе людей. Это настрой при определенных условиях заражает окружающих и распространяется по образу и подобию эпидемий инфекционных заболеваний.

Психологи констатируют факт врожденной миролюбивости человеческой расы. Вот почему обычных, а не самых воинственных в следствие своего воспитания людей приходилось заставлять воевать. По этой причине пацифистские выступления возникли с созданием первых армий. Тенденция отдавать предпочтение миру зафиксирована в письменных памятниках практически всех известных культур. Этим же объясняется и тот факт, что во всех армиях мира были дезертиры, не обязательно по причине боязни личной смерти. Для отлавливания трусов и пацифистских дезертиров создавались специальные части жандармерии и загранотряды. По этой причине даже лучшая армия Европы XVII века – армия Пруссии – старалась не вести боев вблизи леса. Вот почему подполковник армии США в отставке Дэйв Гроссман в своей книге «Психологическая цена обучения убийству на войне и общество» (Dave Grossman, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society) утверждает, что главной задачей военной подготовки всех армий мира было снятие с человека психологического запрета на убийство себе подобных.

Как справедливо отмечает Ховелинг, даже среди людей, «ставших на военную тропу», толкает к этому именно боязнь за собственную жизнь или жизнь своих близких. Тем более, убежден этот социолог убежден, уже начавшаяся война неизбежно милитаризирует общество. Он заявляет, что «вероятно, главная причина войны – сама война». Стоит одному или нескольким партиям поднять шумиху вокруг угрозы войны, тотчас все заражаются «возбудителем войны». По его убеждению, подобные «эпидемии» были свойственны абсолютно всем типам обществ.

Хотя большинство психологов признают основные выводы концепции психологического детерминизма, согласно которому генетический материал и вредное социальное окружение делают неизбежным появление той или иной форм агрессивности, все же есть и здраво мыслящее меньшинство, считающее возможным исцеление людей от милитаристской болезни на личном и общественном уровне.

Среди лиц, отошедших от данной концепции и признающих существование определенных возможностей человека в борьбе с агрессивными побуждениями любой природы, находится основатель социофрейдизма Эрих Фромм. Этот психолог обратил внимание на тот факт, что способность человека противостоять агрессивности может быть ослаблена и перейти в такое состояние, когда он будет уже не в состоянии что-либо изменить.

Описывая ситуацию самоожесточения, Фромм отмечает: «Каждой моральное поражение делает его (такого человека) более подверженным последующему, пока не достигнута точка, от которой больше нет возврата… Большинство людей, которые кончили как беззастенчивые, ожесточившиеся люди (среди них есть соратники Гитлера и Сталина), в начале своей жизни имели шанс стать добрыми. Подробный анализ их жизненного пути мог бы показать нам, до какой степени были ожесточены их сердца в каждый конкретный момент и когда они потеряли свой последний шанс остаться человечными» (Фромм Э. Душа человека. – М: Республика. – 1992. – с. 99).

Таким образом зло и агрессивность не заложены в самой природе человека, по крайней мере, в форме доминирующей и неотразимой силы. Конечно, человек в христианском мировоззрении является существом падшим и порочным по своей природе, однако, согласно сказанному в Рим. 7:14-25, характер этого поражения таков, что возникшее на подсознательном уровне естества человека зло сосуществует с изначально добрым началом в его совести, и следовательно оставляет возможность нейтрализации последствий этого поражения при помощи средств так называемой предварительной благодати. Предварительная благодать – это действия Бога по сохранению всего падшего человечества от еще большего порабощения злом и поддержанию в нем возможности должного отклика на Его спасающие действия. Если человек оказывается способным вопреки существующему злу быть им неудовлетворенным и искать выхода, через таких людей Бог может достигать определенной меры добра, которая и может быть реализована в деле распространения секулярной формы пацифизма.

Разумеется, не все воспользуются возможностями этой благодати, поэтому присутствие зла неискоренимо. С ним приходится сражаться не на жизнь, а на смерть. Тем не менее, это зло имеет тенденцию к самоуничтожению, когда переоценивает свои возможности. «Гитлер имел бы реальную возможность выиграть войну или, по меньшей мере, не проиграть ее столь катастрофически, если бы он не обращался с завоеванными народами с такой жестокостью и насилием, если бы он не был столь нарцисстичным, чтобы никогда не допустить стратегического отступления и прочее» (там же, с. 101). Известно, как воспринял Гитлер решение фельдмаршала Паулюса капитулировать под Сталинградом. Он предпочел бы потерять 90 тысяч жизней своих солдат, чем перенести такой позор. По этой причине он устроил трехдневный траур в Германии, а не радость по сохранению жизни своих солдат.

Именно эта безумная гордость и привела Гитлера к его закономерному концу. Это значило, по выражению Фромма, «играть до горького конца». Рассуждая над проблемой гитлеризма и возможностях противодействия ему, Эрих Фромм пишет о том периоде, когда ситуацию еще можно было спасти: «Если речь идет только о проигранной партии в шахматы, то этот ход (мат), конечно, нельзя назвать «горьким». Однако, если речь идет о смерти миллионов людей только потому, что генералы не были достаточно искусны и объективны, чтобы увидеть, что они проиграли войну, то здесь обозначение «горький конец» вполне оправдано. Дважды в нашем столетии мы пережили такой горький конец, сначала в 1917 году, а затем в 1943 году. В обоих случаях немецкие генералы не поняли, что они больше не свободны выиграть войну, и тем не менее они совершенно бессмысленно продолжали ее вести и пожертвовали миллионами человеческих жизней» (Фромм Э. Душа человека. – М: Республика. – 1992. – прим. на с. 98).

Гитлера погубила гордость, непременно сопровождающая любую форму агрессивности. Однако для Бога гордость является знаком, обозначающим обреченность на поражение. Таким образом, мы можем заключить, что зло имеет шанс выжить только в случае, если оно не превозносится в чрезмерной гордыне. Все же безудержное на земле зло обречено на уничтожение, единственно реальной причиной которого может выступать, согласно нашим убеждениям, пацифизм. Здесь выводы психологии лишь подтверждают свидетельства Библии, в которой причиной Божьего гнева на некоторых людей (Саул, Навуходоносор, Валтасар, Ирод) выступает именно их гордость и превозношение.

Эрих Фромм описывает условия возможности атомной войны так: «Есть сильная тенденция к войне, которая обусловлена наличием у обеих сторон ядерного оружия, страхом перед друг другом и взаимным недоверием. Кроме того, национальному суверенитету молятся, как идолу, а во внешней молитике отсутствуют объективность и разум. С другой стороны, у большинства населения обоих блоков есть желание избежать катастрофы атомного уничтожения. В остальной части человечества постоянно слышны голоса, выступающие против того, чтобы великие державы втягивали всех остальных в свое безумие. Существуют социальные и технологические факторы, которые делают возможным мирное решение проблемы и могут открыть человеческой расе путь в счастливое будущее. До тех пор, пока обе эти группы пребывают в раздумье, человек все еще может выбирать между двумя реальными возможностями: миром, в котором он покончит с гонкой атомных вооружений и «холодной войной», или войной, в которой он продолжит свою нынешнюю политику. Обе возможности реальны, даже если одна имеет больший вес, чем другая. У нас все еще есть свобода выбора, однако возможности продолжать гонку вооружений, вести «холодную войну», иметь образ мыслей параноидальной ненависти и одновременно избежать атомного уничтожения – такой возможности у нас нет» (там же, с. 101-102).

Итак, после наступления войны никакой возможности изменить положение уже не будет. Насколько же важной должна быть задача предотвращения возможной войны. Поскольку прогноз войны является нереальным и заведомо безуспешным делом, бороться с нею можно лишь радикальными мерами – при помощи мировоззрения пацифизма. Только в таком случае враждующие стороны могут быть уверенными в миролюбии своих потенциальных противников. Пацифизм – условие выживания людей; альтернатив, несущих миру реальные гарантии мира, ему нет.

Согласно Эриху Фромму, одиночество и неспособность любить являются основными причинами как психических, так и эмоциональных расстройств. Эти две потребности не способны удовлетворить ни теория доминирующего милитаризма, ни теория «справедливой войны» или «справедливого возмездия». Хотя насильственный милитаризм апеллирует к централизованному виду государства, а справедливый милитаризм – к демократическому, природа у них одинакова.

Теория насильственного милитаризма вследствие своей агрессивности не способна учитывать интересы других людей ни в какой форме. Отказ от руководящей роли для многих представителей человечества равнозначен потере контроля над собственной жизнью. Желание властвовать над другими людьми, жажда приобретения (разумеется, с минимумом личных затрат) и стремление использовать их в качестве средств собственного удовлетворения все больше и больше овладевают настроением современных людей, хотя для приличия они не предпочитают говорить об этих целях гласно. Использовать других для удовлетворения личных интересов – слишком открытое коварноство, чтобы о нем можно было говорить открыто. По этой причине многие властолюбцы маскируют свои нечистые побуждения под прикрытие теории «справедливой войны».

Согласно Библии, у основания человеческой агрессивности или жестокости находится зависть, алчность, стремление к выгоде любой ценой, властолюбие и гордость (см. напр. «зависть» в Быт. 4:2-9; Еккл. 4:4; Иак. 3:14, 16; 1 Кор. 3:3; Гал. 5:20). Правда, иногда среди причин агрессивности могут быть чисто психологические проблемы: подозрительность, обидчивость, одиночество, стремление к независимости, апатия. Такую агрессивность можно лечить психотерапией, чего нельзя сказать о первой категории причин.

Поскольку данные пороки сводят на нет все усилия по достижению справедливого отношения к людям, Бог призывает умерить человеческий аппетит. «Смотрите, берегитесь любостяжания. Ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имущества» (Лк. 12:15). Сластолюбие, накопительство, жадность и превозношение ведут к погибели, поэтому в Библии сказано: «А блуд, и всякая нечистота, и любостяжание не должны даже упоминаться у вас, как прилично святым» (Еф. 5:3). Закономерное следствие зависти в сердце человека – ненависть – делает невозможным проявление справедливого отношения к любому, тем более виновному лицу.

Сторонники «справедливой войны» в вопросе взаимоотношений более покладистее, но и они поддерживают дружбу лишь с теми людьми, которые не несут им никакой угрозы. Они менее одиноки и более способны к проявлению любви по отношению к таким людям. Тем не менее даже с теми, кто к ним более менее дружественен, они налаживают отнюдь не личные, а лишь договорные отношения: ты мне, я тебе. Такая дружба весьма поверхностна и не выдерживает простых жизненных испытаний.

Иметь любовь лишь к любящим себя характеризовало фарисеев, которые устанавливали добрые отношения лишь с приличным контингентом лиц, да и то на правовой, а не моральной основе. Что это значит? Это значит, что прощению, без которого невозможно проявление подлинной любви, в таких отношениях отводилось весьма скромное место. А что может быть за любовь без прощения ошибок тому, с кем ты дружишь? Это не любовь, а поддержание правовых отношений. По большому счету такая любовь весьма и весьма избирательна, потому что в действительности требует от других больше, чем от самой себя. Она не способна поднять человека из его отступления и просчетов, она не может протянуть виновному руку, чтобы поднять его, ей некогда воспитывать другого, когда необходимо соблюдать договорные отношения.

Представьте себе только бизнесмена, который берет к себе на работу человека, от которого он может что-то получить лишь после предварительного вклада в него своих средств, времени и сил. Кому нужен такой работник? Предпринимателю нужны уже готовые исполнители, причем как можно более лучше справляющиеся со своими обязанностями. Такой подход характеризует правовые отношения. Моральные отношения от правовых или должностных отличаются тем, что работодатель рассчитывает на долгосрочную отдачу молодого работника. Мало того, вкладывая в его обучение и воспитание средства, он к тому же заинтересован в налаживании с ним личных отношений. Такой работник в будущем будет более охотно и тщательно выполнять свои обязанности, поскольку убедился в дружеских связях с ним начальника, который мог вполне бы обойтись без такого рода лишних проблем.

Такой подход характеризует моральные отношения, но именно до этого уровня никак не может дойти психология «справедливого возмездия». Просто та же самая справедливость не позволяет ей выразить безусловную любовь к другому человеку. Когда от любви к другому отказываются по поводу любой степени нарушения принятых обязательств, отношения между людьми остаются напряженными, поскольку каждый занят лишь тем, как бы не ошибиться и не попортить их слишком рано. Человек понимает, что он интересен другому не сам по себе, а как деловой партнер. Любить же невозможно по контракту.

При этом личные отношения вовсе не страшатся наказания, как это может быть неправильно понято. «Искренни укоризны от любящего, и лживы поцелуи ненавидящего» (Притч. 27:6). Напротив, наказания боятся люди правового склада мышления, поскольку они уверены, что другая сторона в договоре их не пощадит. Даже просьба о помиловании для такого судьи не принимается в расчет. Если нет уверенности в терпимости к простому партнеру, то как она может существовать по отношению к конкуренту и тем более сопернику. Превратить врага в друга бессильно контрактное мышление, поскольку враг обычно не выполняет никаких обязательств со своей стороны. Его нужно терпеть, но ради чего? Не выгоднее ли от него просто избавиться или хотя бы оградиться неприступной стеной?

Примечательно, что данное обстоятельство отличает правовой подход Бога к людям, присущий богословию кальвинизма, от морального, который исповедует арминианство. Если Чарльз Сперджен, известный своей приверженностью к кальвинизму, говорил: «Я добровольно свидетельствую о том, что обязан огню, молоту и напильнику больше, чем любому другому инструменту в мастерской Господа», то любой арминианин ценит в Боге больше Его любовь, принесшую Христа в Жертву за грехи людей, чем справедливость, эту Жертву требующую. Если в кальвинизме Бог ожидает от человека только результатов освящения, то в арминианстве еще и личных отношений любви. Самоцель не святость человека, а он сам.

Иными словами, опасность снова стать если не врагом, то лицом, которому отказано в элементарном внимании, настолько сильна в правовых отношениях, характеризующих сторонников «справедливого возмездия», что вступать в такого рода отношения люди будут неохотно или не надолго. Субъект договорных отношений не в силу злоупотребления доверием, а в силу собственного несовершенства чаще всего откажется от такого партнерства и будет искать более доверительной атмосферы в другом месте. Он понимает, что его потребность в дружбе так и останется  нереализованной в случае, если он даже хоть чуть-чуть отступит от принятых на себя обязательств. Даже выполняя эти обязательства более менее приемлемым или же совершенным образом он все равно будет испытывать себя одиноким, поскольку к нему относятся не как к другу, а как к субъекту договорных отношений. Именно выполнением должностных обязанностей и ограничивается весь интерес к нему начальника или производственного партнера.

Какое это имеет отношение к пацифизму? Непосредственное, поскольку пацифист способен простить другому лицу весьма большую степень вреда. Разумеется, он ожидает того, что обидчик оценит проявленное к нему прощение и любовь. В безусловной отдаче другому лучше удовлетворяется потребность в выражении любви, а следовательно в преодолении одиночества. Когда пацифистское поведение сможет преобразить врага в друга, такого рода дружба становится весьма прочной и продолжительной. Дружественные взаимоотношения поддерживаются и в дальнейшем готовностью каждого к проявлению безусловной любви и обращением с другим, не как со средством достижения собственных, пусть и договорных интересов. Это — отношения не формально-правовые, а морально-личностные.

По крайней мере, некоторые люди злобны лишь внешне, испытывая в душе огромную неудовлетворенную потребность в любви, на которую они не могут рассчитывать в силу своей правовой неполноценности. Малейшее проявление безусловной любви поднимают в глазах такого человека его ценность, и он мгновенно откликается взаимностью. Любовь такого рода способен принести только пацифист. Мало того, только пацифист может принимать такую любовь. Адепта исключительно правовых отношений подарки по определению ставят в зависимость. Он считает это ниже своего достоинства. Вместо этого пацифист способен принимать любовь, конечно же, не злоупотребляя ею. Он понимает другого, поскольку сам нуждается в проявлении другим такой же любви.

Наконец, в отличие от сторонников насильственных целей войн адепты справедливой войны скрывают свое понимание строгости или жестокости реальной жизни, в которой может победить только тот, кто наглее, и уж ни как не справедливее другого. Как одни, так и другие понимают, что только став на путь безоглядного насилия они смогут выжить в этом враждующем все против всего мире. Честных способов ведений борьбы война не знает, причем любая. Все люди знают, что нужно быть жестоким, чтобы выжить в мире, основанном на конкуренции – даже справедливой. Любая уступка оппоненту или врагу чревата поражением.

Рано или поздно эта игра в справедливость заканчивается и самое «христианское» отношение к войне подвергается обвинению в наглой нечистоплотности. Эти обвинения были, есть и будут, поскольку основаны на законах насилия. Фактически, никто из христианских милитаристов не любит разговаривать на эту тему, поскольку она дискредитирует сам основополагающий их убеждения постулат – «справедливость в войне». Ее нет и быть не может в условиях реального зла. Христиане-милитаристы лишь позорят доброе имя христиан, участвуя в тех войнах, которые заведомо предполагают нечестные способы достижения победы.

Был только один образец веры, способной противостать всемирному насилию – это Иисус Христос, пришедший в мир в виде реального человека. Он принял на Себя беззащитность и уязвимость, чтобы показать превосходство любви над справедливостью, истины над силой, смирения над гордостью. Он столкнулся с жестокой реальностью порочного мира и пал его жертвой, но воскрес. И это Его воскресение продемонстрировало правоту Его пацифизма: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24). Жертва любви не бывает безответной, и на земле нет силы больше любви, способной отдавать себя в жертву за другого.

Разумеется, не всякий человек, разделяющие пацифистские взгляды, может принести большую цену за цель превращения врага в друга, однако любая форма пацифизма или выражения безусловной любви к врагу не может оказать безрезультатной. Любая степень добра несет в себе другому человеку видимые или невидимые результаты в смягчении его жестокосердия и приближает его к подлинным отношениям любви. Каждый человек должен практиковать этот принцип насколько только он может на данный момент, и со временем он убедится в том, что и более высокие результаты не так уж и не достижимы для него. Упражняясь в добре, человек может делать его со временем более и более легко, естественно и совершенно. Не прекращайте попытки достичь человека любовью, даже если ваши старания пока им отвергаются.

 

4.2. Пацифизм и право.

Вопрос о соотношении пацифизма и права имеет прямое отношение к теме власти в Библии. Пацифистский подход к теологии имеет собственное отношение к такому понятию как власть. Власть в Библии изображена освященной Богом лишь в форме теократии. Нигде нет и слова об освящении Богом светской власти. Бог стоял над человеческой властью, но не освящал ее, поскольку она часто противоречила Его воле. Светская власть неспособна служить Богу в достаточной для добровольного осуществления Его воли мере. В Новом Завете следовало «чтить царя» и «начальника» вовсе не по причине осмысленного выполнения ими особых Божьих поручений. Таковых мы просто не обнаружим в Священном Писании.

Новый Завет указывает на изменение Божьего отношения к власти. Из чисто правового превосходства в Ветхом завете духовная власть Бога в Новом Завете обретает значение отцовского руководства. Юридический подход к людям отодвигается в сторону и уступает место моральному. К этой, уже ставшей духовной, власти причастны все христиане в меру избрания их к различным служениям.

Статистика использования слова «власть» в Библии точно следует нашему общему подходу о частичности теологии Ветхого Завета по сравнению с новозаветным учением. Так, следуя тексту английской Новой Международной Версии Библии, за приблизительно 1 100 ветхозаветной истории (со времен Авраама и до разрушения Иерусалима) термин власти «токеф» употреблен всего пять раз: три раза в Торе и по одному разу – у пророков Исаии и Иеремии. За последующий период в 150 лет (от разрушения Иерусалима и до возвращения евреев из плена при Ездре) частота использования терминологии власти возрастает до 10 раз (пять раз до времени восстановления храма и пять после него).

И лишь с наступлением новозаветной эры, которая длилась всего шестьдесят или семьдесят лет, мы наблюдаем резкое повышение частоты употребления терминологии власти. Четыре автора исторических книг Нового Завета используют терминологию власти 46 раз (одиннадцать раз у Матфея, десять раз – у Марка, тринадцать раз – у Луки, шесть раз – у Иоанна и шесть раз – в Книге Деяния). Соборные послания и Откровение насчитывают двадцать упоминаний власти (один раз в Послании к евреям, четыре – у Петра, три – у Иуды и двенадцать раз в Книге Откровение). Наибольшая частотность использования терминологии власти Павлом (31 раза со словом «эксусиа», вместе с другими словами – 38) позволила Хансу фон Кампенхаузену в его книге «Церковная власть и духовная сила в Церкви первых трех веков» (1969) заявить, что этот апостол был «истинным основателем и открывателем христианского понятия власти».

Тема власти у Павла имеет следующую классификацию:

  1. Победа Христа над властями мира сего (1 Кор. 15:24; Еф. 1:21; Кол. 2:10, 15).
  2. Борьба Церкви с властями мира сего (Еф. 2:2; 3:10; 6:12; Кол. 1:13, 16).
  3. Власть закона (Рим. 7:1).
  4. Власть светского правительства (Рим. 13:1, 2, 3, 5, 6; 1 Тим. 2:2; Тит. 3:1).
  5. Власть служения (1 Кор. 9:4, 5, 6, 12, 18; 2 Кор. 10:8; 13:10; 2 Фес. 3:9).
  6. Власть христианского учения (1 Фес. 4:2; Тит. 2:15).
  7. Власть как личная свобода и самоконтроль (1 Кор. 6:12; 7:37; 8:9).
  8. Власть над женщиной (1 Кор. 11:10; 1 Тим. 2:12).
  9. Власть Бога над людьми (Рим. 9:21).
  10. Власть над телом друг друга в брачном союзе (1 Кор. 7:4).

