«Боже, прости этих людей»

Источник: Колсон Ч. Конфликт царств. Черкассы: Смирна, 2001, с. 79-87.

(Содержание этой главы основывается на сообщениях прессы и материалах интервью, взятого Эллен Сантилли Вон у Джерри и Сис Левин 9 апреля 1987 года).

«У сердца свои доводы, разуму неизвестные; тысячи вещей тому свидетели. Я бы сказал, сердце естественным образом любить Всевышнего и, столь же естественно, — самое себя, повинуясь двойному велению; и ожесточается оно не Всевышнего и на самое себя по прихотливому разумению… У сердца есть доводы, которые разум не в силах постигнуть» (Блез Паскаль).

Мужчина средних лет с покрасневшими от недосыпания глазами еще раз проверил замки на стальных дверях своей квартиры и отправился в Бейрутское бюро Си-Эн-Эн. Прохладный средиземноморский ветерок гонял по улице пыль; человек завернул за угол и вышел на рю Блисс.

В темных выразительных глазах его читалось беспокойство. Прошлой ночью перестрелка мусульман с христианскими формированиями велась по всей Грин-Лайн – границе, разделяющей Восточный и Западный Бейрут. Дошли сведения о беспорядочной стрельбе в горах. «Дай Бог, чтобы со съемочной группой ничего не случилось…» — мелькнула мысль: недавно он послал операторов с местным проводником в самую горячую точку на юге.

Он все размышлял над странным вчерашним заявлением: лидеры основных противоборствующих ливанских группировок согласились встретиться в следующий понедельник в Швейцарии, на конференции по урегулированию кризиса. Он сильно сомневался, что из этого выйдет что-то путное – о примирении и речи не могло быть. Даже израильско-ливанское соглашение, заключено под давлением американцев, висело на волоске: Сирия настойчиво пыталась заставить Ливан расторгнуть договор, предусматривавший вывод ООП и уже бушующего Ливана.

Легкий удар по плечу заставил его обернуться. В грудь ему уперся зеленый пистолет, который держал в руках человек с коротко остриженной бородой, на вид чуть более двадцати лет. Его подтолкнули к невзрачной, серого цвета машине, стоявшей у кромки тротуара. Задняя дверца распахнулась. Он и не пытался сопротивляться, когда человек втолкнул его в машину и сам уселся рядом. Машина тронулась.

«Закрой глаза! Закрой глаза! – заорал незнакомец, поднимая пистолет. – Пристрелю…»

Перспективы жизни в Бейруте до того ясного мартовского утра 1984 года буквально опьяняли Джерри Левина и его жену Сис. Назначение Джерри шефом Ближневосточного бюро сулило яркие впечатления и было воспринято супругами в нескрываемой радостью. Хотя маститый репортер, которому стукнул 51 год, регулярно составлял двухнедельные политические сводки, он с удовольствием ухватился за возможность разгадать ливанскую загадку.

Сис охотно прервала учебу на теологическом факультете Чикагского университета и поступила в Ближневосточную богословскую школу в Бейруте. Со свойственным ей энтузиазмом она погрузилась в изучение арабского языка, отыскала местную Епископальную церковь и подружилась с соседями по дому. Сис уже получила несколько изысканных приглашений на приемы и чаепития, правда, с неизменной обескураживающей пометкой «при благоприятной ситуации».

Когда-то называемый средиземноморский Парижем, Бейрут теперь представлял собой скопище артиллерийских окопов, укрепленных контрольно-пропускных пунктов и патрульных милицейских нарядов. Гражданская война, начавшаяся в 1975 году, израильское вторжение в 1982 году и все возрастающее недовольство правлением христианского меньшинства, итогом которого стал недавний захват друзами и мусульманами-шиитами Западного Бейрута, создали в городе невообразимый хаос. Ни одна политическая фигура или противоборствующая сторона не имели достаточно сил, желания и способностей для восстановления спокойствия. Взрывы, политические убийства и захват заложников стали обыденным явлением.

Джерри Левин оказался очередной жертвой. Джерри и его коллеги из Си-Эн-Эн, разумеется, не раз обсуждали опасность оказаться в заложниках: когда живешь в Бейруте, где почти ежедневно «обостряется ситуация», такая мысль не может не прийти в голову. Но теперь, когда ему в спину уткнулся пистолет, Джерри Левин понял, что недооценивал реальность, — и по-настоящему испугался.

Ему сразу надели повязку на глаза, но когда машина достигла места назначения, Джерри уже мог из-под повязки различать смутные очертания фигур вооруженных людей. Похитители называли его агентом ЦРУ, израильским шпионом, пособником американской внешней политики, направленной на их уничтожение и препятствующей достижению их политических целей. После нескольких часов допросов ему засунули в рот кляп, завернули в рулон толстой бумаги и бросили в кузов грузовика.