Все эти виды власти разными путями сводятся к власти Иисуса Христа, поскольку львиная доля этой терминологии используется по отношению к Нему. Чем же характеризуется власть Иисуса Христа, воплотившегося не только для спасения людей, но и царствования (Дан. 7:14; Мф. 28:18; Кол. 2:10)?

Власть (греч. «эксусиа») Христа указывает на данные Ему Богом права и силу, а также – на возможность исполнить порученное Ему служение (Мф. 28:18; Откр. 12:10). Он обладал властью космического масштаба, воплощенной частично в человеке (Мф. 11:27; Ин. 1:12; 17:2) и полностью во время Последнего суда (Ин. 5:27). Для пацифистов важно обратить внимание на характер власти Иисуса Христа. Он проявлял Свое господство в рамках данного Ему поручения прощать грехи (Мк. 2:10), изгонять бесов (Мк. 3:15) и учить (Мф. 7:29; 9:8; Мк. 11:28; Лк. 4:36). Этими целями и ограничивалась власть Иисуса и определялось духовное содержание Его Царства, принесенного Им на землю в Его первый приход. Именно в этот период мы живем.

Наши личностные и церковные права исходят от Него (Ин. 1:12; Откр. 22:14) как и власть апостолов исходит от Господа (2 Кор. 10:8). Эта власть не принуждает к послушанию при помощи политических мер и даже психологического давления. Ее следует использовать ответственно (Мк. 13:34; 1 Кор. 9:4), поскольку с этой властью дана и свобода в ее применении (1 Кор. 6:12; 8:9; 10:23). О непринудительном характере власти Христа свидетельствую случаи, когда она была использована без любви (Рим. 14:14-15). Ею можно было злоупотреблять, используя для достижения собственных целей (Иер. 5:31; Мф. 20:25; Лк. 4:6; 12:11; 20:20; Деян. 9:14; 15:24; Иуд. 6, 8; 1 Кор. 8:9; 2 Кор. 10:8; 13:10; Откр. 13:2-3).

Допускающий существование зла характер власти Иисуса Христа как, впрочем, и Бога (Дан. 7:6, 12; Откр. 13:5, 7) доказывается тем фактом, что определенную власть имеют отступники, злые люди и даже бесы¸ включая самого сатану (Лк. 4:6; Еф. 2:2). Вот почему в Новом Завете встречается несвойственное ни эллинизму, ни гностицизму (но присущее иудаизму) употребление «эксусия» для обозначения сверхъестественных сил. Эти демонические «власти» сильно влияют на жизнь людей и  стоят между ими и Богом. Разумеется, эта власть допущена Богом, контролируется Им и не превосходит Его собственную (Кол. 1:15-16). Существование власти демонов создает напряжение, однако, поскольку она не равна власти Богу, то и никогда не сможет отделить нас от Христа.

Сказанное свидетельствует в пользу того, что власть Христа была властью истины, а не властью силы. Именно эта власть передается в форме преемственности рукоположения (Числ. 27:18-20; Втор. 1:15; Ис. 22:20-24; Откр. 2:26-27), которая, конечно же, также как и все формальные признаки отражает духовную силу несовершенно и обусловлено личным поведением ее носителя. Конечно, в Ветхом Завете, согласно тексту Числ. 27:18-21, власть правителя подчинена власти первосвященника, однако Новый Завет выводит гражданскую власть из подчинения власти духовной, локализируя ее сферой жизни исключительно неверующих людей. Иначе трудно понять, почему Бог отказывается от кесаревого (Рим. 13:6). Не случайно об отказе от законной власти учил и Павел в 1 Кор. 9:12, 18 и 2 Фес. 3:9.

Нам не приходится говорить о том, что представления о Божьей власти как чистом произволе или диктаторстве нет ни в Новом, ни в Ветхом Заветах. Верховная власть Бога всегда подчинена Его мудрым и моральным целям, а насилие Он осуждает в любом виде, кроме Собственного наказания. «Господь испытывает праведного, а нечестивого и любящего насилие ненавидит душа Его» (Пс. 10:5). «Насилие нечестивых обрушится на них, потому что они отреклись соблюдать правду» (Притч. 21:7). «Ибо Я, Господь, люблю правосудие, ненавижу грабительство с насилием» (Ис. 61:8).

В Библии мы находим несколько видов власти, которая либо допускается Богом в качестве автономной, либо признается Господом на каких-то условиях, либо прямо Им определяется и поддерживается:

  1. Христа над Церковью (Еф. 5:23);
  2. Пасторов над церквами (Еф. 4:11-12; 1 Тим. 3);
  3. Правителей над народами (1 Тим. 2:2; Рим. 13:1-2);
  4. Начальствующих над подчиненными (1 Пет. 2:13-14; Еф. 6:5);
  5. Мужа над женой (Еф. 5:23; 1 Тим. 2:11-14);
  6. Родителей над детьми (Еф. 6:1-3; Кол. 3:20).

Как относятся друг ко другу эти виды власти? Равны ли они между собой? Все ли из них являются разновидностями духовной власти? Опираются ли они на волю Божью или только допущены ею? Имели ли некоторые из них временные полномочия? Подвергались ли некоторые из них видоизменению в Промысле Бога? Все ли из них применимы к времени Нового Завета?

В первую очередь Новый Завет запрещает христианам касаться оружия и выступать с его помощью против властей, потому что все «существующие власти от Бога установлены» (Рим. 13:1). Существует проблема в понимания этих слов Павла о начальнике как «Божьем слуге». Буквальный их смысл вступает в противоречие с контекстом: «Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми. Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:17-21). Поскольку выше Павел говорит о том, чтобы не мстить за себя, разумеется, путем применения справедливого насилия, тогда последующая мысль не может противоречить предыдущей.

Как же устранить данное противоречие? Наилучшим объяснением, на наш взгляд, следует признать следующее: Павел говорит о «Божьем слуге» в переносном смысле, как в Ветхом Завете Бог говорил о царе Навуходоносоре. Иными словами, смысл указанных слов Павла в том, чтобы не противиться злой власти (имеется в виду правление Нерона), поскольку даже она способна поддерживать элементарный порядок. Подобно Павлу, Петр призывает покориться даже богоборческой власти (1 Пет. 2:19). И это извне подтверждает уместность данной точки зрения.

Иными словами, Павел говорит римлянам: не вызывайте на себя дополнительный гнев плохого правителя, потому что Бог может использовать его в качестве Своего орудия для наказания людей. Отсюда и выражение «существующие власти от Бога установлены» следует понимать как «допущены», потому и сказано «не мстите». Выражение «нет власти не от Бога», понимаемое в милитаристском смысле просто бы освящало богоборческую власть. Иными словами в тексте Рим. 13:1-8 Павел призывает к непротивлению и послушной выплате податей. Даже Лютер видел в этом тексте запрет для христиан вмешиваться в дела государства, поскольку функции Церкви и государства несовместимы. И уж никак невозможно здесь увидеть разрешение христианам браться за оружие. Выражение «делающий зло» отнесено к христианину («тебе»), следовательно, Павел предостерегал христиан от употребления силы, провокации или оскорбления богоборческой власти. Иначе к чему бы это Павел призывал верующих не бояться власти, если бы они сами не вызывали на себя искусственным образом ее гнев?

Касательно темы власти в Библии важно отметить, что не всякая власть является духовной. Разумеется, власть сатаны – тоже власть, однако она не делегирована Богом, а унаследована по происхождению и лишь допускаема Богом. Можно ли сказать, что власть правителей и начальствующих подобна ей? И да, и нет. Да, поскольку Бог не делегировал Своей власти никому. Он единственный правитель, а все Его служители выполняют Его поручения. Его власть не передается по наследству или по положению. Правители могут быть столь же богопротивны, как и сам сатана. Нет, поскольку власть человеческую и естественную следует отличать от власти сатанинской и сверхъестественной. Люди обладают некоторой свободой как от Бога, так и от сатаны. В целях выживания, они могут самоорганизовываться, принимая на себя власть самостоятельно или по общему согласию. Таким образом ни человеческую, ни сатанинскую форму власти нельзя назвать духовными в смысле установленными Богом специально.

Наконец, важно отметить, что духовная власть может частично присутствовать в человеческой на условиях ненасилия. Если муж главенствует над женой (как и родители над детьми) согласно правилам главенствования Христа над Церковью, он носитель Божественной власти. В полной форме эта власть выражена в верующих семьях,  частичной – в неверующих. Подобным же образом власть начальства, если она служит подчиненным как Христос Церкви, может считаться духовной, однако в реальной жизни ее нельзя совместить с видимым выражением политики. Пастору как и главе государства дают полномочия церковь и подданные.

Лишь в случае с частным предпринимателем дело обстоит иначе, поскольку зачастую экономика управляется не моралью, а коммерческим успехом. В последнем случае, если для производителя выгода становится самоцелью, он уже никак не может быть носителем Божьего благословения, а значит и духовной власти. Для подчиненного он – светский авторитет, а не духовный. Первый в таком случае не только может, но и должен оставить такое место работы, поскольку честно служить нужно лишь честным лидерам.

Особо следует рассматривать вопрос власти родителей над детьми. Эта власть до времени прихода ребенка в сознательный и способный к самоконтролю возраст может и должна быть принуждающей. Разумеется, эту власть можно делегировать надежным посредникам (только не таким же детям, а воспитателям и гувернанткам в отсутствие родителей). По этой причине, по крайней мере, до двенадцати лет дети могут наказываться родителями. После же этого возраста приобретает перевес наказание посредством недопущения к каким-то благам, которое с получением паспорта становится единственным средством воспитания взрослого сына или дочери.

Конечно, власть пастора в церкви подобна власти мужа в семье, однако сама природа духовной власти не может делать их лидерами в светском понимании этого слова. Дело в том, что Божья духовная власть не всегда совпадает с физическим статусом человека, на нее претендующим. Иными словами, не всякий пастор, предприниматель или глава семьи есть носитель Божественной власти, полностью зависящей от особых Божьих благословений, хотя и должен быть им. Равным образом власть государя или президента (без разницы) может быть только тогда реальной, когда он получает от Бога реальные благословения. Божьи же благословения могут принадлежать любому из носителей духовной власти лишь на условиях послушания принципу активной любви и миролюбия, внешним выражением которого является заповедь непротивления злу силой.

Духовная власть объемлет все формы естественной человеческой власти и не сопряжена с фактическим ношением какого-то титула или положения. О ее истинности могут говорить чистота мотивов и польза для осуществления Божьих целей. И то, и другое в своей полноте находится вне нашего ведения. Ответственность духовного авторитета в любой разновидности человеческой власти состоит в хождении, прежде всего, перед Богом, а уж затем и перед людьми, в меру делегирования ими ему свой власти.

Таким образом сфера духовной власти и область человеческой деятельности (политики, экономики, образования и т.д.) пересекаются лишь частично, поскольку независимы друг от друга. Даже церковный титул не всегда может соответствовать духовному избранничеству. Практика может выявить это несоответствие, однако формальное служение обычно не прерывается даже при грубых нарушениях или злоупотребления этой властью. Частым признаком злоупотребления, например пасторской власти, является принудительное требования исповеди, что вводит человека в положение уязвимого и подчиненного внешнему церковному авторитету.

Таким образом, граница между духовной властью и естественными формами власти человека проходит по принципу принуждения или насилия. В церковной среде это насилие может быть и чисто психологическим или идейным. Духовная власть может присутствовать даже в политике, однако формальным критерием ее распознавания является принцип ненасилия, что никак не устраивает неверующих носителей естественных форм власти. Неверующий человек неспособен на такого рода послушание, однако оно требуется от христианина (Лк. 12:42-48; 19:11-27; 1 Кор. 4:2).

Ричард Фостер отмечает в связи с темой власти следующее: «Наиболее радикальным из социальных учений Иисуса был полный переворот в современных ему понятиях о величии. Лидерство означает служение всем. Сила обретается в подчинении. Самый явный символ этого радикального служения – крест. … Христос не только умер крестной смертью, но и жил крестной жизнью. … Он жил крестной жизнью, перепоясавшись полотенцем и омыв ноги ученикам… Жизнь Христова была крестной жизнью смирения и служения. … Крестная жизнь Иисуса Христа подрывала всякий общественный порядок, построенный на власти и стяжательстве. … Крестная жизнь есть жизнь добровольного подчинения. Это жизнь человека, по своей воле ставшего слугой».[30] Поскольку же Бог не осуществляет наказания смертью конкретного преступника Своими средствами, не должно использовать насилие и нам.

Духовная власть подобна Христовой – любить, служить и жертвовать собой ради опекаемых, даже до смерти (Еф. 5:25). Божье измерение власти отличается от человеческого и идет не вверх, а вниз, не в сторону возвышения и получения новых выгод, а в сторону унижения и получения новых обязанностей. А что же делать со злоупотребляющими этой властью? Доверить этот вопрос в руки Божьи, как это и должно быть. И все? Нет, не все: и продолжать призывать виновных к покаянию и в крайних случаях обличать их беззаконие словом или пассивным сопротивлением.

Теперь нам предстоит ответить на важный вопрос: «Имеет ли государство власть от Бога?» Ответ на этот вопрос следует искать исключительно в Библии, из которой нам известно, что первым языческим царем был Нимрод, а еврейским Саул. Никто из них не был определен к этому Богом. В случае с Саулом его правление не было предписано Господом, а лишь допущено. Поэтому Бог дал Самуилу Свои рекомендации, обуславливающие правление израильского царя, в прямой связи с данным обстоятельством. Факт определенной уступчивости Бога при введении в Израиле института царей доказывается также и текстом Втор. 17:14-20:

«Когда ты придешь в землю, которую Господь, Бог твой, дает тебе, и овладеешь ею, и поселишься на ней, и скажешь: «поставлю я над собою царя, подобно прочим народам, которые вокруг меня», то поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой; из среды братьев твоих поставь над собою царя; не можешь поставить над собою царем иноземца, который не брат тебе. Только чтоб он не умножал себе коней и не возвращал народа в Египет для умножения себе коней, ибо Господь сказал вам: «не возвращайтесь более путем сим»; и чтобы не умножал себе жен, дабы не развратилось сердце его, и чтобы серебра и золота не умножал себе чрезмерно. Но когда он сядет на престоле царства своего, должен списать для себя список закона сего с книги, находящейся у священников левитов, и пусть он будет у него, и пусть он читает его во все дни жизни своей, дабы научался бояться Господа, Бога своего, и старался исполнять все слова закона сего и постановления сии; чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его, и чтобы не уклонялся он от закона ни направо, ни налево, дабы долгие дни пребыл на царстве своем он и сыновья его посреди Израиля».

В пользу этого заключения говорит последовательность сказанного в первом стихе данной цитаты: «когда ты… скажешь: «поставлю я над собой царя подобно прочим народам, которые вокруг меня», то поставь над собою царя». Божье постановление явно обусловлено волей самого Израиля, избрание которым не самого лучшего от Господа было предвидено, но не определено Им.

Факт вынужденного или допущенного согласия Бога с людьми, определяющегося моральной природой Его правления миром, виден и в том, что Бог не мог благословлять особыми дарами проливших много крови (3 Цар. 5:3; 1 Пар. 22:8; 28:3; ср. 1 Цар. 11:12-13). Провинившихся священников нельзя было предавать смерти (3 Цар. 2:26-27). Отсюда и представление о том, что священники не могли участвовать в войнах и совмещать со своими обязанностями несение любой государственной должности. Напротив, полные благословения Божьи непременно включали в себя мир, хотя бы в виде отсутствия войн с окружающими народами (3 Цар. 4:25; 5:3-4).

Примечательно, как Самуил описывает правление царя и неизбежные опасности злоупотребления властью, связанные с этим правлением. «И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу в Раму, и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу, когда они сказали: дай нам царя, чтобы он судил нас. И молился Самуил Господу. И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними; как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они с тобою; итак послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними. И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. Но народ не согласился послушаться голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши» (1 Цар. 8:4-20).

Следует обратить внимание на военную тематику, связанную с проблемами царствования, отмеченных в данном фрагменте Писания: «сделает всадниками своими» (не Божьими), «чтобы делали ему воинское оружие и колесничный прибор его», «вести войны наши». Среди последствий царствования числится: «и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе, и не будет Господь отвечать вам тогда». И ни единого благословения… Иными словами в учреждении института царя в Израиле выразилась уступка Божьей благодати в Ветхом Завете. Бог просто выбирает меньшее зло из худшего, но вовсе не благословляет допущением в Израиле царствования.

Самуил неоднократно напоминал о данном отступлении Израиля и неизбежных его последствиях: «Но увидев, что Наас, царь Аммонитский, идет против вас, вы сказали мне: «нет, царь пусть царствует над нами», тогда как Господь Бог ваш — Царь ваш» (1 Цар. 12:12). Иными словами, Самуил прекрасно понимал, что евреев ожидала впереди очевидная опасность слушаться царя больше, чем Бога или Его пророков. Царствование содержало в себе больше опасностей, чем выгод, по крайней мере в духовной сфере. Но Израилю нужна была регулярная армия, а не народное ополчение, существовавшее ранее и делавшего его уязвимым перед многочисленными неприятелями.

Таким образом, насилие законное недалеко ушло от греха от насилия беззаконного. Об этом уже более ясно говорят Петр и Павел в Новом Завете, призывая верующих не сопротивляться безбожной власти Нерона, а благословлять своих гонителей (1 Пет. 2:19-23; 3:9-14; Рим. 12:14-13:8). По этой причине пацифисты комментируют утверждение: «Данная Богом власть должна использоваться лишь в Его целях и Его способами» следующим образом:

  1. У христиан нет власти принуждать к осуществлению воли Божьей.
  2. Божья цель – спасение всех людей, включая врагов.
  3. Божье средство воздействия на людей – слово истины и ничего более.

Нам могут поставить в обвинение богословский релятивизм, относящийся к фразе «слово истины». Хотя «истина» у каждого своя (также и в христианстве), все же в Священном Писании имеется меньше раздолья для релятивизма, чем в богословии. Вопрос пацифизма это не доктрина Троицы или Воплощения. Здесь существует достаточно ясные тексты Писания, истолковать которые субъективно очень трудно.

Пора бы поговорить о достижениях пацифизма в наши дни, когда героизм мученичества уже менее необходим. Несмотря на то, что социальная работа церкви в мире ограничена помощью бедным и нуждающимся, а не изменением государственного или социального устройства, мы видим церковь или отдельных христиан в центре политических баталий. Бонхёффер, как последовательный пацифист, был прав, утверждая, что молчать о режиме Гитлера было нельзя. Иоанн Креститель обличил царя Ирода. Христос выступил против несправедливого Его оскорбления в виде удара по щеке, находясь перед синедрионом. Павел высказался по поводу нарушения его гражданских прав властями города Филиппы.

Следовательно, христианин имеет право на оценку, даже не имея права на силовое решение проблемы. А как быть с возможностью несилового достижения законодательных реформ? Это интересный вопрос, поскольку касается ситуации, когда к власти приходят ненасильственным путем. Хотя и при демократии исполнительная власть является насильственной, однако законодательная зависит от людей. В этом смысле христианин может влиять на политику т. ск. «мягкими методами давления». Законное насилие продолжает быть насилием, хотя и является меньшим злом, чем насилие незаконное. Именно это имел в виду Павел, видя во всякой власти (в частности власти Нерона) минимум справедливого порядка. Тем, кто не проявляет претензий к самой власти, она гарантирует покой и даже защиту.

Насколько активными должно быть наше участие в делах государственного значения? Социальная помощь и поддержание элементарных требований морали – это понятно. А как с принципом отделения церкви от государства? В истории христианства вокруг данного принципа сложилась парадоксальная ситуация: его отстаивали как христиане, так и неверующие люди, разумеется, из разных побудительных причин. Христиане видели необходимость различения функций церкви и государства, неверующие люди больше считали, что церковь мешает государству, если вообще не излишня.

Как уже было отмечено выше, церковь имеет право оценивать государство с точки зрения общечеловеческой морали. Если то преступает моральный минимум требований справедливости (вообще мораль оно игнорирует часть), церковь не должна дожидаться инцидента, а быть активной в заявлении существования (а не решения) данной проблемы. Послушается государство или нет, это другой вопрос, но церковь должна заявить о фактах вопиющего злоупотребления властью. Право, это довольно неблагодарная роль церкви в мире, поскольку мир часто нарушает волю Божью, разумеется, ту ее часть, которая  достижима в рамках его возможностей и потому требуемая от него.

Христос не искал нуждающихся, Он находил их везде. Их количество было таким, что трех лет Его служения было явно не достаточно для оказания всем из них необходимой помощи. Тем не менее Он специально нашел лишь одного человека (Ин. 5:1-9), поскольку он был самым беспомощным из беспомощных. Для нас это большой урок: идти к самым беспомощным в первую очередь. Когда от них отказывается государство, тогда в их защиту должны выступить мы. История полна таких примеров.

Основная задача, которую поручил Господь Церкви, – свидетельствовать миру о спасении и служить его материальным нуждам. Также мы можем ожидать от государства выполнения того, что вручил ему Господь, хотя чаще всего оно Его не слушает. Если этого не происходит, мы призваны обличать «бесплодные дела тьмы» (Еф. 5:11) и вставать на стороны обездоленных.

Но что же именно поручал Господь государству? Существует два подхода к полномочиям государства. Первый утверждает, что Бог не поручал государству никаких функций, хотя и не порицает естественное самоуправление. Государству не поручено исполнять какие-либо цели Божьи для этого мира, как Церкви определено исполнять ее для посмертной участи. Полное осуществление правопорядка силами государства для этого мира было бы замещением Царства Небесного. Полного правопорядка Бог не может ожидать от неверующего в своем существе государства, а то, что в мире должно победить христианское мироустройство, придумали либералы.

Американское христианское государство ошиблось в том, что причислило себе массу невозрожденных или номинальных христиан. Создалось впечатление, что это большая Церковь, внутри которой должны восторжествовать евангельские принципы. Однако получилось, что христиане с трудом удерживаются в парламенте, а в обществе их и того меньший процент. А все упиралось лишь в нежелание следовать принципу отделения церкви от государства. В итоге христианская демократия стала секулярной демократий, где одинаковыми правами пользуется порядочный человек и гей, или женщина легкого поведения.

Какие существуют доводы против наличия Божьей власти у государства? Государство имеет чисто земное происхождение. Только власть главы семьи или церкви есть власть духовной природы, то есть власть учить и осуществлять духовное попечение. Государство же не имеет никакой духовной власти, ведь вся его власть опирается на естественные причины. Если бы власть государства делегировалась кому-то, тогда не было бы надобности в Царстве Небесном. С другой стороны, это означало бы двоевластие. Принадлежа и к Церкви, и к государству, христианин должен был бы жить под двумя властями, а не одной. И, наконец, если бы власть государства была Божьей, тогда выступление против нее было бы выступлением против Самого Бога, делегировавшего ее правителям. При этом неверный правитель должен был бы обладать ею так же, как и верный.

Другая точка зрения пытается наделить государство какой-то формой власти от Бога, которую Он поддерживает и за использование которой спрашивает. Государство может носить некоторую часть Божьей власти. Даже грешники по своему происхождению «из благородного рода» сынов Божьих. От первозданного богоподобия у них кое-что осталось, что может быть осуществимо при помощи предварительной благодати Божьей. Проблема двоевластия разрешима на путях разделения функций церкви и государства, в принципе возможном. Церковь не касается организационной стороны дела, а государство духовной. Церковь не занята решением жилищных и иных посюсторонних проблем своих членов. Государство не может заниматься вопросом вечности.

Сложнее обстоят дела с определением признаков истинного государства, как в прочем и истинной церкви. По аналогии с родительской властью или церковной существуют формальные ее носители и неформальные. Обладатели Божественной властью могут быть «по названию» и в действительности. Божью власть трудно определить по внешнему виду, и даже по действиям она распознается нелегко.

Как же нам определить власть от Бога от власти не от Бога? В каких случаях государство и начальник «Божий слуга», а в каких он Его враг? Есть только один такой принцип: ненасилие. Почему же? Потому что Бог не может требовать от подотчетной Ему власти того, чего не делает Сам, а именно насилия. Это не значит, что нет тех, кого следует наказывать. Это не значит, что Бог никого не желает наказывать. Это значит, что Он Сам распоряжается наказанием, которое в конечном счете восторжествует в будущем. Итак, все, что касается вопросов организации жизнедеятельности людей и их развития (образование, наука, искусство, экономика) Бог благословляет. Политика же должна лишиться своей принуждающей функции, поскольку даже государству Бог ее не передавал.

Таким образом, государство у Бога занимается чисто материальным служением для неверующих, а церковь – духовно воспитательным. В реальности же часто они менялись местами: государство создавало идеологию, посягая на право формирования мировоззрения или убеждений своих граждан, а Церковь пыталась управлять экономикой, армией и судом. Имеет ли Церковь право вмешиваться в дела государства? Нет, поскольку государство не подчинено Богу. Если бы оно было подчинено Богу, тогда она имела бы право смещать правителей, и Бог был бы на ее стороне. Однако такой власти Церкви не дано.

Несмотря на естественное, а не божественное происхождение государства, как и в случае с неверующими людьми, Бог может использовать, а Церковь сотрудничать с ним в моральной сфере (наука, образование, труд, спорт, досуг). Об этом мы уже говорили в других разделах нашей книги. Это значит, что у Церкви Христовой должна быть четко сформулирована социальная позиция, исключающая использование каких-либо насильственных или принудительных средств.

 

4.3. Пацифизм и экономика.

Христианские пацифисты должны быть впереди планеты всей в вопросе оказания помощи нуждающимся людям. И в этом вопросе у них имеются некоторые достижения. Так, в Британской политике 80-х годов прошлого столетия при помощи лоббирования или давления на членов парламента удалось добиться оказания помощи и розничной торговли странам Третьего Мира. В октябре 1985 года сторонники движения «Мировое развитие» организовали демонстрацию из 20 000 человек, которые настояли на том, чтобы британский парламент занял курс на борьбу с бедностью в мире. В январе 1987 года это же движение убедило правительство удвоить свой вклад в Детский Фонд Объединенных Наций (UNICEF).

Особо стоит вопрос отношения пацифистов к борьбе между капитализмом и социализмом. Конечно, в идейном плане они ближе к социалистам, однако отвергают их принцип насильственного преображения общества. Поэтому им остается лавировать между двумя этими видами экономики. По четкому выражению Грифиттса, кризисом  секулярного гуманизма является “неспособность разрешить основной конфликт между свободой и контролем”. Капитализм дает предпринимателям слишком много свободы, а коммунизм – слишком много контроля. Между тем только система христианских ценностей, состоящая в удерживании своего «эго», способна найти и установить приемлемый баланс между этими двумя полюсами.

Когда Адам Смит создал свою теорию «свободного рынка», он не предполагал, что ею будет легко злоупотребить далеким от морали дельцам, предпочитающим зарабатывать себе деньги  неправомочным образом. Взять, к примеру, т.н. «панику 1920 года» в США, вызванную искусственным путем. В результате этого кризиса еврейская олигархия прибрала к рукам и огромные количества фермерской земли, и множество разорившихся нееврейских частных банков. Таким образом, в 1920 году в США разорились 5400 банков, которые были вынуждены продать свои активы евреям по бросовым ценам.

Гениальный автомобильный промышленник Генри Форд прекрасно понимал суть еврейских игр и даже предпринял активную разоблачительную кампанию. В 1918 году Форд приобрел газету “Дирборн индепендент”, где начал приводить множество доказательств целенаправленной подрывной деятельности еврейской финансовой олигархии в развязывании Первой мировой войны. В газете публиковались целые разделы будущей книги “Международное еврейство”. Газета имела мощный резонанс. В 1922 году вышла книга Генри Форда “Международное еврейство”. Противостоя международному еврейскому клану в одиночку, Форд даже начал финансировать нацистов в Германии. Поэтому капитализм выглядит приличным лишь тогда, когда он причесан моральными аргументами. В аморальной среде он становится вдвойне ужаснее самого жесткого социализма.

В настоящий момент существует три вида социализма: революционный, демократический и либеральный. Революционный социализм представляет собой создание командно-административного государства, основанного на социалистической экономической системе. Демократический социализм выражает принцип построения социально-ориентированного демократического государства в условиях капиталистической экономической системы. Либеральный же социализм основывается на принципе обеспечения условий свободной конкуренции между социализмом и капитализмом в рамках отдельно взятого демократического государства. По мнению его сторонников, свободная экономическая конкуренция между социализмом и капитализмом способна вытеснить и заменить общественными предприятиями предприятия частные. Иными словами, либеральный социализм призван обеспечить всестороннее развитие всех форм собственности и свободную конкуренцию между ними.

В свободной экономической системе возможно существование трех форм собственности: государственной, коллективной и частной, каждая из которых разделяется на два подвида: интегрированный и дифференцированный. Соответственно, в ней представлены шесть видов собственности: государственная унитарная, муниципальная, общественно-корпоративная (предприятия общественных организаций и политических партий), кооперативная, частно-корпоративная (акционерные общества) и индивидуально-частная.

Высокий уровень морального самосознания людей способен содействовать интенсивному развитию общественных корпораций, вытесняющих из рыночной экономики частные корпорации. Поэтому создание моральной сознательности является одновременно как сильной, так и слабой стороной концепции либерального социализма. Без учета религиозного компонента, хотя в форме элементарного кантианства, такой строй реально неосуществим. Кроме того, создать общественные средства производства у условиях функционирования свободного рынка – дело весьма трудоемкое, поскольку требует добровольного перехода в коллективную собственность частных предприятий.

«Либеральный социализм», который представляет собой механизм свободного перехода демократического общества от капитализма к всеобщей социалистической коммуне, способной конкурировать даже в условиях свободной рыночной экономики. По мнению либеральных социалистов, таким типом общественного устройства обеспечивается полная свобода граждан в их поступках без экономического и физического принуждения, определяемая только моральными нормами поведения. Создание всеобщей социалистической коммуны возможно лишь в условиях демократического государства и такого развития индустрии, при котором все потребляемые продукты будут производиться только морально заинтересованными в труде людьми, которым приятно заниматься трудовой деятельностью и приносить пользу обществу.

В условиях всеобщей социалистической коммуны основной формой деятельности должен стать добровольный неоплачиваемый труд, который вытеснит коммерческий труд в условиях свободной рыночной конкуренции, когда предложение рабочей силы на много превысит число оплачиваемых рабочих мест, т.е. когда реальным станет выбор: или работать для души в общественном предприятии или вообще не работать. В социалистической коммуне система распределения товаров и услуг будет осуществляться на бесплатной основе, что выразится в предоставлении бесплатной продукции в соответствие с потребностями каждого человека. Потребителям не будет необходимости использовать товаров больше, чем это нужно для их жизнедеятельности, так как продать эти товары в данных условиях будет невозможно.

Одним словом, либеральные социалисты убеждены, что форма всеобщей социалистической коммуны наступит тогда, когда добровольный коллективный труд полностью вытеснит труд коммерческий, и когда люди перестанут работать за деньги. Действительно уже сегодня множество людей бесплатно работают на своих земельных участках, получая моральное удовольствие от своего труда. Следовательно, инициативный труд со временем может стать преобладающим в мировой экономической системе. По мнению новых социалистов, либеральный коммунизм в форме всеобщей социалистической коммуны является демократической альтернативой марксистскому (революционному) коммунизму, поскольку отрицает диктатуру пролетариата.

По представлению классиков социального утопизма, да и марксизма, в новом обществе обязательно должны работать все люди, а не только бедные. Однако при либеральном социализме принудить людей к обязательной трудовой деятельности должен только моральный долг. И хотя часть людей откажется от этой практики, все же не сможет конкурировать с коллективным и добровольным трудом. Иными словами, в новой системе экономических отношений никакого принуждения к труду не будет. Либеральный социализм есть демократический социализм, осуществляемый в рамках экономического паритета общественной и частной видов собственности.

И все же без определенной централизации экономики, т.е. без вмешательства в нее государства, концепция либерального социализма не реализуема. Основная проблема капитализма – сведение к минимуму производственных издержек – в определенной мере оказалась и проблемой социализма, только в пользу не частных лиц, а советского государства, которое выступало в роли супермонополии. Коммунистический Китай, благодаря Дэн Сяопину, сумел приступить к относительно долговременной программе достижения «средней зажиточности» и соответственно постепенной демократизации. Государство должно осуществлять лишь общенациональные цели, число которых невелико: образование, здравоохранение, транспортная и военная инфраструктура, соцобеспечение, жилье, научные проекты.

Аналитики группы «Калита-Финанс» Дмитрий Голубовский и Даниил Липовой предложили «социал-капитализм» как третий, «диалектический» вариант выхода из коллизии противостояния двух экономических систем: «Одним из путей решения данной проблемы, может являться реализация системы стимулов к инвестиционной деятельности, когда государство берет на себя разработку генеральных путей развития, а владельцы капитала являются непосредственными исполнителями данных проектов» (Голубовский Дм., Липовой Д. и аналитики «Калита-Финанс». Социал-капитализм – будущее мировой экономики // http://kf-news.ru/authors-column/golubovsky/kapitalizm-budushee-mirovoy-ekonomiki.html).

Тут пригодится опыт скандинавских стран, регулирующих уровень оплаты всех работников предприятия: введение законодательных ограничений на доходы руководящих лиц и владельцев капитала, увязывание их с зарплатами рядовых сотрудников и инвестиционной деятельностью. Т.е. чем больше получают работники компании, чем выше уровень инвестиций, тем больше извлекаемая прибыль. Эти авторы могут сослаться на успешный экономический опыт нацистской Германии, а также отчасти на опыт довоенных и послевоенных достижений Японии и опыт модернизации Сингапура, Малайзии, Китая, Индии и других выходящих из состояния экономического упадка стран.

 

4.4. Пацифизм и этика

Христианский пацифизм тесно сотрудничает с моралью, если последнюю понимать в абсолютном, а не в ситуативном виде. Михаил Веллер в одной из своих статей сделал очень громкое заявление: «Как нет единого лучшего лекарства от всех болезней, единой лучшей еды для жирных и дистрофиков, лучшего дома для тропиков и тундры – так нет и не может быть одного лучшего политического устройства для всех народов во все времена и при всех условиях. Разные формы демократии, аристократии и авторитаризма могут быть оптимальными для разных условий. Попытка внедрить западную модель демократии в России отлично способствовала ее повальному и небывалому разворовыванию. Попытка внедрить демократию в тоталитарных государствах Ближнего и Среднего Востока – логично и неизбежно привела к кровавой анархии.

Большее зло. Ибо только сильный и жестокий правитель мог держать
племена и народы своей страны в мире и повиновении. Только вооруженную
руку признают над собой разнородные образования, которым европейцы по
линейке нарезали границы государств после разрушения Османской империи
и деколонизации. Как бифштекс может убить дистрофика, как атмосферное давление может убить водолаза – так демократия может убить народ, стоящий на родоплеменном уровне и обладающий родоплеменным сознанием» (http://newrezume.org/news/2017-11-15-24372).

Это с виду кажется вполне здравым рассуждением, однако позволим себе возразить известному политологу: «Разве можно детерминистски делить все человечество на культурных и бескультурных людей?» Разве не входит в наши задачи окультуривание того маргинала, которого с легкой руки Веллера следует оставить прозябать без какой-либо помощи? Разве мы сами не были бы такими, если бы родились в другой среде, в другой культуре? Конечно, проблема оказания госпомощи маргиналам существует, однако разве так ее следует решать? Разве нам снова следует возвращаться во времена существования «добрых» колонизаторов, окультуривавших, а на самом деле эксплуатировавших страны третьего мира?

Вопрос в том, что мы понимаем под окультуриванием? Если умение держать вилку за столом, тогда возможно Виллер прав, а если привитие моральных устоев, тогда он не может быть правым. Мораль нельзя уподобить различию в месте или времени проживания. Для того, чтобы сделать зло, древний дикарь брал тяжелую дубину и бил другого человека по голове, то современный намного культурнее его: он садится в комфортный самолет и сбрасывает на своего противника бомбы. Да, бифштекс может убить дистрофика и высокое давление — водолаза, однако мораль не может причинить вреда никому. Так что сравнение моральной культуры с культурой обывательской неправомочно. Это разные понятия. Да, люди сильно отличаются друг от друга своей изменчивой культурой, однако, какой бы они ни была, сквозь нее во все времена и при всех материальных условиях существования все равно просачивается моральное чувство, имеющее, хоть и непринудительное, но универсальное значение.

Если отказать человечеству в моральном развитии, тогда весь его технический прогресс лишается какого-либо смысла. Тогда делать зло можно лишь в различной степени, так и не достигнув определенного качества. Тогда вся история человечества превращается в какой-то блеф, никому не нужный и не оправдывающий ее существования. К чему увеличивать свои возможности, когда ты не знаешь, что с ними делать дальше? Зачем лететь в космос, если мы и там будем гадить так, как это с успехом мы делаем на Земле? Поэтому, хотели бы мы этого или нет, нам остается использовать лишь единственное средство спасения людей от всех разновидностей зла – мораль, основой которой является богооткровенная религия христианства! Как бы ни тяжело было это дело самоограничения, только оно способно нам помочь выйти из морально-духовного тупика.

Конечно, Виллер прав, когда пишет: «Твой народ, с которым ты един, освоил и защитил эту землю и живет здесь по своим правилам. И когда мигрант, не имея отношения к твоей истории, не разделяя взглядов и правил твоего народа, утверждает свое житье в твоей стране по чужим ей правилам – при этом объявляя себя таким же полноправным хозяином, как ты – это разрушает социальную сущность народа, противоречит социальному инстинкту каждого его члена» (там же). Конечно, такое поведение является неправильным, однако разве стоит таковых сразу отправлять на тот свет? Конечно, нет. Конечно, людям нужно не только просто дать шанс исправиться, но и обеспечить всем необходимым. И здесь трудно сказать, что Виллер решил помочь этому делу.

Как ни крути, но стихийный человеческий произвол способно остановить только самоограничение. И если этому «ремеслу» будут обучены все люди, человеческая раса освободится от множеств бедствий, тем более причиненных техногенной цивилизацией. Богатый не станет злоупотреблять своим положением точно так, как бедный своим. Мужчина будет уважать женщину так же, как и она его. Муж перестанет изменять своей жене, получая то же самое в ответ. Родители будут дорожить своими детьми так же, как дети родителями. Начальник не будет требовать трудно выполнимого от своего подчиненного подобно тому, как подчиненный не будет искать возможности обмануть своего  начальника. Правитель одной страны никогда не посягнет на территорию и благополучие другой. Рядовой солдат никогда не выполнит преступный приказ своего командира. Люди научатся жить в мире и согласии, а возникшие проблемы будут решать ненасильственными путями.

Разве это не прекрасно? Разве это не стоит приложенных усилий? Разве не благородно посвятить этому свою жизнь? И к этому в свое время придет человечество после многих бесплодных проб и ошибок своего предыдущего существования. А иначе в человеческой истории нет никакого смысла. А эта тоска по лучшему существованию так и останется нашей неизвестно откуда взявшейся болезнью, способ излечения которой мы так и не смогли найти. Если перестать рассуждать о морали, тогда нам стоит забыть и о своей человечности. Мы ее не достойны, коль, имея столь высокие понятия и устремления, вынуждены оставаться зверьми.

Одним из требований христианской этики является призыв к отмене смертной казни. В феврале 1882 года, в Петербурге, Особое присутствие сената по делам государственной измены рассматривало дело по обвинению 22-х народовольцев в террористической деятельности и подготовке убийства Александра III. 10 обвиняемых (А. Михайлов, Н. Суханов, М. Фроленко, А. Якимова, Т. Лебедева и др.) были приговорены к смертной казни через повешение (из них две женщины), 10 других — к вечной каторге.

В ответ на это, известный французский писатель и борец против смертной казни Виктор Гюго выступил с «Призывом» к русскому государю, в котором были такие слова: «Пусть русское правительство поостережется. Оно считает себя правительством законным. Ему ничего не угрожает со стороны другого законного правительства. Ему ничего не угрожает со стороны его народа; ему ничего не угрожает со стороны какой-либо политической силы. Но оно должно опасаться первого встречного, каждого прохожего, любого голоса, требующего милосердия! Любой голос — ничто и в то же время всё, весь мир, неведомый гигант… Этот голос будет услышан: он прозвучит во мраке: «Милосердие на земле влечет за собой милосердие на небе. Я прошу императора быть милосердным к народу! Я прошу Бога быть милосердным к императору!»

«Призыв» В. Гюго возымел свое действие. 17 марта 1882 года Александр III заменил смертную казнь для девяти заключенных вечной каторгой. Н. Суханову повешение было заменено расстрелом. Одно это заступничество спасло жизнь девяти человекам и добавило немного света в наш темный от зла мир.

Можно вспомнить при этом о другом помиловании. По делу революционера Михаила Петрашевского в 1849 году 21 человек был приговорён к смертной казни через расстрел. На Семёновском плацу был воздвигнут эшафот. Осуждённых привязали к столбам и предложили исповедаться. Затем началось чтение смертного приговора. Приговор был прочитан почти до конца: осталось непрочитанным только последнее слово. Осуждённым объявили о помиловании. По свидетельству К.К. Случевского, «минуты ожидания смерти были для каждого таковы, что один из приговорённых, Григорьев, когда его отвязали от столба, оказался помешавшимся в рассудке». В числе помилованных были писатель Фёдор Достоевский и поэт Алексей Плещеев. Для них обоих приговор был заменен четырьмя годами каторги и разжалование в рядовые. Затем Плещееву в виду его молодости каторгу заменили ссылкой. Обоих этих талантов могло бы и не быть, если бы в нашем мире оказалось чуть меньше любви.

В заключение данного раздела мы хотим привести чудесный рассказ Лилиан Прайс, повествующий о преимуществе моральных отношений над правовыми. Молодая девушка Летиция Райт, спасаясь от наступающей на ее город вражеской армии, оставила в своем доме следующую записку:

«Армейским солдатам. Я – Летиция Райт. Мне четырнадцать лет, и я проживаю в этом доме с моими дедушкой и бабушкой. Они старые и слабые, кроткие и мирные как с друзьями, так и с врагами. Я умоляю вас, дорогие солдаты английской армии, пощадите их дом, не сжигайте и не разрушайте его. Может быть у вас есть такая же девушка в Англии и такие же старые родители. Я уверена, что вы бы не сожгли крышу над их головами. Проявите такую же жалость и милосердие к нашему дому! Мы оставляем вам много еды, и оставили бы еще больше, если бы наши запасы были побольше. Летиция Райт».

Она написала это в двух экземплярах, потом, положив их в карман, помчалась исполнять свои обязанности с легким сердцем. Последние приготовления были вскоре закончены, и они поспешили присоединиться к группе наездников, которые стояли в очереди, чтобы подняться вверх на Апельсиновую гору к избушкам из бревен, построенным там на случай такого нашествия.

«Ах! А мои гуси! – воскликнула Летиция, когда они, плача, оставили свой маленький белый домик. – Мои гуси все еще в загоне, бабушка! Разрешите мне вернуться и выпустить их».