Джерри предельно напряг внимание, пытаясь запомнить маршрут. Грузовик выехал из Бейрута и теперь полз по крутым подъемам, постепенно переходящим в высокогорное шоссе; прошло уже около двух с половиной часов. Джерри знал местную топографию: он сообразил, что находится сейчас на северо-западе от Бейрута, в долине Беказ, где-то вблизи ее главного города Баальбека; похитили его, по всей вероятности, воинственно настроенные мусульмане-шииты, ратовавшие за установление в Ливане теократической республики типа иранской. В обоих своих предположениях Джерри оказался прав.

Грузовик остановился; Джерри втащили в какой-то дом и бросили в комнате. Привязав правую руку и ногу Джерри к батарее парового отопления, похитители вышли. Левин остался один и ждал, прислушиваясь.

Он приподнял повязку и мгновенно зажмурился – не от света, повязка не была столь уж плотной, а от обстановки, в которой он оказался. Крошечная комната была совершенно пуста, если не считать брошенного в углу узкого надувного матраца; под потолком виднелось единственное еле заметное оконце. Рука и нога Джерри были прикованы велосипедной цепью, позволявшей разве что сидеть и лежать на левом боку. Джерри подполз к грязной стене и нацарапал на ней чуть видную отметку: день первый.

Последующие дни тянулись монотонной чередой, бесконечной и страшной. Раз в день охранники выводил его в душевую, находившуюся за соседней дверью, — здесь была граница, отделявшая его от внешнего мира; все остальное время он томился в своей комнатушке.

Сначала Джерри заставлял себя думать только о приятном. Он гнал прочь мысли о нынешнем своем положении, вспоминая первую встречу с Сис, ее улыбку, обращенную к нему через весь зал, на роскошном приеме в Алабаме. Он вспоминал свою семью и друзей, составлял по памяти список и составы команд высшей бейсбольной лиги. Три дня он мысленно прокручивал эпизоды всех опер, которые ему довелось слышать, — всех девяносто восьми. Он представлял себе блистательные сцены из любимых спектаклей, перевоплощаясь в их героев – вроде Флористана, политического узника из бетховенского «Фиделио». Прикованный к стене в глубоком подземелье, Флористан пел: «О Боже! Какой невыносимый мрак! Как ужасно безмолвие моей темницы!» В конце арии жена Флоритана, Леонора, приходила, чтобы спасти его. «Я вижу ее. О, ангел! Она ведет меня к свободе и небесной жизни!» Джерри воображал, как вызволить его из ливанского заточения приходит Сис.

Все мысленные блуждания Джерри неизменно заканчивались тюрьмой; лабиринты памяти не могли вывести его за пределы этой комнаты: лязг велосипедной цепи возвращал Джерри к мрачной реальности.

Он стал худеть; спина и левое плечо ныли от неестественной позы, в которой ему приходилось оставаться большую часть времени. Дальше случилось то, что его по-настоящему испугало: он стал разговаривать сам с собой. «Я схожу с ума, — думал Джерри. – Но если не говорит хотя бы с самим собой, то я тем более рехнусь».

А что, если поговорить еще с кем-нибудь? Люди ведь уже несколько тысяч лет общаются с кем-то, кого они называют Богом, и не сходят с ума. Это делали раввины. Это делали священники. И вообще, масса других людей. Может, и ему попробовать?

Нет. Он не имеет прав взывать к Богу, пока не поверит в Него: Джерри не мог беседовать с несуществующим. «Даже если во мне одна миллионная процента сомнений, — размышлял он, — я все равно не должен обращаться к Нему. Но тогда мне придется делать то, что я и боялся – говорить с самим собой. И я точно сойду с ума».

Многие годы Джерри оставался атеистом, вернее, агностиком – такой ему выпал жребий. Еврейское происхождение имело для него скорее культурное, нежели религиозное значение, а к христианству он вообще всегда относился как к чему-то несообразному. Сис была христианкой, и хотя он с должным уважением относился к ее вере, самого ее религия ни в коем мере не привлекала.

Христианство ассоциировалось у Джерри с детскими воспоминаниями о ближайших сельских церквах в Мичигане с их затхлым запахом, выцветшими кружевными салфеточками, со всей этой причудливой американской готикой, имеющей так мало общего с его напряженной городской жизнью. Кроме того, как быть с насилием христиан над евреями, с инквизицией, чудовищными преступлениями, совершаемыми во имя Христа?

Скрючившись на надувном матраце, Джерри пытался как можно точнее восстановить в памяти эпизод из «Братьев Карамазовых» Достоевского, в котором рассказывалось об испанском городе в эпоху Инквизиции. Джерри припомнил, что туда явился Сам Христос и начала проповедовать Евангелие. Великий Инквизитор бросил Христа в темницу, а затем приговорил к сожжению на костре. «С Твоим учением нельзя жить, говорил Инквизитор, это бунт против церкви». Но последовало молчание, и внезапно Инквизитор отпустил Иисуса, разрешив Ему проповедовать все, что Он пожелает, поскольку от слов Его, дескать, все равно ничего не изменится.