Получив разрешение, она побежала через ручей по грубо обтесанному бревну к загону. Там жили ее белоснежные гуси во славе с серым гусем. Она гордилась ими и заботилась о них, и они ее хорошо знали. Она нагнулась, чтобы только погладить одну гладкую спинку, потом открыла калитку и выгнала их, кричащих и шипящих в лесок.

«Я сделаю все очень быстро», – подумала она и побежала к дому. Достав из кармана бумаги, она быстро подсунула одну под двери на кухне, а другую прикрепила к дверному звонку-молотку. Затем она поспешно вернулась и вскоре, усевшись на коня за дедушкиной спиной, они двинулись небольшим караваном, который, стараясь укрыться в безопасном месте, медленно шел вдоль горной дороги к хижинам.

Солнце уже садилось, когда британские войска вошли в село и стали занимать все пригодные для жилья жилища. Тихая и уютная усадьба Райтов огласилась непристойным смехом, громкими криками и топотом тяжелых сапог.

Один из офицеров вскоре нашел и прочитал записку Летиции, прикрепленную под дверным звонком, а другой, дюжий и добродушный парень, прочитал записку, которая была на кухне. Полковник Росс долго и задумчиво смотрел на детские буквы, затем его суровое лицо смягчилось: «Ты – смелая маленькая девчонка, и верная, – пробормотал он со вздохом. – Ты посчитаешь нас за извергов, если мы разрушим твой дом после такой записки».

Он мельком взглянул на скромный деревенский домик, о котором так отчаянно просили, а затем его взгляд перенесся к горам, где таяли едва заметные весенние сумерки, а на небе сияла бледная луна. Его мысли перенеслись в его собственный дом в комнате его маленькой Цесилии, его собственной маленькой девочки! Под его красной формой билось доброе сердце.

Идя на кухню, он увидел, что группа солдат обсуждает другое письмо. Тогда прямо там он приказал ничего не трогать во всем селе, не наносить имуществу и мебели, и брать только необходимую пищу и корм для скота.

Как раз в тот момент, когда голодные и усталые солдаты были заняты поиском продовольствия на вечер, через ручеек по направлению к ним к своему загону шли гуси. Их встретили радостными криками, и вскоре все гуси были съедены, за исключением серого гуся. Один молодой солдат уже было достал нож, чтобы зарезать кричащую птицу, как вдруг неожиданно остановился:

«Хозяюшка Летиция! Так как эта птица может быть твоей, я пощажу ее, – сказал он, бросая старого гуся в открытый загон. – Он тебе пригодится на жаркое, когда придется заполнять пустую кладовую». Вот так была спасена жизнь серого гуся.

На следующий день, когда солнце уже садилось, прозвучал сигнал трубы, возвещая о марше, и звук, дважды отразившись, пронесся эхом по безмолвной долине. Звук этот был услышан даже в тайных хижинах в лесу, где жители с волнением ожидали костров горящих домов и столбов темного дыма уничтоженного урожая. Но ночь прошла и ушла без этих признаков бедствия.

Рано утром на следующий день небольшая группа людей возвратилась в деревню. Вместо плача и слез, из каждого дома доносились крики радости и благодарности. Всюду были грязь и беспорядок, но не было ни одного сломанного стула и ни одной разбитой тарелки. Через день-два все можно было восстановить, за исключением значительно уменьшенного количества кур и нескольких свиней. Хлебные поля не были потоптаны, и цветы во дворах не были сорваны.

Сердце Летиции билось с особой благодарностью, но она никому ничего не сказала. Слезая с лошади возле своей двери, она увидела единственного гуся, который, как добровольный охранник, важно шагал по зеленой траве.

«Увы, это все, что осталось от всей стаи! – сказала Анна Райт. – А что это у птицы на шее? Такого ошейника на гусе я раньше не видела».

Летиция бросилась вперед и, став на колени, сняла с птицы небольшой мешочек, а в нем листок бумаги. В мешочке зазвенели монеты, а когда она прочитала записку, улыбка осветила ее лицо с милыми ямочками на щеках, которое до этого было очень напряженным.

«Послушайте, бабушка и дорогой дедушка!» – крикнула она радостно. Очевидно солдат с добрым сердцем написал ей такую записку:

«Милая девушка Райт! Уже пришло время нам, солдатам, выступить в поход. Мы решили заплатить тебе за твоих гусей – по центу за каждого. Деньги посылаем с гусем. Хотя мы м солдаты английской армии, ты увидишь, что мы знаем, как относиться к просьбе. Мы постарались сохранить твой дом в приличном состоянии, правда, по-солдатски грубовато. Желаем тебе спокойной ночи!»

Подписано было полковником и многими солдатами. Затем, отвечая на вопрос дедушки и бабушки, она застенчиво рассказала им о своем письменном обращении к солдатам, которое оставила у дверей» (Лилиан Л. Прайс. Время мира. Издательство «Жезл и посох». Цит. по: Оружия воинствования нашего не плотские. Отношение христиан к войне. Подбор материала и оформление: Дэйл Буркхолдер. Ефрата (США): Благодать, б.г., с. 65-71).

Как нам удалось убедиться при чтении этого рассказа, люди, кроме необходимости выполнения их формальных обязанностей, прежде всего, остаются людьми моральными, способными поступить сверх материальной надобности. К  этому чувству в каждом человеческом естестве и взывают пацифисты, заботясь о том, чтобы человечество не лишилось его – этого чувства — преждевременно.

 

4.5. Пацифизм и религия.

Христианское непротивление или мирное сопротивление призвано компенсировать напряженность с представителями других религий, вытекающую из христианской исключительности. Хотя христиане признают свое понимание Бога, людей и мира наиболее истинным в отличие от других религиозных представлений, это не может служить поводом для межрелигиозной напряженности как раз по причине того, что подлинная христианская исключительность касается исключительно сферы идейной, а не политической, духовной, а не физической.

Христиане не могут насаждать свою правоту путем средств насилия – законного или беззаконного. Они просто заявляют о своей вере не столько как об исключительной, сколько как об отвечающей всем религиозным запросам людей наилучшим образом. Все другие религии имеют причастность к ее истинам в той или иной мере, от чего и зависит их ценность. Нельзя сказать, что в других религиях нет ничего полезного для христианства. Хотя христианское учение о благодатном спасении (спасение по благодати или даром) не имеет себе аналогов в других религиях, по другим вопросам между всеми ими существует некоторое соответствие.

Кроме нарочитой исключительности христиан часто обвиняют в слишком пессимистичном взгляде на моральное состояние секулярного общества. Однако христианских пацифистов нельзя уличить в этом грехе, поскольку они верят в возможность изменения жизни неверующих людей к лучшему. Здесь христианский пацифизм занимает среднюю позицию между консервативным пессимизмом и либеральным оптимизмом. Первый оценивает способности неверующих людей слишком мрачно, а второй – слишком воодушевленно. Мнение пацифистов по этому вопросу состоит в следующем: поскольку Божественный образ в человечестве утрачен не полностью, на проявление частичного добра оно способно. Такая позиция предоставляет христианским пацифистам возможность некоторого сотрудничества с секулярным и нехристианскими видами пацифизма.

Если бы пацифистское содержание христианской жизни и содержало какие-то изъяны или же несло бы какие-то издержки, все равно достойных ему альтернатив не существует. Все иные пути решения человеческих проблем меркнут в его свете. Оставаться в этой убежденности христианским пацифистам позволяет религиозный авторитет самой христианской доктрины пацифизма, ниспосланной Богом свыше и зафиксированной в священном тексте Библии. По крайней мере, весь Новый Завет объединен темой непротивления, всепрощения и необходимости проявления безусловной любви ко всем людям. Поэтому христианский пацифизм стремится поднять уровень светского или инорелигиозного пацифизма до своего уровня.

Ниже мы осветим специфику христианского пацифизма, на который должны равняться все остальные виды пацифизма, включая и нерелигиозный. Краеугольным камнем богословия ненасилия является признание обусловленного любовью характера справедливости Божьей. Лев Толстой об этом сказал так: «Если бы все люди знали, что церковь проповедует Христа, казнящего и не прощающего и воюющего, то никто бы не верил в эту церковь». Стопроцентного справедливого Бога в Священном Писании нет. Там есть Бог, ограничивающий Свою справедливость во имя любви к грешникам. Для спасения несовершенных людей язык справедливости не только не достаточен, но и вреден без присутствия любви.  Любовь грешным людям просто жизненно необходима. Любовью Бог влечет к Себе людей там, где Его справедливость их только отталкивает.

Идея чистой справедливости делает невозможным прощение. На ней держится порочный круг возмездия и мести. Об этом Толстой говорил следующее: «Правящие классы по отношению рабочих находятся в положении подмявшего под себя противника и держащего, не выпуская его, не столько потому, что он не хочет выпустить его, сколько потому, что он знает, что стоит ему выпустить на мгновение подмятого, чтобы самому быть сейчас же зарезанным, потому что подмятый озлоблен и в руке его нож«.

Подлинный христианский пацифизм признает необходимость ведения моральной борьбы при полном отказе от борьбы физической. Пацифистская позиция христианина в случае войны заключается в том, чтобы не просто сдаться в плен, но и продолжать требовать прекращения оккупации. Это своего рода объявление идеологической войны противнику. Пассивная же сдача врагу есть признак не малодушия, но благородства. Духовно слабый или неуверенный в своей правоте человек на это не способен. Вступить в диалог с врагом труднее, чем пустить в него пулю. Но уж лучше отдать требующему свое добро, чем жизнь во имя сохранения этого добра. Именно на это рассчитывают преступники, когда говорят: «Жизнь или кошелек». Однако они больше чем уверены, что им никто бы не проявил покорности в ответ на слова: «Жизнь или честь». Разумеется, когда от побежденных требуют отдать и честь, ни о каком повиновении не может быть и речи. Одно дело служить чужому правительству, платя непосильные налоги, совсем другое – выполнять унизительные услуги. В таком случае нужно проявить гражданское неповиновение вражеской власти.

Богословскими основаниями христианской любви к врагу являются следующие утверждения:

  1. Миролюбие есть внутренняя потребность, заложенная в природу всех людей от их сотворения. Нам естественно жить с другими мирно, хотя в самих себе мы ощущаем и враждебные или эгоистические мотивы, с которыми призваны бороться с Божьей помощью.

Признание других людей теми, кто обладает подобными же потребностями, преимуществами и слабостями, не позволяет христианину причинять им вред, хотя и заслуженный. Коль все люди примерно равны, каждый может ошибаться и достоин прощения. На практике для христианина не существует стопроцентных грешников, безоговорочно подлежащих смерти, и стопроцентных праведников, абсолютно заслуживших себе право для причинения этой смерти. Подлинный Определитель человеческих вины и заслуг, а также Вершитель правосудия – Бог, Который этого права не разделяет даже со Своими людьми. В этом вопросе они не могут выступать посредниками осуществления Его воли.

  1. Смысл прощения состоит в даровании виновному незаслуженного дара, состоящего в освобождении его от справедливого наказания. При этом, согласно концепции мирного сопротивления злу, христианин считает прощение врага безусловным лишь в личном плане, предав в руки Божьи вопрос его действительного прощения Богом. Еще одним аспектом такого прощения является прощение в виде гарантирования виновному лишь физической жизни, а не любой неприкосновенности. Моральное бремя греха и вины такое прощение не дарует, но, напротив, агрессор может подвергаться моральному сопротивлению, обличению и даже осуждению. Не исправляющийся после многократного обличения носитель зла, может быть оставлен христианином как безнадежный, так что о нем не будет совершенно призывающих Божественную благодать молитв.

Основанием прощения других людей является факт собственного прощения Богом. Некоторых из спасенных христиан были не меньшими мучителями, чем те, которые их мучат сейчас. Если Бог даровал нам шанс засомневаться, остановиться, образумиться и отказаться от роли мучителя, значит это же право должно быть предоставлено и им. Какими бы ни были преступления, сделанные против нас, наши преступления против Бога значительно больше.

  1. Непротивление есть способ защиты от зла, понимаемого в личном смысле. Таким путем прощающий врагу уничтожает в себе самом очаг зла и мести, лишая их силы. Тот, кто умеет простить обидчика и врага в себе, тот без труда простит его и во внешнем своем отношении к нему. Он не позволяет размножаться злу от сердца к сердцу, будь это справедливая или несправедливая ненависть.
  2. У христианина нет причин считать врагом, заслуживающим проклятия и вечного осуждения на земле, всех людей, носящих в себе образ Божий и подверженных заблуждению. Он должен относиться к ним как к жертвам греха ненависти и зла, поскольку они «не знают, что делают». Каждый из нас мог бы оказаться на их месте, поэтому нам следует относиться к врагам так, как мы хотим, чтобы они относились к нам, если бы мы поменялись местами. Христианин призван относиться к врагу как к больному человеку, нуждающемуся в духовной помощи.
  3. Основное назначение христианина – быть миротворцем среди людей. Лучшим же способом обратить к себе врага является отдача ему требуемого (в категорическом смысле слов Христа) или политика уступчивости (в более умеренной форме этих слов, подразумеваемых в Его замысле). Отказ от наказания – есть естественное продолжение отказа христианина от алчности, любви к богатству, эгоизма и соперничества. Любовь к врагам есть способ приобретения их при помощи «неправедного богатства».

Польза от пацифистского поведения состоит в смягчении сердец гонителей, хотя это и не гарантирует полной победы, которая между тем все же может произойти, хотя и не сразу. В любом случае, христианин пацифистских убеждений обязан информировать своего врага о мотивах своего непротивления. Если этого по какой-то причине не будет сделано, цель его непротивления не может быть достигнута. Позиция активного пацифизма не подразумевает пассивной сдачи на милость врагу. Он должен призвать преступника к покаянию, напомнив о его ответственности перед Всемогущим Богом.

В случае конфликта христианин должен уступить первым, хотя и выразив свое несогласие самым фактом совершения зла. К этому его побуждает дух христианского смирения – антоним понятия «гордость». Джон Стотт считал смирение основным признаком проведения различия в мышлениях верующего и неверующего человека:

«Современники Иисуса должно быть были ошеломлены, когда Он сказал взрослым, что они должны стать как дети, если хотят войти в Царствие Божье. И мало того, величие в Царстве будет определяться детским смирением. Мы слишком фамильярны по отношению к этому принципу; он потерял свою силу шокировать и ошеломлять. Но Иисус не только учил ему, но и показал его на собственном примере, опустошив Себя и уничижив. Также говорит и Павел, что «в вас должен быть тот же разум, что и в Нем» (Флп. 2:5). Средневековые моралисты были правы, считая гордость самым тяжким «из семи смертных грехов» и корнем всех других. Нет ничего более грязного, чем гордость, и ничего более привлекательного, чем смирение. Вероятно христианское мышление ни в какой другой сфере не сражается с мирским мышлением, как в своей настойчивости достижения смирения и в своей непримиримой враждебности к гордости. Мирская мудрость презирает смирение. Западная культура впитала в себя больше философии власти Ницше, чем сама думает. Мирская модель, как и модель Ницше, это «супермен»; модель Иисуса все еще являет собой малое дитя».[31]

Пацифизм является связующей нитью для всех христианских добродетелей. Лев Толстой хорошо осознавал цельность этического учения Иисуса Христа в его пятипунктном противопоставлении закону: «Вы слышали, что сказано древним… а Я говорю вам». Например, что означает заповедь: «не гневайся на брата» (Мф. 5:22)? Ее до сих пор немногие христиане признают этот текст за заповедь. Большинство же обуславливает сказанное чем-либо, смягчая его безусловный характер, подобно тому, как древний переписчик добавил в этот текст слово «напрасно».

В одной из современных христианских книг я встретил следующее объяснение текста Еф. 4:26: «Как актуален совет Павла: «Гневаясь, не согрешайте». Апостол не говорит, что любой гнев является грехом, но гнев является ядом, отравляющим наши души и наши тела. Христос продемонстрировал Своей жизнью, что гневу есть место в нашей жизни – называйте его праведным негодованием. Его разгневали лицемерие и эгоизм, также и более явные грехи… Вместо того, чтобы позволять гневу и злости плодить ненависть и грех, Павел говорит, что любовь может быть катализатором, который удалит неуместный и неоправданный гнев. Прислушайтесь к его совету и примените его в своей жизни: «Всякое раздражение, и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякой злобой да будут удалены от вас; но будьте друг к другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас» (Еф. 4:31-32)… Библия ясно различает между «гневаться» и «оставаться в гневе»».

Автору даже нечем подтвердить свою точку зрения о том, что гнев бывает полезным и оправданным, поскольку тот текст, которым он хотел было воспользоваться говорит безапелляционно: «всякое раздражение», а не преувеличенное, неуместное или напрасное, «со всякой злобой», а не с греховной злобой. Любой, даже справедливый гнев является, хотя и в меньшей мере, неугодным Господу, потому что таким путем мы присваиваем себе Божьи исключительные прерогативы. Гневаясь, и не каясь в этом, мы приписываем себе право справедливого наказания, которое в реальности никогда не может быть справедливым.

То, что могли значить эти слова для Павла в действительности, так это следующее: любой гнев является ядом для души, почему и «дает место дьяволу». Разумеется, справедливый гнев менее опасен, чем несправедливый. Тем не менее даже справедливый гнев выводит человека из равновесия подобно тому, как умеренная выпивка легко превращается в неумеренный алкоголизм. Слова «прощайте друг друга как и Бог во Христе простил вас» нельзя понять в обусловленном виде, поскольку Христос проявил к людям безусловный вид любви.

Иными словами Павел в четвертой главе Послания к ефесянам утверждает: уже тем, что мы лишь гневаемся, мы согрешаем перед Богом. При любых условиях «гнев человека не творит правды Божьей» (Иак. 1:20). Убить месть в себе, в начале несправедливую, а затем и праведную – последовательная цель Божья для людей, явленная вначале в Ветхом Завете, затем в Новом. Воспитывай себя, а не других – золотое правило этического учения Христа. Для его осуществления явно не хватает всей жизни. Даже у самого кроткого на земле человека – Моисея – и то оказался неуправляемый характер, так что он не вошел в обетованную землю (Втор. 32:48-52; Пс. 105:32-33). Неужели мы лучше него?

Однажды мне пришлось познакомиться со следующим свидетельством одного брата. «В моей жизни был такой случай. Вечером мы с братьями должны были пойти к одному брату и обличить его за то, что он покупал вино и, якобы, полоскал горло «в гигиенических» целях. Но проблема была в том, что за два-три дня эта бутылка опустошалась. Утром, открыв Библию, мне сразу же в глаза бросается стих Гал. 6:1: «Братья, если и впадет человек в какое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным». Я целый день жил этим стихом и думал только о том, что вечером нам предстоит разговор с нашим братом. Но теперь меня постоянно сверлила мысль, что это надо делать в духе кротости, чтобы самим не быть искушенными. После работы мы собрались и пошли к этому брату. Долго разговаривали с ним, убеждали, просили. Один из нас весьма внушительно, очень по-деловому его отчитывал. А через два года он сам тоже стал «полоскать» свой рот.

Позже я понял, что и сам мог быть таким обличителем, как этот брат, но этот стих Священного Писания сдержал меня. Оказывается, таким рьяным способом он заработал себе абсолютно то же самое. Я помню много таких моментов, когда кто-то сильно храбро что-то отстаивал, но впоследствии этого человека участь была такой же. Еще вспоминается один случай. Приходит один человек к брату, который уже долгие годы лежит прикованным к постели, и говорит: Дорогой, ты, наверное, согрешил перед Богом. Тебе надо пересмотреть свои взаимоотношения с Ним. Больной после этого разговора проплакал несколько суток. Но ровным счетом через две недели обличитель, считающий себя правильным, оказался парализованным. В слезах он обращается к своей жене и просит ее: Пойди к тому брату и попроси у него прощение за мое поведение. Я сам не понимал, что говорил». Вот что значит справедливая критика, и что теперь говорить о справедливости наших наказаний?

Этот раздел можно закончить словами Джона Стотта, при помощи которых он описывает пацифизм: «Презирать тех, кто нас любит – это дьявольское отношение. Любить тех, кто любит нас, и ненавидеть тех, кто ненавидит нас – это отношение, которое обычно имеет место в мире. Если же мы последуем учению Христа и примем стандарты Его Царства, мы должны любить ненавидящих нас (Мф. 5:38-48; Лк. 6:27-36). К тому же, Иисус применял в жизни то, что проповедовал. Он продемонстрировал верность Своему призванию – не противиться. Он не противился ни предательству, ни аресту, ни суду, ни приговору, ни истязаниям, ни распятию. Будучи оскорбляем, Он не отвечал тем же. Он был невинно страдающим Слугой Господа, “как овца, веден Он был на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, и так Он не отверзал уст Своих” (Ис. 53:7). Он любил презиравших и отвергавших Его и даже молился о прощении тех, кто пригвоздил Его к кресту».[32] Даже противники непротивления злу (а вернее злому) не могут говорить о пацифизме плохое и плохо, понимая всю его силу и величие.

Сам Христос, Его ученики, христианские апологеты, да и все христиане первых трех веков истории церкви едины в осуждении участия верующих в войнах. Против войн, которые они называли пережитком варварства, выступали представители христианского гуманизма и в последующее время: Средневековье (мирная часть донатистов, новатиане, катары, павликане, альбигойцы, вальденсы, мирное крыло гуситов), Возрождение (Эразм Роттердамский, С. Франк), Просвещение (Гольбах, Гельвеций, Руссо, Кант) и в современное время (Генри Торо, Лев Толстой, Махатма Ганди, Мартин Лютер Кинг).

В популярном виде взгляды о возможности мирного сосуществования различных государств изложил известный немецкий философ Иммануил Кант в своем трактате «К вечному миру» (1795), правда, следуя здесь таким же воззрениям Дэвида Юма. Необходимым условием прекращения войн между народами он считал республиканское устройство общества. Благодаря демократическому общественному устройству решение вопроса о войне становится уже делом не правителей, обычно избегающих непосредственного участия в войнах, а самого народа, несущего на себе все их тяжелые последствия. Кант предчувствовал создание таких общественных условий (например, разделение власти), развитие которых рано или поздно приведет к тому, что войны исчерпают себя и станут невозможными. Он верил в то, что полный мир «есть не пустая идея, а задача, которая постепенно разрешается и … становится все ближе к осуществлению» (Кант И. Сочинения. В 6-ти томах. Т. 6. М.: Мысль, 1966, С. 309).

Богословие ненасилия не является безжизненной доктриной или нереалистичной утопией. То же, что совершила веротерпимость квакеров в США («Американская декларация независимости», составленная 1776 году Томасом Джефферсоном), сделало наследие этого пацифистского христианского вероучения в 1789 году и во Франции, пусть и революционной. Хотя Томас Пейн был деистом, его отец был квакером, а мать – англиканкой, поэтому его мировоззрение было достаточно христианским, чтобы он знал, что права человек получил при своем сотворении. Правда, Пейн допускал поднятие вооруженного восстания против несправедливой власти, что указывает на существенный отход от принципов непротивления его предков. В 1791 году Томас Пейн написал свой труд под названием «Права человека», в котором имеются такие слова:

«Ошибка тех, кто обуславливает уважение прав человека прецедентами античности, состоит в том, что они опираются на недостаточно глубокую античность. Они не находят точки отсчета. Они остановились на какой-то промежуточной стадии столетней или тысячелетней истории… Но если мы опустимся глубже, мы достигнем правильного пункта назначения; мы придем к тому времени, когда человек появился из рук своего Создателя. И кем он тогда был? Человеком. Его высшим и единственным титулом был человек, большего которого невозможно дать».[33]

История ненасильственной борьбы в ЮАР начинается с Махатмы Ганди (1869-1948). В 1894 году он как молодой адвокат, получивший образование в Англии, основал Индийский конгресс находившегося колониальной зависимости Наталя и тем начал борьбу за предоставление индийцам равных гражданских прав с южноафриканскими белыми. В течение двадцати последующих лет Ганди совмещал выступление против конкретных форм британского управления колониями и лояльность к британскому владычеству. Во время англо-бурской войны 1899-1902 годов Ганди поддержал англичан, сформировав и возглавив санитарный отряд в составе британской армии, однако его личные симпатии были на стороне буров.

В 1904 году Ганди оставил свою адвокатскую практику, приносившую немалую выгоду, купил ферму Феникс вблизи Дурбана и погрузился в религиозную жизнь. Здесь он читал религиозные тексты, завел переписку с Львом Толстым. Эта ферма стала прототипом ашрамов (полумонашеских общин), которые он со временем основал по всей Индии. Но Ганди не отстранился от ненасильственной политики. Как лидер Индийского национального конгресса Наталя он разработал и впервые испытал на практике теорию сатьяграхи или ненасильственной политической борьбы, которая перекликалась с пацифизмом Толстого.

В ответ на предложение правительства Наталя ввести в 1906 году обязательную регистрацию всех индийцев, Ганди созвал массовое собрание индийцев в театре Империал в Йоханнесбурге, резко выступившее против унизительной регистрации. В результате продолжительной борьбы и серии переговоров (вначале безуспешных) в конце следующего года был достигнут компромисс: индийцам разрешили регистрироваться добровольно. Однако колониальная администрация не простила Ганди его победы и он в 1908 году впервые оказался в тюрьме. (Потом Ганди сидел в тюрьме неоднократно и в Африке, и в Индии, так что тем, кто хотел стать его последователем, он всегда задавал вопрос: «Готовы ли вы к заключению?»)

В 1913 году противостояние крайне обострилось: индийская иммиграция росла, а британские власти Южной Африки всячески ее ограничивали. Власти предложили запретить въезд в Африку индийцев, не имевших контракта, не признавать действительными браки между индийцами, превратив супругов фактически в любовников, заставить каждого индийца, у которого кончился срок контракта, платить огромный дополнительный налог.

13 ноября 1913 года Ганди начал свой знаменитый марш на Трансвааль, первую массовую кампанию сатьяграхи, в которой приняли участие 2037 мужчин, 127 женщин и 57 детей. Во время этого марша Ганди арестовывали трижды, тогда колонну возглавлял его друг Полак (кстати, белый). Хотя правительство применило силу (многих участников марша бросили в тюрьмы, а остальных силком перевезли по железной дороге обратно в Наталь), протестующие в конце концов победили. Из-за того, что общественное мнение в Англии пришло в негодование, Ганди освободили из тюрьмы и после продолжительных и трудных переговоров с генералом Смэтсом он в июле 1914 года добился полной отмены дискриминационных законов. Отмечая эту победу, Ганди писал: «Если эта сила (сатьяграха) распространится по всему миру, она совершит переворот в общественном мнении, уничтожит диктатуру империализма, который душит Западную Европу и стремится подчинить себе Восток».

Последующие события в ЮАР подтвердили, что пацифизм «работает» в политике. В ЮАР в послевоенные годы к власти пришло правительство, исповедующее принципы христианского расизма. Примечательно, что ряд южноафриканских теологов в 1930-х годах учились в нацистской Германии. Голландская Реформатская церковь всячески оправдывала политику сегрегации (изоляции) представителей разных рас. Плоды объединивших свои усилия против этого режима пацифистов (в числе их в конце 1930-х в ЮАР находился и Махатма Ганди) и антирасистов дали о себе знать лишь после долгой, но бескровной идейной борьбы. Расистский колосс продержался в ЮАР наидольше, но все же рухнул, причем как раз тогда, когда Африканский национальный конгресс (АНК) отказался от вооруженной борьбы, на который они встали после жестокого истребления 67 африканцев в Шарпевиле. Примечательно, что принципам ненасильственной политики лидеры АНК следовали с 1912 по 1961 годы.

В сентябре 1985 года Майкл Кесиди и около 400 других христианских лидеров, представляющих различные расы и деноминации внедрили Национальную Инициативу к Примирению. Представляя церковь как общество надежды, этот документ утверждал Божий суверенитет. Он призывал к смирению, покаянию, молитве и посту перед Крестом. Он поддерживал принцип “нет насилию” даже ценой страдания и настаивал на том, чтобы президент Бота ликвидировал режим чрезвычайного положения, освободил арестованных и начал переговоры с отдельными лидерами по вопросу освобождения негров от дискриминации. Несколько недель спустя группа из 150 теологов издала Документ Кайроса, который осудил существующий режим апартеида как тиранию. За свои права выступили и чернокожие христиане, издав в июле 1986 года потрясающую работу «Евангельское Свидетельство в Южной Африке».

Под давлением этих сил в октябре 1986 года Голландская Реформатская церковь издала свой труд “Церковь и Общество”, который затем был утвержден синодом этой церкви, ранее оправдывающей апартеид. В нем были сделаны следующие поразительные заявления: “Расизм – это тяжёлый грех, который не  имеет права защищать или практиковать как отдельный человек, так и церковь… С нравственной точки зрения это ложный путь, который лишает человека достоинства, его обязанностей и его прав. Его должны отвергать, ему нужно противостоять всех его проявлениях” (пар. 112). Кроме того, “апартеид… насильственная изоляция и разделение людей… не следует рассматривать как библейский императив. Попытка оправдать такой рецепт, как заимствованный из Библии, должна признаться ошибочной и предотвращаться” (пар. 305). Она «искажает истинный смысл любви к ближнему, сущность праведности и, конечно, человеческого достоинства” (пар. 306). Для церкви, которая раньше поддерживала апартеид, это было довольно таки резкой переменой.

Первой победой антирасистских и пацифистских движений было упразднение в 1986 году ненавистных законов, действовавших на протяжении 40 лет и требовавших от негритянского населения ЮАР всегда иметь при себе пропуска, которые предписывали где они могут жить и работать. В этом же году Ф.В. де Клерк заменил на президентском посту господина П.В. Боту и незамедлительно освободил долгое время сидевших в тюрьме лидеров АНК. В 90-е годы с огромной скоростью рушатся структуры апартеида и рождается демократическая Южная Африка. В 1990 году после 26-летнего заключения освобождают лидера АНК Нельсона Манделу. В 1992 году на референдуме Национальной Партии 69% голосов было отдано за продолжение процесса реформ, начатого Президентом Ф.В. Клерком, который был вместе с Манделой удостоен Нобелевской премии мира за 1993 год. 27 апреля 1994 года состоялись общие выборы в парламент страны, и Африканский Национальный Конгресс завоевал 252 места в Парламенте из 400, и Нельсон Мандела стал Президентом.

После долгих лет сегрегации (изоляции) и репрессий под игом расистского апартеида Южная Африка впервые в апреле 1994 года провела свободные национальные выборы. Это был триумфальный момент не только для защитников прав человека во всем мире, но и убедительная победа пацифизма в этой стране. Ей предшествовали долгие годы страданий многих борцов за непротивление. С 1963 по 1988 годы тысячи людей умерли от политического насилия, которое оправдывалось кальвинистскими протестантами, находящимися даже в правительстве ЮАР. Многие содержались в заточении, так и не выйдя из него. Долгое время власти этой христианской страны скрывали жестокости по отношению к некоторым лидерам движения за права негров в ЮАР. Среди них наиболее известным был Стив Бико, лидер движения “Самоосознание Черных”, который умер в 1977 году в тюрьме. Столь дорогой оказалась эта победа, однако путь мирной борьбы уберег от смерти еще большее количество людей, если бы вооруженная борьба с апартеидом продолжалась.

Таким образом, мы видим, что впереди человеческого гуманистического прогресса находится именно христианский пацифизм, брать пример с которого обязаны все остальные разновидности пацифизма. Мы не хотим этим сказать, что христианский пацифизм всегда выступает «впереди и на лихом коне» на практике, поскольку в реальности ему очень часто приходится получить уроки со стороны других направлений пацифизма, которые в теоретическом отношении разработаны менее совершенно, чем он. Учить правильно – это еще не одно и то же, что поступать правильно. Поэтому мы выступаем за сотрудничество между различными видами пацифизма, внимательно следя за тем, что именно в каждом конкретном случае угодно Богу.

 

Глава 5. Ответы на возможные возражения.

5.1. Предоставление свободы действия злу

Самой сильной претензией к пацифизму является пассивное поведение при угрозе смерти собственной или чьей-то. На это возражение мы отвечаем тем, что остановить преступника мы должны, но не мерами насилия. И убеждение не является бесполезной мерой. Это вполне реальное средство решения конфликта. Если же говорить о крайних случаях, когда убеждение явно не поможет (чего в принципе нельзя отрицать), то в данном случае не сопротивляясь злу силой, мы выбираем между меньшим злом и большим: лучше умереть самому, чем убить другого. Исключением из правил могут быть лишь люди с психической патологией или пьяницы, но и в этих случаях их нужно обезвредить, не убивая. Если же, при этом не удастся избежать убийства, этот грех прощается, если он не был умышленным.

Мы считаем, что вреда от защиты и сопротивления злу больше, чем от непротивления. Когда террористу не приходится защищаться, тогда он более трезв в своем поведении. Преступнику обычно не нужна просто наша жизнь как жизнь мирного человека. А когда это вдруг потребуется, мы отдаем себя и близких нам людей в руки Божьи. Если Бог определил нам умереть от руки террориста, тогда ничьи действия нам не помогут. Равным образом если Он этого не пожелает, преступник не сможет осуществить свое намерение.

Вне зависимости от причин поведения террористов, христианин не имеет права поднять на него руку с целью убийства. Совершить ранение в целях обезвреживания противника – это крайняя и вынужденная мера по отношению к таким людям, тем более явно невменяемым. Конечно, совершить убийство в целях самозащиты не такой же грех как убийство в целях нападения. Тем не менее это также греховно, тем более для пацифиста, знающего что делать это нельзя по причине существования заповеди непротивления злу силой.

Типичным вопросом, с которым сталкиваются пацифисты, является следующий: «Представь себе, что на твоего ребенка напал преступник, но возле тебя оказался пистолет. Воспользуешься ли ты ним?» Имеется такой пацифист, который может сразу же сказать: «Да, конечно, но не для того, чтобы убить преступника. Если даже и придется стрелять, то не на поражение». Это означает, что носить оружие пацифист не имеет права, а вот воспользоваться подходящим случаем может, как богоданным. Главное, что бы он был безоружным перед преступником в начале и воспользовался оружием вынужденным образом. Причем после обезвреживания преступника пацифист обязан оказать ему всю необходимую помощь для того, чтобы смягчить последствия нанесенного ему вреда. Разумеется, он должен дать ему знать, что действовал вынуждено и готов попросить за это прощение. В нежелании убивать и состоит весь секрет такого поведения. Тем не менее, такой подход является компромиссным для убежденного пацифиста, который никогда не воспользуется оружием даже для устрашения противника.

Почему-то принято считать, что пацифизм есть боязнь насилия. Это явное предубеждение: чтобы быть пацифистом требуется намного больше мужества, чем быть террористом. Да, пацифизм есть способ защиты от насилия: ни один террорист не тронет пацифиста, да и любого мирного жителя, если тот его не боится. Террористы просто уважают таких людей. Пацифисты вообще не интересуют террористов. Какой смысл в их убийстве? Стрелять в безоружных, да еще и мирно настроенных людей, могут лишь фанаты, чья психика находится на грани патологии.

Чистый пацифизм (когда предумышленно оружием не пользуются) позволяет повлиять на совесть притеснителя. В качестве примера эффективности борьбы при помощи Слова Божьего приведем свидетельство некогда порвавшегося со штундизмом и затем обратившегося в него Н.Е. Евсюкова, опубликованное в журнале «Утренняя звезда» (№№ 44,43 за 1914 год):

«Поступая так, я в простоте сердца думал, что я помогаю Богу искоренять штунду и со спокойной совестью ходил читать псалтырь по покойникам. Однажды, читая псалтырь над покойником Карюковским, который был тестем сектанта Е.Свинарь, я сделал перерыв и начал во время перерыва читать жития Святых. В это время Е. Свинарь предложил мне почитать Евангелие. Я ему грубо ответил: «Чтобы штундом стать, ишь ты какой хитрый», но Свинарь не унимался и просил прочитать хоть немного, чтобы отвязаться от него и показать, что я не боюсь и Евангелия; я взял в руки Евангелие и прочитал указанное Свинарем место Иоан. 16,1-3. Я понимал, что это место нарочно открыто и касается меня, но виду не подал. Закрыл Евангелие и отдал его обратно, а сам думал: «Всякий убивающий вас будет думать, что он тем служит Богу». Разве я не так же думаю, что избиваю сектантов, я служу Богу. Неужели это про меня написано».

Немного погодя Свинарь открыл Рим. 3,15-17. «ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их. Они не знают пути мира» ст.18 «Нет страха Божия перед глазами их». Снова закрыл Евангелие я и отдал, но дальше я читать над покойником не мог и, сославшись на болезнь головы, ушел домой, но и дома я не мог отделаться от прочитанного. В особенности ясно запечатлелось в моей голове: «Они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их».

Под влиянием прочитанного я сделался, как бы больным и не мог спокойно уснуть ночью. Я силился освободиться от прочитанного, объяснить как-нибудь, что это меня не касается, но этого сделать не мог и едва дождавшись утра, отправился за разъяснением этих мест к священнику Капустинскому. По раннему приходу и взволнованному виду священник догадался, что со мной что-то не ладно, а когда я ему рассказал в чем дело, он, качая головой, успокоительно сказал: «Эх чадо, чадо, это тебя штунды хотят запутать, но ты этим не смущайся; ты если и бил штунду, то в этом случае ты был орудием в руках Божиих для наказания заблудших. Долго говорил священник в этом духе, приводил в доказательство Евр. 12,6-12, но все это меня плохо успокаивало».

Да, пацифиста, конечно, проверят на искренность его убеждений. Однако стоит только дать знать о своих симпатиях к оружию, и сразу же пацифистская безопасность не сработает. Разумеется, часто бывает то, что во время общих операций террористов погибают и пацифисты, поскольку никто не знал об их пацифизме. По этой причине всегда важно заявлять о своем пацифизме заблаговременно, и не только в горячих точках политической напряженности.

Если пацифизм позволяет защититься самому пацифисту, может ли он защитить других людей? Да, хотя это большей частью зависит от поведения этих людей. Если это мирное население, то защитить этих людей удается без проблем. Он просто заявляет преступнику о своем решении защищать их собственной жизнью, став между дулом автомата и этими людьми. Если террорист начнет стрелять, он должен первым принять смерть. Часто невинная кровь лишает преступника силы к дальнейшим действиям. Если же в числе защищаемых от террористов или бандитов пацифистами лиц являются милитаристы или люди, ищущие возможности силового сопротивления врагу, цель их спасения может оказаться недостигнутой. Впрочем, и они, когда видят эффективность пацифистского сопротивления злу, не предпринимают действий, ему противоречащих, и таким образом остаются живы.

Пацифисты следуют заповеди Иисуса Христа, отчетливо осознавая, что Он прекрасно осведомлен в опасности того, что не все способны оценить любовь, выраженную в непротивлении злу силой. Следовательно, Он Сам и позаботится о последствиях нашего послушания Его воле. Разумеется, для этого нам нужно осуществить послушание Его воле и выполнить свою долю ответственности, чтобы Господь проявил Свою силу. Хотя и бывают редкие исключения, однако в целом Бог избавляет верных Своих детей от таких сложных ситуаций или путем специальной защиты, или обстоятельствами, или влиянием на совесть мучителя.

Слово чаще воздействует лучше, чем действие, тем более угрожающее расправой. Возможно, читателю известна история, случившаяся с проповедником Леонардо Феллом. Во время одного из его путешествий верхом вдруг из лесу неожиданно вышел разбойник и, угрожая пистолетом, потребовал: «Кошелек или жизнь». Проповедник послушно отдал ему свой кошелек. Когда он делал это, напавший на него преступник заметил у него часы на цепочке. Кивком головы и глядя в их сторону, он дал знать, чтобы он отдал и их. Наконец, оглядев его всего и не найдя ничего более, он приказал слезть с лошади. Не возражая, Леонардо повиновался. Разбойник вскочил на коня и собрался было угнать прочь, как проповедник вдруг схватился за уздечку и заговорил:

«Сэр, Вы только что совершили ограбление, которое не может остаться без наказания со стороны Всемогущего Бога. За это Вас ждет Божий суд, Вам необходимо покаяться, чтобы получить примирение с Богом…»

Грабитель, рассчитывая, что имеет дело с таким же боягузом, которого он видел перед собой до этого момента, спокойно направил на него дуло револьвера: «Молчание или жизнь?»

Насколько же он был удивлен, когда услышал в ответ:

«Ради Вашего спасения, сэр, я с радостью готов отдать свою жизнь и умереть за правое дело, к которому я призван Самим Богом».

И, нисколько не смущаясь направленного на него дула пистолета, Леонардо продолжал убеждать своего неприятеля оставить греховный образ жизни и примириться с Богом, пока сделать это еще не поздно. Дело закончилось тем, что разбойник был тронут поведением проповедника, так что вернул ему все отобранное и стал христианином.

Эта история нам лишний раз доказывает, что словесный меч сильнее меча стального, убеждение – угроз, а твердость духа в союзе с кротостью – любой физической силы. Как только пацифист начинает говорить о своих убеждениях, обычно террористу изменяет его уверенность в собственных возможностях вершить зло. Чаще всего это случается потому, что Сам Бог вступается за Своих детей в экстремальных условиях. И это хорошо знает каждый христианский пацифист.

Конечно, подобно тому, что Господь определяет отдельным верующим особую долю, избирая их к мученичеству (тяжелые жизненные обстоятельства, увечье от «несчастного» случая, неизлечимая болезнь, иные виды «жала в плоть»), Он может допустить смерть от руки насильника, однако случиться даже этому Он допускает с целью указания на превосходство истины над силой. Эта смерть оборачивается великим благословением для дела Божьего и Его славы. Итак доверяющийся Господу в любых обстоятельствах никогда не разочаруется в правоте Бога, давшего заповедь непротивления злу. Тот, кто доверится Ему в тяжелые минуты испытаний, выйдет из него с большими благословениями. Бог верен Своим словам. Он Сам несет ответственность за последствия нашего непротивления злу. И, следует полагать, Он справится со всеми вытекающими их Его допущения следствиями.

 

5.2. Уклонение от ответственности за жизнь других людей

Данное обвинение касается именно пассивных пацифистов, а не активных, которые пытаются бороться со злом при помощи слова. Сторонники пассивного пацифизма пытаются различать между собой социальное действие и социальное служение. Отличие между этими действиями состоит в том, что первое лишь облегчает нужды людей, тогда как второе еще и борется с причинами этих нужд. При этом сами они признают только первую возможность, отвергая вторую, осуждая любое участие христиан в политике. Такая позиция, однако, совершенно неприемлема для активных пацифистов, которые считают ее безответственной по отношению к подлинным причинам человеческих бедствий. Поэтому к себе они не относят вышеприведенное обвинение, так как несут моральную ответственность за жизнь других людей, осуществляемую без средств принуждения.

Активные пацифисты не только т. ск. «ловят рыбу» для голодных, но и учат их ловить ее самостоятельно. Пацифизм не только облегчает состояние больного мира, но и реально лечит его болезнь. Любовь и сострадание к людям не только искореняет последствия зла, но и уменьшает само зло.  Каким образом? Путем изменения сознания самого агента зла посредством непротивления. Никто не станет проявлять насилия над беспомощным, а если проявит, то зло от этого не увеличится настолько, как при мести. Мало того, это зло обязательно уменьшится в самом вершителе зла, даже если только в его отношении к пацифистам. Это следствие пацифизма способно избавить мир от конфликтов и войн.