Я снова перед выбором, думал Джерри. Верить в Бога или не верить? Отвергнуть Иисуса из-за Его последователей-христиан, извращающих Христово учение, или же принять Его как Сына Божьего – в силу Его «сверхчеловеческой» жизни и учения? Проходили дни; в душе Джерри шла мучительная борьба.

«Я должен был сделать выбор всей моей жизни – обмануться я не имел права. Десять дней я потратил на размышления и 10 апреля 1984 года сделал шаг, как бы перейдя духовный Рубикон, — миг времени, умещающийся в тысячную, в миллионную долю секунды, до которого я был неверующим и после которого стал верить».

Он перешагнул черту, и многое начало обретать для него смысл. К примеру, он всегда считал учение Христа о прощении невероятно устаревшим, занудным и малодушным. Теперь же, в тюремном одиночестве, Джерри понял, что вооруженный бандит всегда жалок, в отличие от человека, смело смотрящего в лицо смерти. Первая его молитва была за Сис и семью. Затем сами собой прозвучали слова: «Боже, прости этих людей, как я прощаю их – ведь не без их участия я пришел к Тебе и Сыну Твоему». Он учился прощать своих врагов, даже когда особенно чувствовал всю меру их ненависти и безжалостности.

Озлобленные и жаждущие мести люди, схватившие его, в действительности исполнили волю Божью; только благодаря своему заточению он устремил взор к Богу. Иначе для чего еще, думал он, немолодому человеку, уже имеющему внуков, нужно было очутиться в Ливане, в крошечной пустой комнате, и, оставшись в одном нижнем белье, томиться прикованным к стенке?

Через несколько месяцев Джерри перевезли в другой дом. Там ему наконец было позволено ходить в душевую без сопровождения. Закончив мыться, он должен был натянуть повязку на глаза и постучать в дверь. Охранники вновь отводили его обратно.

Пролетели весна и лето. Однажды, находясь в своей комнате, Джерри услышал стук в дверь душевой. Террористам, видно, понадобилось увеличить количество заложников для осуществления своих гнусных политических сделок.

В июле Джерри впервые понял, для чего он взят заложником. Перед объективом кинокамеры его заставили прочитать заявление, написанное его похитителями и адресованное директору Си-Эн-Эн Теду Тернеру. От последнего требовалось убедить правительство Соединенных Штатов воздействовать на кувейтское правительство, на предмет освобождения террористов из местных тюрем. «Моя жизнь и свобода, — говорилось в заявлении Джерри, — зависят от жизни и свободы заключенных в Кувейте».

Речь шла о семнадцати мусульманах-шиитах, обвиняемых во взрывах американского и французского посольств в Кувейте в декабре 1983 года, когда шесть человек было убито и восемьдесят ранено. Трех террористов приговорили к смертной казни, остальных – долгим срокам тюремного заключения; некоторые из них находились в родственных отношениях с похитителями Джерри.

Джерри не сомневался, что правительство США никогда не пойдет на подобную сделку. И вот он опять перед выбором. Надо ли пытаться бежать? Уже несколько раз охранники приковывали его довольно небрежно. Не случится ли это опять? Нужно быть готовым к побегу в любой момент.

И вот миг, о котором он долго просил в своих молитвах, настал. В полночь 13 февраля 1985 года ему удалось освободиться от цепей, связать три скрученные в веревку тонкие простыни и вылезти через окно на балкон. Привязав один конец веревки к балконному ограждению, Джерри спустился на землю. Но он не мог даже на секунду позволить себе увериться, что наконец-то обрел свободу. Петляя, он со всех ног ринулся к ближайшему холму, перепрыгивая валуны; сердце его колотилось.

Когда Джерри уже почти достиг подножия холма, яростно залаяла собака, ей стал вторить с десяток других. В темноте раздались голоса, и Джерри бросился ничком под припаркованный рядом грузовик. Вдруг засвистели пули; глаза слепили лучи фонарей. Он решил, что опять попал в руки бандитов.

Но когда Джерри вылез из-под грузовика, то неожиданно для себя увидел не своих похитителей, а солдат сирийской армии. Задыхаясь от волнения, на смеси английского и французского он попытался им все объяснить. Солдаты согласились помочь, и через тридцать шесть часов Джерри, сойдя с трапа самолета во Франкфурте, попал в объятия Сис.

Только потом он узнал, что все эти одиннадцать с половиной месяцев жизнь Сис была целиком посвящена тому, чему он пока только учился. Неотступно молясь за мужа, она совершала поездки на Ближний Восток, страстно призывая к примирению и прощению. В этом ей негласно помогали друзья – христиане, мусульмане и иудеи; один из мусульманских лидеров в Бейруте сказал ей, что никогда еще столько людей разных вероисповеданий не выступали единым фронтом в защиту одного человека.

«По иронии судьбы, — замечает сегодня Джерри Левин, — люди, добивавшиеся моего освобождения, полагали, что защищают безбожника. Откуда им было знать, что скептик за это время сам примирился с Богом? Ныне я убежден, что нет ни одного человека, в глубине души не верящего в Бога. Он всегда с нами, вне зависимости от того, с Ним ли мы или нет».