Основное различие пацифистского и политического воздействия на общество состоит не в целях, а в средствах их достижения. Пацифизм также отстаивает справедливость, но только до той меры, пока он влияет, но не принуждает. Принуждение несправедливых людей к добру не приносит пользы ни принуждающим, ни принуждаемым. Когда человек не хочет следовать добру и справедливости, пацифисты используют против такого принцип любви, а не принцип принуждения. Если милитарист борется с врагом, то пацифист борется за врага.

Библия своим принципом разделения сфер деятельности государства и церкви поддерживает позицию невмешательства государства в вопросы личной, семейной, культурной и даже общественной форм человеческой жизни, а также в вопрос формирования идеологии самого государства (общественный идеал). Разумеется, такого рода “ограничения” неохотно принимает даже демократия и данная проблема, практически, является “вечной”, к тому же усугубленной практикой постоянного злоупотребления властью должностными лицами на почве личной выгоды. Хотя демократическая форма государственного устройства призвана служить интересам народа, а отнюдь не Бога, она в наибольшей мере терпима к библейскому взгляду на отношения государства и церкви.

Демократия (от греч. «демос» – народ и «кратос» – власть) – форма политического управления государством, обеспечивающая народу право избирать и контролировать деятельность правительства. Мнение народа является определяющим в создании основного закона страны – Конституции, регулирующей всю жизнь общества. По выражению Авраама Линкольна, «демократия – это правительство, созданное из людей, людьми и для людей», она не является совершенно приемлемой для христиан системой управления. Поскольку может испорченным сам человек, эта система может делать большие сбои. Например, человек может играть роль честного политика до того момента, как придет к власти, а затем злоупотреблять ею, всячески уклоняясь от заслуженных обвинений. Это будет правительство, состоящее из людей и созданное людьми, но оно не будет отвечать интересам простого народа. И при демократии существует опасность не только риска неподконтрольности правительства воле народа, но и риска манипуляции этим народом.

При такой форме государственного устройства власть разделена на три независимые ветви: законодательную, исполнительную и судебную. Решения парламента, состоящего из делегированных представителей народа, подчинены принципу приоритета мнения большинства. В своей деятельности правительство заинтересовано в результатах соцопросов, проводимых в масштабах всей страны. Региональные формы власти располагают большой возможностью самоуправления. Экономическая жизнь определяется отношениями «свободного рынка». Государством гарантированы широкие политические права: свободы убеждений, слова, печати, демонстраций и т.д. Что касается сравнения этих двух идеологий, то очевидно, что капитализм имеет преимущества для экономики, а социализм – для социальной политики.

Должна ли Церковь исправлять просчеты государства, когда оно со своей стороны даже не желает их признать? Цель христианина –  не просто устранять последствия чужих ошибок, но воздействовать на их источник таким образом, чтобы предотвратить саму возможность их дальнейшего возникновения. У христиан есть собственное видение решений многих общественных проблем, которые, однако, осуществимы лишь на почве пацифизма, что уже миру кажется неприемлемым и утопичным.

По этой причине Церковь не может нести полную ответственность за состояние мира и ей приходится лишь указывать на неспособность секулярного подхода решить стоящие перед обществом задачи удовлетворительным образом. Зачастую она может лишь проявлять благотворительную помощь жертвам настоящих виновников, поддерживая тем минимальный моральный климат общества и предохраняя его от еще худшего состояния (Мф. 5:13-16). Вот за это Церковь несет непосредственную ответственность перед Богом точно таким же образом, как и за не осведомленность людей в возможности их духовного спасения (Иез. 3:18-20).

Сотрудничество между Церковью и государством не может осуществляться в пределах, определяющих их различия между собой. Ключевым из них является вынуждение. В этом вопросе согласие церкви принуждать изменяет ее сущность и превращает ее в государство. В пацифистском понимании дисциплинировать должно только самого себя. Учить других можно лишь на примере самодисциплины. Данному пониманию созвучны следующие мысли:

«Слово «дисциплина» происходит от латинского «дисцере», которое соответствует русскому слову «знать». То есть дисциплина – это знать, когда укротить свои желания и умерить аппетиты, чтобы достичь того, чего в противном случае достичь невозможно.

В армии вы соглашаетесь на дисциплину и на послушание, когда произносите присягу на  верность своей стране, флагу и тем, кому дана власть представлять их. Вы учитесь стоять по стойке смирно, расправив плечи, и кричать: «Так точно!». Если вам не удается подчиняться, вы платите за это: чистите полы бараков зубной щеткой, бежите пять километров босиком, стоите у столба позора под палящим солнцем или отбываете срок на гауптвахте. Таков порядок. И люди ему быстро учатся, если выживают.

Но есть еще один вид дисциплины, тот, который вытаскивает врача из постели, чтобы поехать к больному посреди ночи, который заставляет ученого ночь напролет сидеть за исследованиями, который побуждает матерей реагировать на крики своих детей. Первый вид дисциплины навязывается другими, второй человек сам себе навязывает.

В чем же разница? Бесспорно, военная дисциплина оставляет отпечаток в характере человека, но когда заканчивается срок службы, о строгой дисциплине часто забывают. Самодисциплина же, наоборот, – это образ жизни, мотивация изнутри, мышление, продиктованное сознанием и желанием, а не страхом и силой. Оно исходит из долга или желания достичь чего-то достойного и долговечного».[34]

С каким же видом отношений сталкивается христианин, когда речь идет о послушании Богу? Является ли послушание и дисциплина в жизни христианина добровольными или Бог принуждает его к этому силой – как сержант к строевой подготовке? Когда в Писании говорится о том, что Бог просит, убеждает, научает, предостерегает, то это означает ненасильственные Его меры воздействия на сознание людей. Поскольку же воля Бога иногда преступается вопреки Его призывам, существуют и другие тексты, в которых говорится о том, что Бог приказывает, принуждает или повелевает. В этих случаях речь идет о наказании или предупреждении о последствиях непослушания. По сути Бог не принуждает к исполнению Своей воли, но призывает к этому людей, стоя на распутье и указывая верный путь.

Итак, основным различием между Церковью и государством является отношение к физическому принуждению. В этой плоскости им невозможно строить плодотворные отношения. Имеются ли хорошие стороны сотрудничества Церкви с государством? Может ли она помогать ему в том добром, что оно способно делать? Сотрудничество между ними возможно в тех областях, где государство не намерено применять насилие: свобода прессы, образование, экономика, наука, искусство, этика, общественный идеал и т.д. Там же, где Церковь присваивает себе право на принуждение, она становится на преступный путь сотрудничества с государством. Здесь заканчивается сила ее морального влияния на общество и начинается падение.

Говоря о несовершенстве социального устройства различных политических систем, пацифисты допускают возможность изменения порочной системы только при использовании средств морального влияния и общественной дискуссии. И лишь после получения убедительных результатов этой работы безопасно приступать и к конституционным реформам. Ни одна реформа не будет успешна до тех пор, пока не будет достигнуто соответствующего изменения сознания большинства людей конкретной общности. Именно народ, а не Церковь должен быть творцом своего законодательства. Ему выбирать способ жизнеустройства, а не Церкви, согласной на все, что допустит или приготовит ей Бог.

Известное “желание” ускорить эти перемены методами внешнего давления в действительности приводит лишь к дискредитации самого евангельского движения за социальные реформы. Так, например, богатое “меньшинство”, конечно же, не будет согласно с конституционным решением бедного “большинства”, что непременно повлечет за собой коррупцию и саботаж любой здоровой инициативы, сходящей “сверху”.

Пацифистский подход базируется на очень простом принципе: любое насилие, кроме насилия совести, не эффективно в решении социальных проблем. Поэтому пропаганда моральных ценностей и демонстрация их влияния на все сферы социальной и политической жизни общества должны предшествовать и опережать любые реформы. Здесь почему-то все забывают об том, что как раз христианское мировоззрение обладает исключительной способностью радикальным образом изменять сознание людей.

 

5.3. Невозможно одновременно спасти себя, убийцу и его жертву

Существует мнение о том, что Бог не вменит в вину грех убийства злодея (Исх. 22:2), поскольку смерть преступника более предпочтительна, чем смерть его жертвы или собственная смерть защитника. Конечно, пацифист готов отдать свою жизнь во имя спасения убийцы и его жертвы одновременно, но если этого не произойдет? Иногда случается так, что убийца убивает одновременно и свою жертву и ее защитника. В таком случае смерть одного убийцы выглядит более оправданной, чем смерть двух его жертв.

И все же нет никакой уверенности в том, что убийца всегда будет убивать убежденного пацифиста, разве что случайно или по незнанию. Напротив, опыт последовательного пацифизма показывает, что в большинстве случаев вступления в конфликт пацифиста удается спасти всех троих (включая и потенциального убийцу от полиции). Вспомним историю попытки обращения в христианство мусульманского султана, предпринятой францисканским монахом Франциском Ассизским.

Безвластный человек в своей борьбе со злом может рассчитывать лишь на правду и непротивление. При этом последние часто способны достигнуть желаемого результата без пролития чьей-либо крови. Удивительный пример рассказывает Кеннет Бейли в своей книге «Иисус глазами Ближнего Востока»: «В последние десятилетия прошлого столетия покойный Хусейн бен Талал был королем Иордании. Об этом короле по Среднему Востоку ходит множество незабываемых историй. Одну из этих историй я впервые услышал в Ливии, а двадцать лет спустя я смог услышать ее подтверждение из уст высокопоставленного американского офицера разведки, который служил в
Иордании, когда произошли описанные ниже события. Вот как выглядит
сама эта история:

Однажды ночью, в начале 1980-х годов служба безопасности сообщила
королю о том, что в тот самый момент в одной из недалеко расположенных
казарм собралась группа, составляющая примерно семьдесят пять военных
офицеров Иордании. Там разрабатывался заговор о том, как бы
свергнуть его правление. Офицеры службы безопасности попросили
разрешения окружить казарму и арестовать заговорщиков. После некоторой паузы король отказался и сказал: «Предоставьте мне небольшой вертолет». Вертолет обеспечили. Король взобрался в вертолет и с одним пилотом сам полетел к казарме, приземлившись на ее плоскую крышу. Король сказал пилоту: «Если ты услышишь выстрелы, сразу же улетай без меня».

Затем, безоружный, король прошел вниз два пролета лестницы и внезапно
оказался в комнате, где собрались заговорщики, и спокойно сказал им: «Господа, до моего ведома дошло, что вы собрались здесь сегодня ночью, чтобы окончательно согласовать ваши планы по поводу того, как свергнуть правительство, захватить власть в стране и назначить военного диктатора. Если вы это сделаете, армия расколется, а страна будет вовлечена в гражданскую войну. Умрут десятки тысяч невинных людей. В этом нет никакой необходимости. Вот я! Убейте меня и продолжайте. Таким образом, умрет только один человек».

На мгновение воцарилась гробовая тишина, а затем мятежники как один кинулись целовать руки и ноги короля и клясться ему в своей верности на всю жизнь. Король Хусейн предпочел полную незащищенность и уязвимость. Он поступил благородно и своими действиями смог разжечь огонь дотлевающего чувства достоинства мятежников» (см. подр. Бейли К. Иисус глазами Ближнего Востока. Черкассы: Смирна, 2015). Действительно, если бы король Хусейн не проявил своего самопожертвования, началась бы гражданская война, способная унести огромное количество ни в чем неповинных людских жизней.

Корнелия Лейн в своей книге «Мир Мой даю вам» описывает трогательную историю о том, как в одну христианскую больницу попал раненный афганец, все время порывающийся отомстить своему врагу. В ответ на его стремление христианский доктор рассказал ему следующую историю:

«Много лет тому назад британское правительство послало послом в Афганистан одного капитана по имени Конолли. Однако он так никогда и не прибыл в столицу. На пустынной дороге его схватили люди из какого-то племени, забрали его багаж, связали его и, обвинив в шпионаже, бросили в тюрьму. Он не имел никакого представления о том, что с ним случится после этого. Единственной радостью было то, что там же оказался другой человек, капитан Стоддард, которого несколько раньше также схватили без причины и заключили в тюрьму. Их радовало то, что они, по крайней мере, могли быть вместе.

Шли недели и месяцы ужасной, монотонной жизни. Охранники относились к ним очень жестоко. Пища была скверной и скудной. Единственный свет приникал в камеру через дыру в потолке. У них было только одно утешение: стража разрешила капитану Конолли иметь при себе небольшой молитвенник, который он получил в подарок от сестры, накануне отъезда в Индию. Это молитвенник открыл им смысл их существования и высоту, к которой их души могли устремиться. Молитвы и песни служили им утешением, они чувствовали в камере присутствие Иисуса Христа.

Молитвенник сослужил им и другую службу. Заключенные убедили тюремщиков дать им ручку и какое-то подобие чернил. Теперь они заполняли поля маленькой книжки отчетом о том, что им пришлось испытать в тюрьме. Они также написали, как все пережитое влияло на их душевное состояние. Молитвенник стал дневником их жизни в тюрьме.

Прошел год. Последнюю запись в молитвеннике сделал другой человек. В ней говорилось о том, что обоих капитанов вывели из тюрьмы, принародно избили, а затем заставили выкопать себе по могиле. Больше их никто не видел. Никто, кроме этого афганского племени, не знал об этой казни. Напрасно семья, друзья и правительство Англии ждали от них каких-нибудь вестей.

В этот момент больной нервно заерзался на постели, но доктор, поправив его подушку, продолжил свой рассказ.

— С той поры прошло более двадцати лет, после чего случилось следующее. Один русский офицер, прогуливаясь по улицам Бухары, зашел в книжную лавку. Среди всякой всячины он обнаружил молитвенник на английском языке со всякого рода записями на полях, которые он не мог понять. Он увидел имя и надпись на титульной странице и подумал про себя, что эта книжка может быть очень важной для кого-то, и отослал ее в Англию.

Таким образом сестра капитана Конолли получила тот самый молитвенник, который она подарила своему брату двадцать один год тому назад! Мучительно страдая, она прочла рассказ своего брата и его друга о пережитом ими в афганской тюрьме. Их мысли глубоко тронули ее.

Больной афганец сконцентрировал все свое внимание на словах доктора. Вот теперь он сможет доказать ему, что без мести никто не может обойтись. Сахиб же продолжал говорить:

— Что ей было делать? Ужасная несправедливость к брату призывала к мести, но она проявила ее по-христиански. Она была небогата, но послала все свои деньги в эту больницу со следующей просьбой: «Пожалуйста, постоянно держите в госпитале одну свободную кровать для больного или раненного афганца и употребите эти деньги на заботу о нем до тех пор, пока он не восстановит свое здоровье. Я это делаю в память о своем брате, который сильно пострадал от рук афганцев и умер на их земле».

Когда доктор Пэннел закончил свой рассказ, в палатке раненного афганца воцарилась полная тишина. Врач положил руку на плечо больного.
— Мой друг, – сказал он, – ты сейчас лежишь на этой кровати. То, что о тебе заботятся, является местью за смерть капитана Конолли.

Впервые в жизни человек, который так страстно жаждал мести, и который так недавно отверг разговор о Христе, почувствовал силу, которая была сильнее ненависти. Это была сила любви!» (Корнелия Лейн. Мир Мой даю вам. Ньютон (Канзас, США): Вера и жизнь, 1993. с. 69-70).

Существует рассказ о проигранной битве одного старого офицера, которым он поделился со своим внуком:

«— Мне было приказано, – начал старый полковник, – идти походом на маленький город в Тайроле и осадить его. В той части страны мы натолкнулись на упорное сопротивление, но все были уверены в победе, так как преимущества были на нашей стороне. Моя уверенность все же была поколеблена замечанием одного пленника, которого мы схватили.

— Вы никогда не возьмете тот город, – убежденно сказал он, – потому что у них есть Непобедимый Вождь.

— Что этот человек имеет в виду? – спросил я одного штабного. – И кто этот вождь, о котором он говорит?

Оказалось, что никто не мог ответить на мой вопрос, и потому, на всякий случай, вдруг это сообщение окажется верным, я удвоил посты.

Когда мы спускались по тропинке с Альп, я с удивлением увидел, что крупный рогатый скот все еще щиплет траву на пастбище в долине, а женщины и дети – и даже мужчины – работают на полях.

«То ли они нас не ждут, то ли это какая-то засада, чтобы навредить нам», – подумал я про себя. Когда мы приблизились к городу, мы встретили людей по дороге. Они дружески улыбались и приветствовали нас, а затем шли дальше. Их отношение к нам было очень дружелюбным и так отличалось от обычного, оказываемого нам, что мои солдаты забыли, что должны подчиняться строгой дисциплине и отвечали на приветствия.

Наконец, мы вступили в город и застучали сапогами по выложенным булыжником улицам – армейский флаг был поднят, рога трубили вызов на бой, оружие было наготове. Горн кузнечной мастерской ярко горел, и кузнец оставил его и подошел к дверям, чтобы как и другие, посмотреть на входящую армию. Вдруг он помахал рукой одному из моих солдат, и я услышал как он воскликнул: «Я знал его, когда мы были мальчиками, и жили в Инсбруке!»

Женщины подходили к окнам или к дверям с маленькими детьми на руках. Некоторые из них были напуганы и прижимали детей покрепче к себе, затем тихонько, без паники и беспорядка, уходили заниматься своими обычными домашними делами. Мальчики – маленькие герои, такие, как ты, сынок – старик обнял мальчика – они дали нам понять, что мы как будто тоже принимаем участие в этом торжественном параде для их особого удовольствия. Они толпились вокруг нас, восторженно восклицали и задавали множество вопросов об оружии, которое мы несли. Было очевидно, что они никогда раньше не видели огнестрельного оружия и мечей.

Соблюдать строгую дисциплину было невозможно, и я начал чувствовать себя в довольно-таки глупом положении. Мои солдаты охотно отвечали на вопросы детей, а однажды я увидел одного старого солдата, поцеловавшего меленького золотоволосого малыша, стоявшего на пороге.

— Такая же, как моя Лиза – расчувствовался он.

Мы все еще не видели никаких следов засады. Мы прошли прямо до круглой площади, на которой находился горсовет. По крайней мере, здесь должно быть сопротивление. Но вот что мы увидели. Двери прекрасного старого здания были широко распахнуты. Когда мы приблизились, голуби шумно взлетели с травы возле фонтана. Никаких орудий или баррикад не было видно, и мой полк, выходя на площадь, выглядел как-то к месту.

Как раз в тот момент, когда я подошел к горсовету и моя охрана была особенно на стороже, старый седой человек, который, судя по его знакам отличия, был мэром города, выступил вперед, и за его спиной стояли человек десять в простой крестьянской одежде. Все они были величественными и невозмутимыми вооруженными силами, а силы – которые были перед ними – самыми страшными солдатами великой австрийской армии.

— И что тогда сказал тот старик, который вышел навстречу артиллерийским орудиям? – спросил малыш, затаив дыхание.

— Он спустился вниз по ступенькам, прямо к боку моего коня и, протянув руку, громко сказал: «Добро пожаловать, брат!»

Один из моих помощников подал мне знак, что может мгновенно сразить его мечом, но, наблюдая за лицом мэра, я видел, что с его стороны не было никакого обмана.

— Где ваши солдаты? – грозно спросил я.

— Солдаты? Разве ты не знаешь, что у нас совсем нет солдат! – ответил он, удивляясь, как будто я сказал: «Где твои великаны?» или «Где твои карлики?»

— Но мы пришли захватить город.

— Ну что ж, никто Вас в этом не остановит.

— И здесь нет никого, кто бы воевал с нами?

При этом вопросе лицо старика засияло детской улыбкой, которую я буду помнить всегда. Часто после того, участвуя в кровавых битвах, я представлял улыбку этого человека, и каким-то образом во мне росло отвращение к своему занятию. Его слова были самыми простыми: «Здесь нет никого, кто бы воевал. Мы избрали своим вождем Христа, и Он научил нас другому образу жизни».

— Дедушка, и что же ты тогда сделал? – спросил с нетерпением малыш.

— Знаешь, сынок, – ответил старый солдат, – нам ничего не оставалось делать, как развернуться и уйти, оставив город невредимым. Его невозможно было захватить. Даже если бы я приказал своим солдатам стрелять по этим улыбающимся мужчинам, женщинам и детям, я знал, что они не послушались бы меня. Даже военная дисциплина имеет свои границы. Мог ли я приказать суровому воину стрелять в ребенка, который напоминал ему о его Лизе?

Я сообщил в штаб, что данный город оказал нам упорное сопротивление, хотя такое признание навредило моей военной карьере. Я был прав – мы действительно были покорены этим простым народом, который безоговорочно следовал руководству Иисуса Христа» (Лилиан Л. Прайс. Время мира. Издательство «Жезл и посох». Цит. по: Оружия воинствования нашего не плотские. Отношение христиан к войне. Подбор материала и оформление: Дэйл Буркхолдер. Ефрата (США): Благодать, б.г., с. 72-76).

 

5.4. Предательство по отношению к своим близким

Часто христианские милитаристы используют следующий текст Нового Завета в целях оправдания собственной позиции: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Однако Иисус здесь говорит не о полегании чужих душ на поле боя во имя спасения друзей, а о полегании собственной души. Эту же мысль подчеркивает Иоанн и в своем Первом Послании: «Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев» (1 Ин. 3:16). Христос не положил души других людей на поле брани, а отдал Собственную, так что милитаристы здесь перекручивают подлинный смысл Священного Писания.

Активные пацифисты не оставляют на произвол своих близких и других людей, подвергшихся нападению со стороны преступников. Они только предпочитают защищать их средствами убеждения, а не принуждения. В подавляющем количестве случаев это приносит успех, остальное они вручают в руки Божьи, которые могут поступить различно: допустить смертельный исход жертв нападения, или же подать «защиту вскоре». Если жертва злодея является верующей и готовой перейти в свой небесный дом, тогда допущение ее гибели от рук злодея предоставляет последнему шанс исправиться и обрести вечную жизнь с Богом через веру и покаяние. Очень часто это случается именно ценой добровольного принесения такой жертвы.

Полезно в связи с этим вспомнить историю жертвенной смерти одного пожилого монаха по имени Телемах, которому человечество обязано отменой такого варварского обычая, как гладиаторские бои: «Когда он прибыл в Рим, город был в разгаре празднования победы на севере над готами. Войска маршировали по улицам, ехали нагруженные добычей повозки и тянули за собой пленных, захваченных в битвах, среди которых были даже генералы и короли. Император Гонориус торжественно проехал по улицам в колеснице победителя ранее, направляясь к Колизею, хотя в действительности войска к победе привел его генерал, Стиличо. Основные праздничные мероприятия должны были состояться во второй половине дня.

Движущиеся толпы увлекли за собой и Телемаха, который вскоре обнаружил, что вместе с примерно восемьюдесятью тысячами других зрителей оказался на трибунах Колизея. Хотя Константин положил конец смертям христиан в Колизее и наложил запрет на гладиаторские бои примерно семьдесят лет назад, Гонориус пошел на уступки скучающим римским горожанам и отменил запрет на сражения гладиаторов.

Когда Телемах прокладывал себе путь в толпе, он глянул на арену Колизея и увидел там две шеренги молодых людей, вооруженных мечами или трезубыми копьями и сетями. Они остановились перед ложей императора и подняли вверх свое оружие.

Затем, после сигнала, которою Телемах не заметил, обе шеренги повернулись лицом одна к другой, разделились на пары и сошлись в кровавом и жестоком поединке, таком же, как на поле битвы. Телемах онемел от удивления: “Четыре столетия после Христа, а они все еще убивают друг друга для развлечения толпы?”

Внезапно один из молодых гладиаторов, вооруженный мечом, был захвачен сетью и брошен наземь. Он уже был тяжело ранен и не мог встать. Его противник быстро использовал свое преимущество и приставил к груди поверженного свое копье, не давая ему возможности двинуться с места. Он воскликнул: “Hoc babetl” (”Он мой!”) -и в тот же момент, повинуясь какому-то неизвестному Телемаху сигналу, другие гладиаторы остановились и отступили друг от друга. Многие из зрителей встали, опустив вниз большой палец. Послышалось скандирование: “Recipe ferrum!” (”Получи железо!”) Небольшая группа официальных лиц вышла из передних рядов публики на арену, приблизившись к поверженному и победителю, чтобы получше рассмотреть происходящее. Как и толпа, они подняли руки с опущенным вниз большим пальцем. К ужасу Телемаха, победитель просто кивнул головой, а потом со всей силы вогнал свое копье в грудь жертвы, предсмертный крик потонул в криках приветствия победителя.

Тогда, когда официальные лица возвращались на свои места, на арену вышли рабы с огромными крюками и утащили тело поверженного воина по песку арены, оставляя за ним кровавый след. Другие рабы вышли на арену с песком и граблями, чтобы освежить арену Колизея для продолжения состязания.

Вскоре гладиаторы снова заняли боевую позицию. Но прежде чем они возобновили поединок, человек в сутане спрыгнул вниз со стены, отделяющей публику от арены, и подбежал к паре гладиаторов, приготовившихся к поединку вблизи императорской ложи: Телемах положил свои ладони на грудь каждого из бойцов, чтобы отодвинуть их друг от друга, выкрикивая: “Во имя Христа, остановитесь! Не унижайте Божью милость, убивая друг друга мечами ваших врагов!”

Толпа замерла на мгновение. “Здесь не место для проповедей!” – закричал кто-то. “Старый римский обычай должен быть сохранен. За гладиаторов!” – выкрикнул другой.

Потом толпа снова подняла рев, и уже нельзя было разобрать что-либо в сплошном шуме голосов.

Один из гладиаторов ударил старика в живот рукояткой своего меча, от чего Телемах согнулся вдвое и упал на колени. После этого они приготовились продолжать свое сражение. Но неожиданно Телемах быстро поднялся на ноги и вновь встал между ними, отводя их друг от друга: “Во имя Христа, остановитесь!”

“Уберите его отсюда!”, “Иди прочь, старик!”, “Пусть продолжают!”, “Это мятеж! Убрать его!” Толпа начала скандировать: “Проткни его! Проткни его!” Люди начали бросать на арену все, что попадалось им под руки, стараясь попасть в Телемаха. Один из гладиаторов внезапно повернулся к нему, охваченный вспышкой безумной ярости, и воткнул свой меч по самую рукоять в живот старика…

Озлобленную толпу сковала мертвая тишина Телемах вновь  упал на колени, вокруг него образовалась бягряная лужа на песке арены. На последнем вздохе он снова прохрипел: “Во имя Иисуса, остановитесь…”

Он упал лицом вниз и больше не шевелился. Никто не мог вымолвить ни слова. Некоторое время никто даже пошевелиться не мог. Вдруг кто-то поднялся и стал пробираться к выходу из Колизея. За ним последовала супружеская пара. За ними потянулись остальные. Людской ручеек увеличивался и увеличивался, пока все не поднялись со своих мест: бывшие жаждущие кровавого зрелища зрители, а теперь – пришедшие в себя люди, с чувством вины и в тягостном молчании покидали Колизей. Никогда больше в Колизее не было гладиаторских боев» (Последний мученик Колизея / Диси Толк. Фанаты Иисуса. Светлая звезда, 2007).

Среди других богословских возражений пацифизму иногда фигурирует тезис о коллективной ответственности. Сторонники милитаризма считают, таким образом, достойными справедливого наказания не только военных, но и гражданских лиц, тем более участвующих в военной политике своих стран посредством налогов. Ответить на это возражение можно на библейском материале. Действительно, хотя в Ветхом Завете и было время, когда коллективная вина иногда требовала наказания Богом, само наказание никогда не применялось по этой причине ко всем без различия людям конкретной социальной группы.

Хотя Бог уничтожил первый мир целиком, это было сделано Им лишь в целях одноразового поучения. В дальнейшем Он не придерживался такой практики. Напротив, Бог удерживал Свой гнев на людей, если находил среди них даже малое количество Его людей. Бог сохранил бы жизнь людей в Содоме и Гоморре, если бы нашел там хоть 10 праведников (Быт. 18:32). Даже судьба хананеев, обычаи которых были настолько развратными и отвратительными, что “земля свергнула с себя живущих на ней” (Лев. 18:25), подверглась наказанию избирательно. Равным образом, наказывая Свой народ (Израиль), Бог сохранил верные Ему его «остаток».

Индивидуальное мышление и связанная с ним ответственность в древности были весьма неразвитыми, поэтому Бог использовал в Ветхом Завете принцип корпоративной солидарности или ответственности. Да, Бог описывает Себя “наказывающим детей за вину отцов до третьего и четвертого рода”, ненавидящих Его (Исх. 20:5), так что даже пленные иудеи после разрушения Иерусалима стенали: “Отцы наши грешили… а мы несем наказание за беззаконие их” (Плач. 5:7). Даже тогда это было право исключительно Бога, так что им невозможно оправдывать убиение невинных вместе с виновными во время войны. Подобный принцип не отменял требования справедливости, а действовал лишь тогда, когда Бог имел дело с целым народом без каких-либо посредников. Не говоря уже о моральных соображениях, принципы справедливости, которым так преданно служат сторонники «справедливой» войны, требуют неукоснительного проведения разграничения между невинными и виновными жертвами войн. Поскольку же в случаях применения оружия массового поражения (химического, ядерного, биологического) этой справедливости достигнуть не удается, терпит крах и сама теория ведения «справедливых» войн, от которой приходится отказаться, по крайней мере, в пользу ядерного пацифизма.

Часто приходится слышать в адрес пацифистов обвинение в том, что они не хотят полноценно участвовать в жизни государства, но не отказываются от получения социальной помощи от него. Между тем в такой позиции нет противоречия. Пацифисты могут пользоваться социальной помощью, поскольку они платят налоги. Не участвовать же в принудительных мероприятиях государства – это их долг, отличающийся от гражданского повиновения. Все ненасильственные мероприятия пацифисты осуществляют наравне с неверующими или другими верующими людьми. Они знают, где проходит граница между дозволенным и недозволенным участием христиан в жизни общества.

Христиане пацифистского направления были, есть и будут самой миролюбивой и в то же самое время обличительной силой в мире. При этом от справедливой критики не будут свободны и их христианские оппоненты – милитаристы. Мы просим у них прощения за возможные переборы в этой критике, однако отказаться от нее совсем мы не имеем право. Буддисты миролюбивы, но не способны осудить на словах, милитаристы способны вершить суды, но без милости и прощения. Пацифисты могут делать и то, и другое. И в этом проявляется как их сила, так и доверие Богу.

Именно об этой двойственности служения Иисуса Христа писал Кларк Х. Пиннок в своей книге «Разумные основания для веры»: «Иисус не только проповедовал, но и действовал в соответствии с тем, что говорил. Он не принадлежал к числу религиозных или политических лидеров, заинтересованных в сохранении существующего положения вещей. Он был способен смотреть вперед, предвидя лучший порядок — Царство Божье, а потому критиковал современный Ему порядок во имя этого грядущего Царства. Его слова несли надежду даже самым несчастным и отчаявшимся, с которыми Он охотно отождествлял Себя.

Но Он не предлагал насильственной революции, которая могла лишь добавить новое зло к уже существующему. Хотя Он не отрицал выводов революционеров о том, что в обществе что-то неладно, и хотя политические вожди того времени ошибочно принимали Его Самого за революционера, Иисус был чужд мысли об установлении нового политического режима с помощью насильственных действий. Он призывал любить врагов, а не губить их, он призывал прощать, а не отвечать злом на зло, призывал к готовности страдать, вместо того чтобы применять силу. Можно даже сказать, что Иисус был более революционен, чем сами революционеры, но Его революционность была особого рода. Революция, которую он имел в виду, состояла в радикальном изменении человеческого сердца, его отвращении от себялюбия и повороте к служению Богу и ближнему.

Но Иисус отлично понимал все человеческие проблемы. Он не отворачивался от общества, подобно ессеям, жившим замкнутой общиной на берегу Мертвого моря. Он не был монахом-аскетом и не посылал своих последователей в монастырь или в пустыню. Он не требовал, чтобы они порвали со всеми мирскими делами и занимались только внутренним самоусовершенствованием».

Таким образом, у Бога есть цель не только для отдельной личности человека, но и для всего общества. В первом случае это – индивидуальное и сверхъестественное спасение, во втором – всеобщее и естественное избавление от войн и насилия. Эта последняя цель неизбежно должна реализоваться в человеческой истории посредством Его церкви и ее влияния на мир. Этот период всеобщего мира и назван в Откровении Тысячелетним царством.

Любовь к врагам не означает отказа от заботы о своих ближних хотя бы по той причине, что сами эти ближние рады пожертвовать собой, оказывая помощь своим врагам. Об этом расскажет нам следующая история Корнелии Лейн, повествующая о том, как у берегов Голландии замерзали английские беженцы по религиозным убеждениям, а местные власти не желали дать им прибежище:

«В тот же вечер, вся семья Мюллеров вместе с Менно Симонсом и их друзьями отправились по льду к кораблю. Они взяли с собой еду и одежду. На маленьком старом парусном суденышке, тесно прижавшись друг к другу, сидели беженцы, голодные и холодные. Когда Менно Симонс и все пришедшие с ним вступили на борт корабля, к ним навстречу вышел пастор и руководитель Герман Бакерил.

— Кто вы? – спросил он.

— Мы – ваши друзья, – ответил Менно. – Во имя Иисуса Христа мы хотим помочь вам.

— Знаете ли вы, что мы принадлежим к реформатской церкви, и ваш город не разрешает нам сойти на берег?

— Да, мы это знаем – сказал Менно. – Но Священное Писание учит нас кормить голодных, кто бы они ни были.

— О да, конечно, – ответил Герман Бакерил, едва сдерживая слезы. – Мы очень благодарны вам за вашу помощь.

— Завтра утром мы постараемся получить разрешение и взять вас в наши дома, пока ваше положение не определится, – сказал Мюллер.

Так и случилось, в те рождественские дни каждая анабаптистская семья в Висмаре имела гостей. Лотти и Ганс играли в снежки с голландскими детьми из Англии, Адой и Яном. Когда наступило Рождество, они поделились с ними подарками.

В день Рождества состоялось тайное богослужение в одном из их домов, на которое был приглашены и гости. Менно Симонс читал повествование о рождении Христа, записанное в Евангелии от Луки. Когда он читал слова: «Потому что не было им места в гостинице», Герман Бакерил тихо сказал:

— Для нашего Господа не было места, но вы дали нам место в ночь Его рождения. Спасибо вам за это!

Беженцы, члены реформатской церкви, вскоре отправились из Висмара в Любек. Но Лотти и Ада, Ганс и Ян, остались друзьями. Они на всю жизнь запомнили то прекрасное Рождество, которое провели вместе в Висмаре, когда были детьми» (Лейн К. Мир мой даю Вам. Ньютон (Канзас, США): Вера и жизнь, 1993. с. 48-49).

 

5.5. Сотрудничество с анархизмом и утопизмом

Активный пацифизм имеет точки соприкосновения не с идейными, а лишь с общественными положениями христианского утопизма или анархизма. Идейные положения христианского пацифизма покоятся на библейском основании в большей мере, чем идеалы христианского утопизма, выродившегося со временем в секулярный анархизм, граничащий с современным либерализмом.

Отправным тезисом анархизма (греч. anarhia — безвластие) является утверждение, что всякая государственная власть – зло. Понимая неизгладимость бюрократии и коррупции как двух бичей любого государства, анархисты решили отвергнуть и само государство как способ самоорганизации общества. Из идеи злой природы самого государства вытекала необходимость борьбы с любым государством вплоть до его уничтожения. Сторонники «справедливой войны» сразу тут отметят то, что такая позиция неизбежно делает человека богоборцем, поскольку написано: «Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение» (Рим. 13:2).

Однако пацифисты в данном тексте Писания видят скорее запрет на использование насилия в качестве противления власти, чем на саму возможность этого противления. Поэтому «противится» власти, если она плоха, лишь тот, кто использует насилие. Для пацифистов любая власть является слишком священной, чтобы ее можно было свергать при помощи оружия и внешней силы. Пацифисты видят в тексте Рим. 13:2 имплицитно содержащееся слово «всякой»: «противящийся (всякой) власти».

Пацифисты отрицают анархизм исключительно из-за выбранных им средств достижения целей, которые сами по себе являются правильными. Да, любая власть опасна, но бороться с нею нельзя при помощи насилия, которое признает нехристианский или всевдохристианский анархизм. Когда сопротивление власти приобретает стихийный или неуправляемый характер, такое сопротивление не может принести ничего полезного.

Русский анархист П. Кропоткин в своей работе «Этика анархизма» в качестве средства разрушения власти признавал немотивированный террор:  «Перовская и ее товарищи убили русского царя, и все человечество, несмотря на отвращение к кровопролитию, несмотря на симпатию к тому, кто освободил своих крестьян, признало, что они имели право на этот поступок. Почему? Не потому, чтобы этот акт был признан полезным: три четверти человечества еще сомневается в этом, но потому, что каждый чувствовал, что Перовская и ее товарищи ни за какие сокровища мира не согласились бы стать в свою очередь тиранами. Даже те, которым неизвестна эта драма в ее целом, тем не менее убеждены, что в этом поступке сказалось не удальство молодых людей, не попытка к дворцовому перевороту, или стремление к власти, а ненависть к тирании, ненависть, доходящая до самоотвержения и смерти». «Эти люди, — говорят про них, — завоевали себе право убивать». Автор книги «Взаимная помощь, как фактор эволюции» не пояснил, почему ненависть к власти дает право убивать людей, имеющих ее. Кажется, власть имущие – неподходящий материал для эволюции. Может ли человеческое общество существовать без какой-либо организации?

Однако кроме секулярного анархизма был анархизм и христианский, более известный как утопический. Анархия как морально-интеллектуальное направление общественной мысли коренилось в учении гуманистов-утопистов XVI века, достигнув расцвета в конце XIX-начале XX веков. Основная идея их обоих – отрицание необходимости в государственном строе любой формы. Отдельные представители раннего анархизма выступали за полное невмешательство государства в естественный процесс экономического и социального развития общества вплоть до самоликвидации самого института государственной власти. В основу экономической политики эти анархисты ставили принцип неконтролируемой стихийной конкуренции отдельных производителей. Государственное устройство видели в естественных формах человеческой самоорганизации, в частности в создании федерации частных фермерских хозяйств и профсоюзов на предприятиях. Такой анархизм имел точки соприкосновения с экономическим коммунизмом и политическим либерализмом.

Однако в более поздний период анархизм попал под влияние революционного движения пролетариата и изменил своей первоначальной ненасильственности. Он взял на вооружение также и мысль светских гуманистов о том, что идея справедливого человеческого общества достижима при помощи всеобщего образования. Христианская же его форма считает все эти средства эффективными лишь при условии вовлечения в дело сверхъестественной благодатной помощи и признания значения морального учения Иисуса Христа. Таким образом пацифисты имеют много точек соприкосновения с ранним анархизмом или утопизмом, хотя и относятся к его спорным положениям с осторожностью.

Как же быть с традиционным христианским обвинением анархизма в том, что он преувеличивает доброе начало в человеке? Не сближаются ли пацифисты с либералами в данном вопросе? Например, цитируемый нами исследователь социальной доктрины христианства Джон Стотт пишет:

«Современное отношение laissez-faire (политики невмешательства) может естественно привести к отмене любой формы правления и законов, и вытекает из наивного оптимистического представления о человеке. Оно предполагает, что люди совершенно способны управлять сами собой и для создания справедливого общества законы не нужны. Его лозунг: “Оставьте людей в покое, и все будет хорошо”. Таким образом, автократия считает необходимым наличие жесткого контроля, потому что пессимистично относится к людям, отрицая их достоинство, которое они приобрели, как созданные по образу Божьему, творения. С другой стороны, анархия считает безопасной безграничную свободу, потому что оптимистически настроена по отношению к человеку, отрицая его развращенность, приобретенную в результате Грехопадения. Обе формы ошибочны как политически, так и теологически, потому что основаны на ложных доктринах о природе человека. На практике они несут разрушительную силу. Абсолютизм ведет к тирании, а не к справедливости, а анархия ведет к хаосу, а не к Утопии».[35]

В данном вопросе мы попытаемся не согласиться с уважаемым автором и богословом. Христианский анархизм (а еще лучше утопизм) не отрицает определенной организации, однако она должна быть общественной, а не государственной. Пацифисты выступают за такой тип общественных отношений, когда сам народ организуется не столько стихийно, сколько внутренне и естественно, опираясь исключительно на начала общечеловеческой морали. Несмотря на то, что в политической пассивности пацифисты действительно сближаются с либералами, их основным отличием от последних является признание абсолютных моральных норм и основанного на них общественного идеала. В этом смысле пацифистский идеал демократии приближен к либеральному или вернее анархическому лишь поверхностным своим слоем, но не внутренним.

Общественный идеал пацифизма состоит в утверждении мирного существования всех людей, религий и наций при сохранении за каждым человеком возможности распространения своих идей ненасильственными путями. Если либералы безразличны к последствиям своей апатии в сфере политики, то пацифисты заинтересованы в создании определенных общественных отношений, которые бы, с одной стороны, не уходили от необходимости постановки различных общественных проблем, а, с другой, решали бы их при помощи миролюбивых средств. Этот общественный идеал в наиболее полном виде проявляется в христианской жизни, в жизни же неверующих или нехристианских пацифистов он выражен менее, поскольку не достигает нужного уровня послушания Божьим требованиям непротивления. Разумеется, в общественной сфере христиане могут рассчитывать на достижение лишь усеченной формы этого идеала, состоящего в отказе от силовых мер в международной и внутренней политике государства, принявшего в качестве своей идеологии общественный идеал пацифизма.

Равным образом, пацифистское отношение к природе человека таково, что в человеческом естестве, возможно, проявиться добру при условии мирного его «возделывания» или воспитания извне. Пацифисты, таким образом, верят в добро человеческой природы. Хотя оно в невозрожденном состоянии грешника, конечно же, подавлено злым началом, все же способно преодолеть милитаристские наклонности и избежать возможности войны. Неверующий человек для достижения этой цели располагает средствами Общего Откровения и естественной благодати, даруемых Богом всем людям и компенсирующих в виду этого соответствующую часть последствий первородного греха.

С точки зрения пацифизма секулярное общество не обязано (или лучше не в силах) принимать библейский стандарт поведения, предназначенный для христиан. От него ожидается лишь минимум послушания Божьим требованиям, отличающимся от христианских лишь в степени, а не в качестве. Разумеется, исполнение этого минимума Божьих требований не даст им возможность получить спасение, но сулит земные благословения, подобные израильскому народу. В этом отождествлении неверующих людей с Израилем и состоит суть земных благословений неверующих людей в Новом Завете. Существование точки соприкосновения в осуществлении совместной деятельности невозрожденных и верующих людей, однако может стать бесплодным, если, по крайней мере, христианство не будет выражать пацифистского отношения к выбранным средствам достижения общих социальных задач. Только на пацифистской практической основе христианство может достигать духовных целей, не отказываясь в то же самое время от своих земных интересов в мире.

 

Заключение

В нашей книге мы провели анализ такого явления, как войны, и сделали ему моральную и христианскую оценку. В результате нашего исследования мы пришли к выводу, что ни одну из войн, которую вело человечество, нельзя назвать действительно «справедливой». Это поднимает вопрос о целесообразности ведения даже защитных, национально-освободительных и гражданских войн. В каждой из этих войн существует неотъемлемый элемент того зла, которое они сами призваны были уничтожить. Зло таким образом от побежденных переходит к победителям, тем самым пороча сам принцип справедливости. Это значит, что устранить войны путем установления международных законов невозможно. В виду того, что вооружение современных войн стало весьма сильным, но неизбирательным, а международная напряженность в последнее время усилилась, данное положение вызывается у мировой общественности крайнюю озабоченность в связи с опасностью созревания новой мировой войны.

Здесь бы нам хотелось познакомить читателей с историей одного аэродинамического открытия, обеспечившего сохранение жизни пилота во время спонтанного попадания самолета в опасное положение, известное как штопор. Долгое время технологи полетов не могли объяснить причины появления штопора. Знали только то, что особенности строения самолетного крыла были таковы, что при определенном угле его наклона, самолет резко терял управляемость и падал вниз, вращаясь вокруг своей оси.

«Много, очень много унес штопор человеческих жизней, тормозя развитие авиации. И самое страшное – никто не знал, что это за явление, почему самолет начинает свою адскую карусель и не может выйти из нее, как бы лихорадочно пилот ни работал рулями. Так продолжалось от первых полетов братьев Райт и до 24 октября 1916 года. В этот погожий день Константин Константинович Арцеулов, начальник истребительного отделения Качинской авиашколы, поднялся в воздух на видавшем виды «Ньюпоре-XXI». Аэроплан набрал две тысячи метров высоты и – о, ужас! – вдруг задрал нос, замедлил скорость, кувыркнулся на крыло и начал крутить к земле стремительный штопор. Виток за витком. Один, два, три… Арцеулова знали и любили в школе все. Видавшая виды Кача замерла. Бывалые летчики уже начали по привычке стаскивать шлемы, прекрасно зная, что со штопором шутки плохи. Тем более на «Ньюпоре», который очень легко переходит в штопор.

И вдруг, когда уже невыносимо было смотреть на эту дьявольскую карусель, «Ньюпор», как ни в чем не бывало, прекратил вращение и плавно вышел из пикирования. Друзья Арцеулова захлебывались от радости: «Жив Константин Константинович, спасся!» Скорей на посадку! Но что это? «Ньюпор», натужно гудя мотором, снова полез в высоту. Вот он выбрал подходящую позицию над аэродромом, затих мотор, и снова самолет свалился в штопор. Один, два, три, четыре витка… Да что ж это такое?! Ну?! И опять над аэродромом пронесся вздох облегчения. Арцеулов и второй раз вывел самолет из смертельного положения. И только тут все поняли, что Константин Константинович вводил самолет в штопор умышленно и оба раза побеждал его, выходя из коварной карусели живой и невредимый.

Что тут поднялось над старой Качей! Летели в воздух шлемы и офицерские фуражки, летчики-инструкторы и курсанты кричали «ура!». И едва «Ньюпор» коснулся земли, как навстречу ему бросились все, кто был на аэродроме, подхватили летчика на руки и на радостях усердно принялись подбрасывать в воздух. Весть о победе русского летчика над штопором явилась мировой сенсацией, а сам Арцеулов стал знаменитым героем». [36]

В чем же был секрет покорения штопора Арцеуловым? Оказывается, обычно летчики, попавшие в штопор, чтобы выровнять положение стремительно падающего самолета, тянули руль на себя. Это делали все, не имея достаточных знаний о причинах штопора и вызывающих его законах аэродинамики. Только Арцеулов решил вести себя в этой ситуации прямо противоположным образом – толкнуть ручку управления от себя. С риском для своей жизни, он решил проэкспериментировать свое допущение, которое тогда невозможно было спроектировать и обосновать теоретически. И произошло чудо – самолет обрел устойчивость и легко вышел из штопора. Так открытие Арцеулова спасло жизнь большому числу летчиков, не говоря уже о сохранении самого искусства авиатехники.

Почему мы здесь привели эту историю? Наилучшие открытия в мире совершались посредством безумных идей, которые вступают в противоречия с общепризнанным мнением. Когда Эйнштейна спросили о причинах его большой известности, он ответил, что просто рискнул думать не так, как все. Парадоксально? Но это так. Мы привыкаем к расхожим лозунгам и прописным истинам, так и не догадываясь о том, насколько сложнее устроена наша жизнь, включая и развитие общества, чем мы привыкли думать.

Однажды на планете Земля появилась необычная Личность, которая вдруг начала утверждать то, что все остальные отрицали. Она заговорила о том, что зло невозможно уничтожить злом, но его силу можно сломить проявлением добра. Эта Личность впервые выступила против утвердившегося и популярного мнения, что слабостью невозможно одолеть силу. Эта Личность утверждала, что если эта слабость возьмет на вооружение истину, она это сможет сделать. Нужно только преодолеть страх. Этот страх преодолел Арцеулов, этот страх должны преодолеть и мы, кто хочет следовать заветам Этой, Идущей в разрез с общественным мировым мнением Личности. Это было величайшее открытие, способное спасти огромное количество человеческих жизней и охладить пыл самым воинственным людям. Верить ему, значить признать Божественное происхождение Этой Личности, Которая не обманет.

Итак, Господь Иисус вручил Своим последователям «служение примирения» (2 Кор. 5:18). Как же мы его понимаем и как осуществляем? Сегодня удивляет не то, что пацифистские ценности не могут оценить светские люди. Удивляет то, что этим грехом страдают и христиане, цепляясь за шаткую идею справедливых войн. Справедливая война есть средство достижения справедливости, а не изменения виновного. Сколько раз Закхею каждый встречный земляк говорил правду в глаза, пока он не встретил Того, Кто вопреки этой правде сел с ним за один стол. Сегодня нам нужно сесть за один стол с нашими врагами, по крайней мере, предложить им это в виде всепрощения и любви. Только в таком отношении залог мирного будущего людей, успех в евангелизации и гарантия сохранения христианской веры в мире.

Справедливость лишь отчасти характеризует христианство в том виде, в котором его принес на землю Христос. Недооценивание этого факта создает неразрешимую проблему борьбы за власть между церковью и государством. При этом подлинному христианству совершенно не нужна власть, связанная с насилием. Мало того, она ему чужда, поскольку христиане пользуются мечом убеждения в истине, а не страхом наказания. В этом смысле они подобны ученым, которых власть имущие призывают отказаться от открытий определенных истин во имя каких-то выгодных для государства целей. Сила и истина понятия различные, часто до противоположности. Как сказал Грэйги, «жить в мире означает принадлежать государству. Обязанности, налагаемые государством, прямо или косвенно подразумевают участие в насилии».[37] Следовательно, государство с неизбежностью толкает нас на путь отступления от Бога, на путь признания его власти выше власти Божьей. А это означает, что для истинных христиан путь соединения с властью закрыт.

Насилие всегда порождает насилие. Справедливость здесь не поможет, здесь поможет любовь, готовая жертвовать ради мира всем. Поскольку же никто не хочет жертвовать своим благополучием (энергетическим сырьем или спадом экономических темпов), приходится жертвовать своей жизнью, только уже не добровольно. Ясное дело: заводилы милитаризма не воюют, воюют рядовые солдаты, а страдают все мирные граждане. Уменьшится число последних или нет, кабинетные политиканы от этого не пострадают. Напротив, им нужны жертвы и они заинтересованы в войнах, но от простых смертных они скрывают эту правду. Долг враждующих правительств – искать мира, а не вести свои народы к гибели. Самый худой мир лучше наивыгоднейшей войны! Сегодня «Нет войнам!» должны сказать не политики, а все гражданское население, широкая общественность и представители творческой интеллигенции (неформальные народные авторитеты).

Это похоже на современную внутригосударственную политику. Несмотря на то, что государственную казну расхищают все, кто может, судят за это только партии, находящиеся в оппозиции. Вскоре становится ясно, что и судящие воры, власть меняют на очередных выборах, бывшие политзаключенные возглавляют правительство и начинают судебное преследование бывших защитников народа. И так происходит без конца. Сценарий тот же, что и в случае с другими законными или незаконными победами.

Следуя чистому правилу «око за око, зуб за зуб» невозможно построить ни нормального государства, ни нормальной церкви. Успех как одного, так и другого заключается в отказе от насилия. И чем это будет сделано лучше, тем больше благословений они получат. Путь недоверия друг к другу – это путь конфронтации, ведущий к гибели. Конечно, сомневаться и не доверять свиду сулит как бы безопасное существование. Даже если бы это было возможно, то и тогда такая изоляция от других не достойна того, чтобы быть названой жизнью. Это – не жизнь, а существование: без общения и друзей, без обмена опытом и без проявления сострадания и любви. Не слишком ли высока цена? Тем не менее, на поверку эта цена не достигает поставленной цели. Подозрительность не может снять состояния тревоги и дать подлинную безопасность. Напротив, без взаимного доверия невозможна никакая безопасность.

Да, риск здесь есть, но этот риск благороден, поскольку преследует цель создания отношений, а не их разрушения. Это риск во имя жизни, во имя любви, во имя будущего человечества. Доверяя друг другу, мы увеличиваем дружбу, а не уменьшаем ее. Этому есть удивительное историческое свидетельство. Однажды Александр Македонский тяжело заболел, так что никто из врачей не решался его лечить. И только его личный доктор Филипп убедил Александра согласиться принять лекарство, уверяя, что сможет вылечить его. Пока врач готовил снадобье, вестник принес царю письмо, в котором содержалось предупреждение о том, что Филипп хочет его отравить. Прочитав послание, царь не смутился, а положил его у своего изголовья. Когда же в комнату больного вошел врач, неся приготовленное лекарство, Александр одной рукой протянул Филиппу письмо, другой, взял из его рук чашу и залпом опустошил ее. На лице царя, спокойном и удовлетворенном, можно было прочитать доверие, питаемое к его врачу. И царь не обманулся. Крепкое лекарство, сломило на многие дни его силы, но восторжествовало над болезнью, так что Александр вновь обрел здоровье. В данном случае его доверие спасло ему жизнь. С тех пор прошло много времени, но история человечества накопила множество свидетельств тому, как доверие спасает жизнь.

О победном шествии подлинного христианства по нашей планете, которое продолжает оказывать влияние на мир даже с высоты эшафотов и глубины тюрем, писал К. С. Латоретт в завершение своей семитомной работы “История распространения христианства”: «Эта жизнь (жизнь Христа) вывела миллионы из состояния рабства и миллионы других освободила от их пороков. Она защитила десятки миллионов от эксплуатации со стороны их же товарищей. Она стала наиболее эффективной причиной уменьшения ужаса войны и поставила отношения людей и народов на основу справедливости и мира”.[38]Уважаемый автор не прав лишь в том, что подлинная христианская вера способна лишь «уменьшить ужас войны». Нет, она способна его уничтожить полностью. Рано или поздно, но придет то время, когда по древним пророчествам все люди «перекуют мечи на орала». Это не произойдет в том Тысячелетнем царствии, где по мнению христианских диспенсационалистов будет действовать смесь естественных и сверхъестественных законов из-за Прихода Христа. Нет, это произойдет на этой Земле и прямо у нас на глазах, в завершение человеческой истории. Такой оптимизм возможен лишь на почве признания, что история управляется не слепыми экономическими, политическими, социальными или какими другими силами, а Всемогущим ее Творцом.

Пацифисты крыла пассивного сопротивления злу не уходят от активной гражданской позиции. Напротив, они обладают эффективным ключом разрешения государственных и духовных проблем. Этот ключ универсален и состоит в простом принципе: «Побеждай зло добром». И это не утопия, все больше и больше мыслящих людей понимают, что за самое дорогое приходится платить самую большую цену, хотя это и трудно сделать. Как сказал еще один исследователь пацифизма, Винн, «Эсхатологическая этика призывает нас к тому, чтобы мы жили в сегодняшнем дне так, как будто бы наступило Царство Иисуса Христа. Жили в чистоте, вере и искренности… Вели жизнь прощения, без оружия и без насилия. Так как Царство Божье еще не наступило окончательно, жизнь без оружия, без насилия нам кажется непрактичной и рискованной. Нас могут назвать глупцами, но кто сказал, что мстительная жизнь, жизнь с оружием, с насилием более практична и менее рискованна? Можем ли мы терпимо относиться к такой жизни, увидев однажды видение нового мира?»[39]

Сегодня модно поклоняться силе и отвергать правоту. Почему-то считается, что насилие невозможно преодолеть правдой. Однако это не так. Нет больше силы, чем сила правдивого слова, поэтому тираны боятся не сильных, а правых. Никакой диктатор еще не обходился без льстивого служения литературных лжепророков, оправдывавших его насилие различными «благими целями». Равным же образом и ложь могла существовать только под опекой плотской силы. Там, где появляется одно, появляется и другое, и одно без другого не обходится. Ложь нуждается в насилии, а насилие нуждается в лжи. Поэтому и борьба с насилием возможна лишь посредством борьбы с ложью, но саму ложь невозможно одолеть при помощи силы. Таким образом, получается, что только оружие правдивого слова может спасти мир: разоблаченное зло уничтожит само себя. Поэтому и Сам Творец этого мира не прибегает к насилию, даже справедливому.

В заключительной части своей Нобелевской лекции А.И. Солженицын (1972) писал об этом всемогущем оружии следующее: «Скажут нам: что же может литература против безжалостного натиска открытого насилия? А, не забудем, что насилие не живет одно и не способно жить одно: оно непременно сплетено с ложью. Между ними самая родственная, самая природная глубокая связь: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а лжи нечем удержаться, кроме как насилием. Всякий, кто однажды провозгласил насилие своим методом, неумолимо должен избрать ложь своим принципом. Рождаясь насилие действует открыто и даже гордится собой. Но едва оно укрепится, утвердится, – оно ощущает разрежение воздуха вокруг себя и не может существовать дальше иначе, как затуманиваясь в ложь, прикрываясь ее сладкоречием. Оно уже не всегда, не обязательно прямо душит глотку, чаще оно требует только присяги лжи, только соучастия во лжи. И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! Пусть это приходит в мир и даже царит в мире – но не через меня. Писателям же и художникам доступно большее: победить ложь! Уж в борьбе с ложью искусство всегда побеждало, всегда побеждает! – зримо, неопровержимо для всех! Против многого в мире может выстоять ложь, но только не против искусства. А едва развеяна будет ложь – отвратительно откроется нагота насилия – и насилие дряхлое падет» (цит. по: Солженицын А.И. Рассказы. М: Современник, 1989, с. 300-301).

Однако целью пацифистов является не просто обнажение ран этого милитаристского мира. Да, своим самоотверженным служением идеалу любви и непротивления в социальном плане они смогут лишь уменьшить зло, а не уничтожить его полностью в этом мире. Делающий неправду будет коснеть в ней, а созидающий добро будет преуспевать в добре. И чем больше будет расти зло в этом мире, тем будет более крепнуть противостоящее ему ненасилием добро. Каждое из них созреет до эсхатологической Жатвы, когда Бог воздаст каждому свое. Конец их борьбе положит Последний Суд у Белого Престола. Но наибольшее наказание на нем получит именно тот, кто противился пацифизму, поскольку отверг сам принцип любви и добра.

В заключение данной книги, хочу обратиться к дорогим и любимым мною пацифистам: «Будьте мужественны, не отступайте назад, делайте свое дело, насколько вы можете доверять Господу. Знайте, ваш труд не напрасен. Он очень нужен миру, переполненному враждой, ненавистью и клеветой. Верьте, ваши жертвы принесут свои плоды подобно тому, как от побоев проповедника Уэсли вырос проповедник Клифтон. Не бойтесь страданий за свои убеждения. Это большая честь! Не каждому это посылается Богом! Даже если вам придется понести большой ущерб, будьте уверены, в небе у нас будет много времени для того, чтобы поделиться жизнью, не прожитой напрасно.

Страдание принесут вам не только внутреннее удовлетворение за совершенный труд. Они принесут свои плоды уже здесь, на земле. На ваших слезах, ранах и перенесенных поношениях рано или поздно, но непременно вырастет новое семя тружеников Божьих. Любовь не бывает безответной. В конце концов, уже здесь, на земле, в ветвях выросшего из горчичного зерна дерева-Церкви Божьей смогут получить укрытие и покой птицы-люди всей земли. Это произойдет непременно. Поэтому дерзайте, великие служители Бога и подданные Его ненасильственного царства! Дерзайте во имя Кроткого Агнца, Иисуса, и для Его славы!

 

Библиография.

  1. А. Русскоязычная библиография:
  2. Сисе Хенрик. Справедливая война? О военной мощи, этике и идеалах. – Весь Мир, 2007.
  3. Бердяев Н. А. Кошмар злого добра // Путь. Париж, 1926. № 4.
  4. Аснер П. Насилие и мир. От атомной бомбы до этнической чистки. СПб. 1999.
  5. Дмитриев А., Залысин И. Насилие: социо-политический анализ. — М. 2000.
  6. Мильнер-Иринин А. Этика, или Принципы истинной человечности. — М.: Наука, 1999.
  7. Опыт ненасилия в XX столетии: социально-этические очерки / ред. Р. Апресян. — М.: Аслан, 1996.
  8. Балу А. Учение о христианском непротивлении злу насилием. М., 1908.)
  9. Нравственные ограничения войны: Проблемы и примеры
    / Под ред. Б. Коппитерса, Н. Фоушина, Р. Апресяна. М.: Гардарики, 2002.
  10. Меринг Ф. История войн и военного искусства. СПб: ООО «Издательство Полигон», ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000.
  11. Булгаков В.Ф. Христианская этика: Систематические очерки мировоззрения Л. Н. Толстого. Екатеринбург, 1994.
  12. Кинг М.Л. Любите врагов ваших // Вопросы философии. 1992. № 3.
  13. Гусев А.Ф. Зависимость морали от религиозной или философской метафизики. М., 1886.
  14. Чертков В.Г. О революции: Насильственная революция или христианское освобождение? Лондон: Свободное слово, 1904.
  15. Свенцицкий В. Христианское отношение к власти и насилию // Вопросы религии. М., 1906. Вып. 1.
  16. Хельчицкий П. Сеть веры / С предисл. Л. Н. Толстого. 2-е изд. М., 1907.
  17. Мелешко Е.Д. Христианская этика Л.Н. Толстого / Е.Д. Мелешко; Ин-т философии РАН. — М.: Наука, 2006.
  18. Таубе М.А. Христианство и международный мир. М.: Посредник, 1905.
  19. Трактаты о вечном мире. М.: Соцэкгиз, 1963.
  20. Дайсон Ф. Оружие и надежда. М.: Прогресс, 1990.
  21. Принципы ненасилия: классическое наследие. М. «Прогресс», 1991.
  22. Илюхина Р. Российский пацифизм вчера и сегодня. М., 1992.
  23. Мир/Peace: Альтернативы войне от античности до конца второй мировой войны. Антология. Институт всеобщей истории РАН. М.: Наука, 1993.
  24. Опыт ненасилия в XX столетии. Под ред. Р.Г. Апресяна. М. Аслан, 1996.
  25. Пацифизм в истории. М. ИВИ РАН, 1997.
  26. Долгий путь российского пацифизма. М., ИВИ РАН, 1997.).
  27. Документы II Ватиканского собора. М.: Паолине, 1998.
  28. Сдвижков Д. Против „железа и крови“. Пацифизм в Германской империи», М., ИВИ РАН, 1999.
  29. Ненасилие как мировоззрение и образ жизни, М., ИВИ РАН, 2000.
  30. Антонов И.Я. Со Христом и в тюрьме свобода, Кременчуг: Христианская заря, 2002.
  31. Грачев Ю.С. В Иродовой бездне. Воспоминания о пережитом. В 4-х книгах. М.: Благовестник, 1994.
  32. Философия ненасилия Л.Н. Толстого. Точки зрения. Екатеринбург, 2002.
  33. Новиков М.П. Из пережитого. М.: Энциклопедия сел и деревень, 2004.
  34. Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / Сост. и предисл. B.C. Овчинского. М.: ИНФРА. 2004.
  35. Пейдж Г. Общество без убийства: возможно ли это?, СПб.: Изд-во СПБУ, 2005.
  36. Оружия воинствования нашего не плотские. Отношение христиан к войне. Сост. Дэйл Буркхолдер. Ефрата (Пенсильвания): Благодать, б/г.
  37. Реймер Й. Испытание веры. Вера, испытанная в тигелях Красной Армии. Автобиографический рассказ. Харзевинкель (Германия), 2006.
  38. Уокер Б.У. Генералы и война двадцать первого века. Региональное собрание Уэстморленда, 2010.

 

Б. Англоязычная библиография:

  1. Oliver R. Barclay (еd.), Pacifism and War, серія «When Christians Disagree» (Inter-Varsity Press, 1984).
  2. Robert G. Clouse (е), War: Four Christian Views (Inter-Varsity Press, US, 1981).
  3. Andrew Kirk (еd.), Handling Problems of Peасе and War (Marshall Pickering, 1988).
  4. Jean Lasserre, War and the Gospel (E. T. James Clarke, 1962).
  5. Ronald J. Sider, Christ and Violence (Herald Press, Canada, 1979).
  6. Ronald J, Sider і Richard К. Taylor, Nuclear Holocaust and Christian Норe (Inter-Varsity Press, US, 1982).
  7. Paul Ramsey, War and the Christian Conscience (Duke University Press, 1961).
  8. Paul Ramsey, The Just War (Scribner’s, 1968).
  9. The Church and the Bomb (Hodder & Stoughton, 1982).
  10. The Challenge Peасе: God’s Promise and Our Response, (CTS/SPCK, 1983).
  11. Jerram Barrs, Peасе and Justice in the Nuclear Age (Garamond Press, 1983).
  12. O